Капитанская дочка

 По одноимённому роману Александра Пушкина.

Я с детства был под пристальным надзором.
Мой батюшка Андрей Кузьмич Гринёв
В отставку вышел будучи майором,
Ко мне был справедлив, но и суров.

И матушка Авдотья Львовна рада,
Что я сержантом был зачислен в полк:
– Учиться грамоте, Петруша, надо.
Тогда с тебя, глядишь, и выйдет толк.

И вот отец сказал: “Пора Петруше!
Пошёл ему семнадцатый годок.
Чем вольничать, пусть в гвардии послужит
И пороху понюхает сынок”!

Дал в Оренбург письмо мне именное:
– Там служит генерал, товарищ мой.
Ты береги честь смолоду! Усвоил? –
Надев тулуп, я шубу взял с собой.

В кибитку сел Савелий, мой стремянный,
Чтоб быть в дороге рядышком со мной.
Отправился на службу утром ранним,
Увидел вскоре я Симбирск ночной.

Остановились мы в трактире чайном,
С утра ямщик стал вещи покупать.
Вошёл я в биллиардную случайно,
Там барин, лет примерно тридцать пять.

Мне предложил сыграть с ним: “Ротмистр Зурин”!
Я руку протянул ему в ответ
И отказался вслед. Он был нахмурен,
Но пригласил радушно на обед.

Тут согласился я с большой охотой.
Когда мы с ним сидели за столом,
Рассказывал про службу анекдоты
И стал меня учить играть потом.

Стал объяснять всё это за обедом,
Чтоб я игру освоил поскорей.
Мне предложил играть на деньги следом,
Под вечер проиграл я сто рублей.

Савелий, как узнал, всплеснул руками.
Я крикнул: “Прогоню тебя взашей”!
Он поражён моими был словами,
Пошёл запряг немедля лошадей.

Я извинился перед ним в дороге:
– Прости меня, Савелий. Виноват. –
Он поворчал и сделал вздох глубокий:
– Оставил одного и сам не рад. –

Я млел, как будто с плеч свалили ношу,
Пообещал не поступать так впредь.
Поднявшись, ветер стал сметать порошу.
Как нам в пургу на станцию успеть?

Снег повалил и лошади враз стали.
Беда – дороги нет и мгла кругом.
Как ехать? Разберёшься тут едва ли.
Вдруг видим – человек идёт пешком.

Стал бодро подвигаться нам навстречу.
“Гей, добрый человек”! – кричим вдвоём:
“Спаси нас”! – “Тут деревня недалече”! –
Кричит он нам: “Езжайте прямиком”!

Кибитка подвигалась очень тихо,
Но вскоре вдруг наткнулась на забор.
Господь помог, мы не хлебнули лиха,
Приехали на постоялый двор.

Пурга ещё мела, но с меньшей силой.
Хозяин встретил прямо у ворот,
Провёл нас в горницу. Тепло манило.
Казак нам сразу чаю подаёт.

Спросил я у него: “А где вожатый”?
“Здесь, ваше благородие. Я здесь”! –
Мне голос сверху. Глянул на полати.
Там с бородой мужик сияет весь.

Я пригласил его на чай радушно.
Вожатый слез с полатей, сел за стол:
– Мне, барин, что-нибудь покрепче нужно.
Стакан вина как раз бы подошёл.

Исполнил просьбу я его с охотой.
Поднёс ему хозяин штоф с вином:
– Опять у нас казак чернобородый!
Отколе Бог принёс тебя в наш дом? –

Мигнул ему вожатый мой с усмешкой:
– Летал вчера в соседский огород.
Ты наливай вина, казак, не мешкай.
Глядишь, и попадья к тебе придёт!

“Как поп в гостях, так черти на погосте”! –
Хозяин продолжает разговор.
Бродяга возразил: “Узнают гости!
Молчи и за спину заткни топор”!

При сих словах поднял стакан вожатый,
Всё выпив, поклонился мне потом,
Проворно воротился на полати.
И вся изба уснула крепким сном.

Проснувшись утром, я увидел солнце,
Снег серебрился яркой пеленой.
Смотрю – от холода вожатый жмётся,
Вручил спасителю тулупчик свой.

Он запахнул тулупчик у калитки:
– Я, ваше благородие, польщён! –
Нас проводил любезно до кибитки,
Отвесив на прощание поклон.

Приехав, я явился к генералу.
Увидел старика преклонных лет,
Седого и в мундире полинялом,
Подал ему от батюшки пакет.

