Гаснущие звёзды

вячеслав  пасенюк
____________________

ГАСНУЩИЕ  ЗВЁЗДЫ
____________________

…когда наступает конец жизни большой звезды, в ней происходит так называемый гравиколлапс, в результате которого возникает сверхплотная плоть - нейтронное нечто, невидимый супердергунчик, испускающий волны, беззвучные вопли, приветы из ниоткуда - это и есть пульсар: СССР, советский строй, социалистический образ жизни, строители визионизма, улавливатели миража, глотатели кошмара, служители пульсара

“...и тишину грызут глаголы”. Владимир Леонович.

…поэзия всегда была, помимо прочего, синонимом обделённости, обездоленности, обойдённости на всеобщем пиру. Сколько среди россыпи имён в мировой поэзии наберётся баловней судьбы, чтобы удача в кулаке и нюх в табаке? Много ли сыщется сытых, купающихся как сыр в масле стихотворцев?

…битые, давленые, травленые, гонимые, унижаемые и уничтожаемые. Бездомье,безденежье, реальное одиночество, неустроенность, неприспособленность. Нищета и поэзия нуждаются одна в другой: стихотворство как средство выживания. Самодовольный успех, установка на благополучие, обеспеченность - что им до стихов? Зачем им ещё и стихи?

…хорошие марки похожи на набоковских бабочек: они пришпилены к конвертам, которые без них не упорхнут и не долетят до месть столь и не столь отдалённых. Сколько ещё лет проскочит, прежде чем слова “конверт” и “почтовая марка” окончательно перейдут в разряд устаревших? Как принято было некогда говорить, нынешнее поколение удостоится сомнительной чести жить при этом факте.

…я пришпилен к своим изданным и неизданным книжкам лет шестьдесят с гаком, а ни они не упорхнули и никуда не долетели, ни я уже никуда не долечу. Тем более что ближайший аэропорт (имени Сергея Прокофьева!) размолот в труху. Оттуда ещё долго никто не взлетит.

…в нашем мире всяк по-своему паломник, но далеко не каждый добирается до святых мест. Не каждый помнит, каким именно святым местам собирался поклониться… Царское Село, Чёрная речка, Мойка… Как и многие, я отметился там, но стал ли от этого Пушкин роднее мне и ближе? Если идти от документа, он моложе меня на сорок лет. Если идти от жизни, он старше меня лет на сто девяносто почти, - как же за ним угнаться? Остаётся только застывать в изумлении, прочитав несколько его строф или страниц…

…Александр Сергеевич! Возвращайтесь к нам - из вашего прошлого, из вашего будущего. Мы обеспечим приличное местечко для ваших новых творений на бессчётных страницах безвестных альманахов, антологий, журналов, в нечистом поле интернетхозяйства. Правда, если они, новые ваши тексты, и вы сами не против войны, а совсем наоборот. Да - и про обломки самовластья тоже ник чему, неактуально, так сказать… В ответ - молчание: спокойное, вольное, роскошное… Замечали, как легко войти в шум, в гам, в сыр-бор застолья и как трудно войти в настоящее молчание?

…даты, даты, сопоставления, подсчёты: математика памяти, верности, долга. Великие имена. Гении. Классики. Обыденная рядовая(а по-своему тоже ведь великая) жизнт давно не числит вас в своём активе: течёт себе и течёт, закрутится, взовьётся ненадолго и опять течёт. Как-то справляется, обходится, осуществляется и без вашего участия. Без оглядки на вас. “Большое видится на расстоянии”? Да так ли? Если отодвинуться очень уж далеко, вообще ни хрена не увидишь, не различишь: одни племена и нашествия. А за ними - чёрные дыры какие-то, провалы совсем уж тёмных времён. С точки зрения вечности мы отсутствуем. Но и для нас она не существует, так что мы квиты. Любой фантик, прутик, комочек пыли есть, а вечности нет в наличии. Для кого тогда наши великие творили и ратоборствовали?

