После

Не спрашивай меня, как это было.
Я не скажу. Не потому, что больно,
а потому что слов таких не знаю,
которыми рассказывают мертвым,
как пахнет хлеб и как скрипит калитка,
когда ее толкаешь не спеша,
и как  холодная во рту вода,
когда напьешься после долгой пыли.

Я не скажу. Не потому, что страшно,
а потому что те, кто это видел,
уже не смотрят так, как мы с тобою, —
они глядят сквозь, словно за стекло,
за которым все кончилось, но длится,
за которым они стоят и машут,
а мы не замечаем.

Я вернулся.
Я здесь стою, в пальто, среди вокзала,
и мне кричат: «С приездом!», «Дай, обниму!»,
а я ищу глазами, где же выход,
и не могу найти. Война внутри
устроена как город без табличек,
где все дома — как братские могилы,
и в каждом дверь, но некуда войти.

И ты не бойся, что я плачу ночью.
Я плачу не от горя — от усталости
быть сильным там, где сила не нужна,
и быть живым, когда вокруг — осколки,
и каждый осколок — это чей-то мальчик,
который не вернется пить чай,
ругаться с матерью и опаздывать на свиданья.

Я не герой.
Я просто тот, кто вышел,
и до сих пор не верит, что он вышел,
и до сих пор вздрагивает, когда
за окнами — салют или трамвайный скрежет,
и до сих пор боится тишины,
потому что в той, другой, большой тишине
остались те, с кем мы уже не спорим,
кого мы уже не обнимем,
кого мы уже никогда,
ни за что,
никак.

Война не там, где стреляют.
Война — это когда ты просыпаешься
и полчаса не можешь вспомнить,
какого это — просто жить,
просто дышать,
просто любить,
просто быть.

И если я молчу — не спрашивай.
Я все сказал.