Читая вслух письмо, он стал сердиться:
– Твой батюшка советует тебя
Держать всегда в ежовых рукавицах.
Всё будет сделано, видать судьба.

– К Миронову поедешь, на границу,
В отдельный Белогорский гарнизон.
Там дисциплине будешь ты учиться. –
Так с местом службы был вопрос решён.

 Мы ехали по берегу крутому.
– Савелий, где же крепость? – “Вон видна!
Вдали вон избы, крытые соломой”! –
Ответил мне ямщик: “Да вот она”!

С надеждою я въехал в деревушку,
Увидеть ожидая бастион.
Заметив у ворот лишь только пушку,
Был этим чрезвычайно удивлён.

Нашли мы вскоре домик капитана
Близ деревянной церкви небольшой.
Никто меня не встретил – как-то странно.
Пошёл я в сени, дверь толкнул рукой.

В передней ветеран мундир свой чинит:
– Входите, батюшка, смелее в дом. –
Вошёл я в комнату, глянь – шкаф старинный,
Диплом военный в рамке за стеклом.

Сидит старушка в зимней телогрейке,
Разматывая нитки второпях,
Которые дед держит на скамейке,
Распялив аккуратно на руках.

Спросила: “Что вам, батюшка, угодно”?
Узнав о назначении моём,
Она всё объяснила мне охотно,
Решив с урядником вопрос с жильём.

“Петра Гринёва отведи к Семёну”!
Так встал с Савелием я на постой.
Лёг сразу спать, вздыхая сокрушённо:
“Вся молодость пройдёт в степи глухой”!

А поутру я прямо на пороге
Столкнулся с офицером молодым,
Довольно смуглым, с ростом невысоким,
Отменно некрасивым, но живым.

Мне описал семейство капитана,
Я улыбался Швабрину в ответ.
Но тут увидели мы ветерана,
Он звал нас к капитанше на обед.

Остановились на подходе к дому,
Заметив коменданта и солдат.
Ко мне он обратился как к родному,
Сказав, что видеть на обеде рад.

Нас Василиса встретила радушно,
Уже с Палашкой накрывала стол:
– Позвать Ивана Кузьмича нам нужно.
Скажи, Палашка, чтоб быстрее шёл!

Спросила у неё: “Да где же Маша”?
Тут девушка вступила на порог,
Румяная, что даже солнца краше.
Такой представить я её не мог.

Мне Швабрин Машу описал тупицей,
Смотрю – она умело шьёт кафтан.
А на столе в тарелках борщ дымится.
Вот, наконец, явился капитан.

“Солдат всё учишь? Это бесполезно.
Молитву дома лучше бы прочёл”! –
Хозяйка мужа встретила любезно,
Радушно пригласила всех за стол.

Меня расспрашивала за обедом
Всё про родителей и отчий дом.
Узнав про триста душ крестьян, мне следом
Сказала: “Мы по-скромному живём”.

“У нас одна Палашка, слава Богу.
Да вот, мой батюшка, одна беда:
Приданого у Маши никакого,
Останется так в девках навсегда”.

Мария покраснела виновато,
В тарелку слёзы капают из глаз.
Я понял: изменить мне что-то надо,
Чтоб разговор переменить у нас.

Сказал им совершенную нелепость,
Придумал про киргизов сущий бред:
Что собираются напасть на крепость.
Тут ухмыльнулся комендант в ответ.

Сказал, что им тогда устроит встречу.
Мы дружно встали все из-за стола.
Я к Швабрину пошёл, провёл с ним вечер.
Так в крепости неделя и прошла.

Со службой было всё вполне понятно,
Я в офицеры был произведён.
Жить стало в крепости уже приятно,
Мне стал родным по сути гарнизон.

К литературе ожила охота,
В неё я окунулся с головой.
Читал и упражнялся в переводах
И в сочинении стихов порой.

Однажды посвятил стихи Марии,
Их Швабрин прочитал и смял листок:
– Ей не нужны стихи, они плохие,
Ты подарил бы пару ей серёг. –

– Мерзавец! – крикнул я, – ты лжёшь бесстыдно! –
В тот миг был растерзать его готов.
Он, побледнев, оскалился ехидно.
Был вызван на дуэль я в семь часов.

Мы с ним к реке спустились по тропинке
И обнажили шпаги в тот же миг.
Не мешкая сцепились в поединке,
Вдруг за моей спиной раздался крик.