…чем короче список, тем “грубее, весомее, зримее” выглядит каждый в него включённый: эффект увеличительного стекла. Эрнест Хемингуэй: “как хорошо, что нам не приходится убивать звёзды”. А всё-таки мы их убиваем: нашим небрежением, нашим пышным славословием (всё меньше вкладывая душу от годовщины к годовщине), нашим ёрничеством, спекулятивным нтересом и смакованием прежде недоступных фактиков, наконец - нашим забвением, которого мы сами до поры чураемся, но оно нарастает, подминая под себя недосягаемые прежде небеса.

…творившие в девятнадцатом и первой половине двадцатого верили в грядущее, рвались к нему, создавали свои творения во имя него. А мы просто проживаем в этом грядущем: оно наступило, грянуло и не оглушило - наша площадка для массовых игрищ и забав, наш колизейчик.

…литература равнялась небу, небо равнялось жизни, которая равнялась всемирному счастью, космосу, вечности. Теперь жизнь равняется жизни, небо отслоилось и стало почти безвоздушным (бездушным), литература укрылась за фиговым листочком - за иксом, игреком, зетом. За последним - в особенности. Зигзаг обречённости…

…наше творчество - не пересыпание ли медной и никелевой мелочи в тупой надежде, что вот-вот зазвенит золотом и серебром?

…собирались, читали, восклицали, теребя листочки со своими виршами. Литература, её особый мир представлялись нам высокими небесными сферами: вместо Божьего царства - царство божественного Слова. И мы будем расти, подрастать и вырастем настолько, что упрёмся в те самые заветные двери, и они распахнутся для нас… Далее спирало дух, фантазия отказывала. Мы соглашались подождать - лет десять… Прошло шесть раз по столько. И пусть даже пройдёт ещё столько же, нет и не будет для нас Неба, каких-то баснословных Врат… Сомнительно, что и для кого-то вообще они существуют ныне: по-моему, растворились они вместе с мифотворческим ХХ столетием в царской водке того, что мы по наивности называем времени. Да и Времени уже не осталось, а так - песочек, песочек…

…помните (эй, кто-нибудь?) у Евтушенко: “Ну, а его волна рябая швырнула с лодки, и бедняк шептал, бесследно погибая: “Зачем ты так? Зачем ты так?” С каким пронизывающим чувством проговаривалась и эта строфа, и многие другие в шестидесятых, в семидесятых, в мракобесном начале восьмидесятых! всё уже становился круг повторяющих, перекликающихся, всё глуше звучали эти размеры и ритмы, а потом - взрыв, яркая вспышка, перед тем как погаснуть навсегда, насовсем.

…и Бес, и бесы, равно как и Поэт, и поэты, остались в прошлом столетии: их жизненное пространство заполнила и продолжает заполнять до последнего уголочка прибывающая биоэлектронная масса. Живая и неживая одновременно, реальная и виртуальная одномоментно, она набирает объём и вес в геометрической прогрессии, при этом неизменно остаётся плоскостною. Плоская, как блин. Пошлая, как “блин” вместо обсценной смачности.

…напишите-ка на чистом листе три имени навскидочку. Ну, пусть так: Пушкин… Блок… Бродский… Величины! Все трое! А теперь возьмите линеечку, да хоть вот эту, ученическую, и приложите к этим трём вершинам - трём “точкам безумия”, трём взлётам бог знает куда… Как легла линеечка? Ровнёхонько? Взяла кверху? Или по-честному, пусть и с явной неохотой, потянула книзу? Или так возьмите: Достоевский… Булгаков… Пелевин… Прикладываем линеечку… Согласен, нелепое упражнение. Ненаучный подход. А всё же? Да-да, оскудеваем, упрощаемся и уплощаемся. За нас наше доскажет пресловутый ИИ!