Я оглянулся – вниз сбегал Савелий.
И в этот миг меня кольнуло в грудь.
Упал и чувств лишился на дуэли,
Ямщик руками лишь успел всплеснуть.

Очнулся в горнице я на кровати.
Стоит ямщик со свечкою в руках.
Дверь отворилась, слышу голос сзади:
“Как он”? Мария встала в двух шагах.

Спросил я шёпотом: “Кто здесь? а где я”?
Мария улыбнулась мне тепло.
Савелий ахнул, радостно глазея:
“Опомнился! Пять суток уж прошло”!

Какое счастье в доме капитана
Мне было слышать Машин голосок.
Тепло её рук грело постоянно,
Однажды чувства я сдержать не смог.

Прильнул к её рукам, облив слезами:
– Прошу, Мария, будь моей женой! –
Она коснулась губ моих губами:
– Вы, Пётр, ещё в опасности большой! –

Так окрылил меня тот день минувший,
Что я был им наполнен до краёв.
Мне час от часу становилось лучше,
Я через месяц был почти здоров.

Она призналась в склонности сердечной.
Не будет ли от батюшки преград?
Я, чтоб не мучиться вопросом вечно,
Послал ему письмо, чему был рад.

Со Швабриным я помирился вскоре.
Он мне признался в том, что виноват,
Просил меня забыть об этой ссоре.
Таков был поединка результат.

Вот так вот ссора завершилась миром.
Наполненный заботой и теплом,
Я перебрался на мою квартиру.
А тут ямщик ко мне пришёл с письмом.

Стал вслух читать письмо: “Какой ты воин?
Хотя имеешь офицерский чин,
Носить ещё ты шпагу недостоин.
Забыл, что ты у матушки один”?

“Кто на меня просил писать доносы”? –
Я грозно посмотрел на ямщика.
В глазах Савелия блеснули слёзы:
– Да пусть отсохнет у меня рука! –

Письмо Савелий вынул из кармана,
Прочёл: “Тебе не стыдно, старый пёс,
Скрывать проказы сына постоянно?
Мне посторонний обо всём донёс”.

Мне сразу стало совершенно ясно,
Что у Савелия душа чиста
И оскорбил я ямщика напрасно.
Кто о дуэли доложил тогда?

Душа сжимается в комок от боли.
Узнав, Мария побледнела враз:
– Мне не судьба... Во всём Господня воля! –
Мой дух упал, я сник в тот самый час.

Вдруг вызвал капитан и запер двери,
Сидели Швабрин и поручик дед.
Нам объявил: “Должны принять мы меры!
Никто не должен знать про наш секрет”!

“К нам шайка Емельяна Пугачёва
Степями двигается напрямик.
Заприте все ворота на засовы.
Всех грабит, убивает бунтовщик”.

“Совместно учредите караулы,
Удвойте в крепости ночной дозор.
Чтоб все по ноздри горя не хлебнули,
Раскольник должен получить отпор”!

Он знал: жена узнает непременно.
Так и случилось, что не в первый раз.
Весть разнеслась по крепости мгновенно
И подготовка к битве началась.

Вдруг Василиса к нам явилась бледной,
От дикой новости слова дрожат.
Узнали мы, что в крепости соседней
Раскольник перевесил всех солдат.

“Отправим в Оренбург всех женщин наших”! –
Решил Миронов: “Им дадим конвой”.
Сказал жене: “Готовь в дорогу Машу”!
Она ему: “Я остаюсь с тобой”!

Простился я с Марией на рассвете,
Поцеловав, прижал её к себе:
– Ты самая желанная на свете!
Мои молитвы будут о тебе!

Но выехать Мария не успела –
Под утро крепость окружил злодей.
Примчал ко мне поручик: “Плохо дело!
Ждёт капитан, пойдёмте поскорей”!

Настолько был я новостью расстроен,
Что не заметил, как пришёл на вал.
Расхаживал Миронов перед строем:
– Ну, детушки мои, наш час настал!

Я жаждал той решительной минуты,
Был растерзать мятежников готов.
В ложбине с копьями столпились люди,
Средь них был на коне сам Пугачёв.

Как вдруг раздался дикий визг и крики.
Они бежали к крепости бегом.
Вот, наконец, настал момент великий –
Мы встретили мятежников огнём.

Вслед комендант махнул рукой: “За мною”!
С поручиком я бросился за ним.
На вылазку рванулись только трое,
Весь гарнизон остался недвижим.

Мятежники ворвались в крепость с криком,
Без боя бросил ружья гарнизон.
Схватив, нас всех троих связали мигом,
На площадь повели. Там ждал нас он.

Сидел он в кресле на крылечке дома,
Кафтан казацкий красный был на нём.
Как странно – мне лицо его знакомо.
Священник у крыльца стоял с крестом.

Казалось – умолял его: “Не надо!
Помилуй, офицеров пожалей”!
“Кто комендант”? – он нас окинул взглядом.
На виселицу пальцем ткнул злодей.

Успел Миронов крикнуть Пугачёву:
– Ты самозванец, мой тебе ответ! –
Поручик повторил всё слово в слово,
За комендантом был повешен вслед.

Тут я увидел Швабрина в кафтане,
Он что-то на ухо шепнул ему.
Я стал читать молитву, как в тумане.
Раздался крик, в чём дело не пойму.

Ямщик лежал в ногах у лиходея:
– Ты отпусти его, отец родной!
Получишь выкуп, ты не пожалеешь! –
Подумав, Пугачёв дал знак рукой.

И протянул мне жилистую руку.
Но я застыл. Он руку опустил:
– В себя прийти не может от испуга.
Поднять его! Он выбился из сил. –

Так дали мне свободу. Но какую?
Да разве я представить это мог?
Вдруг Василису полностью нагую
Злодеи вытащили за порог.

“Мой ясный свет, Иван Кузьмич мне нужен”! –
Кричала бедная старушка им.
Как вдруг, взглянув, она узнала мужа:
– Что, душегубы, сделали вы с ним?

“Унять”! Приказ был выполнен мгновенно:
Её ударил саблей в грудь казак.
Она упала мёртвой на ступени.
Злодей уехал, взяв с собой служак.

Я в дом вошёл и громко крикнул: “Маша”!
От страшных дум трещала голова.
Как вдруг из шкафа вылезла Палаша,
Сказала мне, что барышня жива.

Что спрятана она у Акулины.
Вскричал я с ужасом: “О, Боже мой!
Там Пугачёв пирует и старшины”!
Я к попадье бегом, она за мной.

Столкнулись с ней, когда вбежали в сени.
Хозяйка поделилась всем сполна.
В одном осталось мне лишь утешенье,
Что за перегородкой спит она.

Простившись, успокоился немного,
Пошёл я на квартиру прямиком.
Меня Савелий встретил у порога:
– Господь помог, живым вернулся в дом!

– Узнал ли ты, мой сударь, атамана? –
– Нет, не узнал; а кто же он такой? –
– Как, батюшка? Забыл, как демон пьяный
В то утро выманил тулупчик твой? –

Я изумился. Стало мне понятно.
Мгновенно ноги к полу приросли.
С лихвой всё возвращается обратно:
Тулуп меня избавил от петли.

Я пребывал в раздумьях безутешных.
Как вдруг один казак пришёл за мной:
“Ждёт государь”! Отправился поспешно
За ним, так и не справившись с тоской.

У дома тело комендантши бедной
Ещё ничком валялось под крыльцом.
Унять пытался в теле дрожь – но тщетно,
Увидев Пугачёва за столом.

С ним десять казаков в цветном наряде
Сидят, разгорячённые вином.
– А, ваше благородие, как кстати!
Добро пожаловать! – Я сел молчком.

Сосед мой, молодой казак чубатый,
Налил стакан мне красного вина.
Не стал я пить его, тоской объятый.
Моя душа была потрясена.

Все обсуждали будущие планы,
Как к Оренбургу двинуться в поход.
Всё это выглядело очень странно.
Ведь знали – там их виселица ждёт.

Сказал им Пугачёв за разговором:
– Затянем песню на грядущий сон! –
Сосед запел, все подхватили хором.
Всем этим был я крайне удручён.

Все разошлись, простившись с атаманом.
Хотел и я уже идти домой.
Но Пугачёв спросил: “Куда так рано?
Хочу я переговорить с тобой”.

– Ты мне услугу оказал недавно.
Служить ли мне ты обещаешь впредь? –
Всё это было слышать мне забавно.
Сказать об этом – значит умереть.

Решил с ним откровенно объясниться,
Сказал, что я дворовый дворянин,
На верность присягал императрице,
Мне свят и дорог офицерский чин.

Так это поразило Пугачёва –
Он даже встрепенулся невзначай:
– Ступай! Моё тебе такое слово.
На все четыре стороны ступай!