…наши гаснущие звёзды. Маяковский хотел быть Маяковским, старался во всём соответствовать сконструированному образу, ибранной форме, а она всегда оказывалась больше его… Блок не хотел быть Блоком, но не мог перестать им быть, и это домучило в конце концов… Есенин стал Есениным, сам не очень-то в это веря, а после, казалось, всё делал, чтобы не только не быть им, но и вообще не быть…
Цветаева выбросила себя из “Вечернего альбома”, выпрыгнула из окна своей юности и больше уже не приземлялась: она и умерла в воздухе, оттолкнув от себя землю; приземляли её другие… Мандельштам выдвигался сам из себя, вроде подзорной трубы(самого его больше привлекал микроскоп), с каждым разом уплотняясь, обретая новую степень резкости, выпуклости; он менялся, не меняясь, пока его не разменяли ушлые современники… Пастернак спохватился и попытался переписать свои первые книги, упорядочить своё начало, восстановить хоть какую-то логику, может быть, подогнать себя под тот ответ, что складывался к концу тридцатых…
Боже мой, как же они рвали себя на части, кромсали по живому: “Из себя и то готов достать печёнку: мне не жалко, дорогая, ешь!” Вырваться за край слова, вбежать по строке в жизнь иную - изумительную,вразумительную… Но, оказывается, для этого надо выбраться из своего времени, своей судьбы, своей кожи…

…золотой век нашей поэзии; серебряный; бронзовый; пластиковый? Характерная черта нынешнего периода - отсутствие эха… Жужжим, гудим, создаём звуковой фон, на котором, по идее, должен бы кто-нибудь прогреметь. “Нас мало, нас, может быть, четверо…” Наши “четверо” никак не проявляются. И не проявятся уже? А так и будет: невнятный гул… Неслыханная простота не ересью оказывается, а неслыханной постнотой. Густо покрытая значками плоскость страницы, словно бы мухами засиженная…

…где-то между птеродактилями и дактилями маячит восемнадцатый век. В широком смысле ни его для нас, ни нас для него нет: мы на него не ссылаемся, к нему не взываем, не апеллируем, не обращаемся, в рассуждениях от него не отталкиваемся… Жутко об этом заикаться даже, но не то же ли самое на наших глазах происходит с веком девятнадцатым? Имена… названия… цитаты… фишки… бренды… лейблы… Кто-то ещё доигрывает сугубо филологические игры, а целое великое (последнее надёжное, обнадёживающее) столетие распадается, размывается, и никакие экранизации не способны затормозить процесс.

…стали охотнее читать не их, великих, а - про них: того зачислят в некрофилы, другого - в вурдалаки, эту разоблачат как лесбиянку, ту - как клептоманку. Быть неизвращённым становится предосудительно…

…наверное, радостно (всё-таки!) было быть Пушкиным в начале позапрошлого века: какие дружбы! какая любовь! какие надежды и какое отчаяние!.. Страшно, даже невыносимо было бы быть Пушкиным в начале века нынешнего. Невозможно представить его среди нас на пятом году того, что происходит…

…поодиночке стараемся не ходить - норовим скопом, гуртом. Да и дороги наши какие-то не те: звёзды над нами не разговаривают, окрестные пустыри богу не внемлют. Мёртвые стихи живых людей. Сжигать их не принято. Это на “Мёртвые души” автор дважды покушался, не желая, страшась нашей встречи с беспредельным своим творением: то ли мы, прочитав, могли в соляной столп обратиться, то ли нечто ангельское в нас пробиться должно было… Зря он опасался: переоценил нашу уязвимость, недооценил нашу толстокожесть…

…словесность, опустившаяся до самой себя. Абзац абзаца. Странновато звучит нынче цитата из прозы незабвенного Юрия Казакова: “И звучат в нас и вне нас гул, бормотанье, дружба, любовь, и музыка ликует, уравновешивает своей стройностью хаос: “Хотят ли русские войны?” Нет-нет, русские хотят танцевать перед тем, как уйти в море…”   
 
…где гении, там сгустки времени, материи, крови, веры в победу над гибелью. Где гении? Жизнь перестала быть свершением: расточилась, распалась, расползлась, разбежалась на миллиарды ртутных шариков. Кому под силу охватить, ухватить, преподнести?

Василий Шукшин: “Глаз человеческий должен  отдохнуть после беспощадного дневного света, душа человеческая должна успокоиться от скверны малых дневных дел, разум должен породить мысль, что на земле на этой хорошо бы жить босиком, в просторной рубахе - шагать по ней из конца в конец… И даже ложиться в неё не так уж страшно. Свет этот, мягкий,тёплый, доступен, наверное, и покойным в земле”.