Я, наконец, оставил атамана.
Вернулся с новостью домой назад.
Ямщик обрадовался несказанно:
– Чуть свет пойдём куда глаза глядят!

Проснувшись утром, я пришёл на площадь.
У дома там – солдаты под ружьём,
А под уздцы урядник держит лошадь.
Знамёна развеваются кругом.

Поставлены семь пушек на лафеты.
Все жители столпились у дверей
И ожиданием царя согреты.
Вот, наконец, он вышел из сеней.

С ним были Швабрин и казак с усами.
Он поздоровался со всей толпой.
Казак ему подал мешок с деньгами.
Царь пригоршню монет метнул рукой.

Народ стал с криком подбирать монеты.
Меня увидев, царь позвал к себе:
– Пусть генерал меня с любовью встретит,
А то висеть он будет на столбе!

Вслед обратился Пугачёв к народу:
– Теперь возглавит Швабрин гарнизон! –
Не ожидал такого я исхода.
Что с Машей будет? Ведь мерзавец он!

Тут Пугачёв вскочил в седло проворно.
К нему приблизился Савелий мой
И лист бумаги протянул покорно:
– Прочти! Тебе принёс я список свой!

Правитель подозвал к себе капрала,
Тот стал читать всё это по складам:
– Мундир на семь рублей. Два одеяла
Украли казаки. И стыд, и срам! –

Савелий крякнул тут: “Читай, голубчик,
Вот этот длинный список до конца,
Про лисью шубу ту и тот тулупчик,
Что враз обманом сняли с молодца”!

Вскричал тут гневно Пугачёв: “Довольно!
Их обобрали – экая беда?”
– Как скажешь, человек я подневольный, –
Сказал ямщик, – оплатит кто тогда?

Но Пугачёв уже не слышал это,
Со Швабриным покинул крепость враз.
Савелий ждал на площади ответа,
Смотрел, как шайка в степи подалась.

А я простился в комнате с Марией,
Но слов она не слышала в бреду.
Пошёл с Савелием в края иные,
Слезами умываясь на ходу.

Как вдруг за крепостью догнал нас всадник:
– Царь дарит вам тулупчик и коня!
Полтину потерял, – вздохнул урядник, –
Я виноват! Простите вы меня!

Он мне подал поводья добродушно,
Обратно в крепость двинулся пешком.
Всё было очень кстати, что нам нужно.
Мы с ямщиком поехали верхом.

Спешили в Оренбург мы не напрасно.
Я сходу коменданту рассказал
Об этом происшествии ужасном.
Был глубоко растроган генерал.

– Что будет с капитанской дочкой Машей?
Мне жалко абсолютно всех – до слёз.
Сегодня в полдень на совете нашем
Мы обязательно решим вопрос.

Надежды на удачу возлагая,
Не преминул явиться на совет.
Когда всем разнесли по чашке чаю,
То встал вопрос: нам наступать иль нет?

Я встал, ответил: “Да”! Поднялся ропот.
Как будто ерунду им произнёс.
Средь них пронёсся возмущённый шёпот.
Услышал явственно: “Молокосос”!

“Нам лучше в обороне ждать осады”! –
Звучало в зале много голосов.
Так был вопрос решён. Я от досады
Был растерзать чиновников готов.

Буквально не прошло и полнедели
Осада Оренбурга началась.
Все жители столь бедствий претерпели,
Что даже страшно вспоминать сейчас.

Однажды в стычке я сошёлся близко
С урядником, знакомым казаком.
Он шапку снял: “Вот, барин, вам записка”!
Вот так вернулся в город я с письмом.

В нём Маша пишет: “Швабрин принуждает
Меня, Пётр, выйти замуж за него.
Спасите вы меня от негодяя!
Нет у меня вас ближе никого”!

Направившись в дом коменданта сходу,
Влетел я к генералу в кабинет:
– Вы прикажите взять сейчас мне роту,
Очистить крепость и спасти от бед!

Не согласился генерал со мною:
– Да ничего не станется ведь с ней! –
Я поражён был чёрствостью такою.
Вдруг мысль мелькнула в голове моей.

“Спасу Марию я любой ценою”:
Сказал ямщик, услышав обо всём:
– Чтоб я сидел за каменной стеною?
Пойду я за тобою хоть пешком”!

Он сел на тощую хромою клячу,
Я следом сел на своего коня.
Галопом мчусь. Савелий чуть не плачет:
– Потише, сударь, подожди меня!

Как только мы подъехали к оврагам,
А там с дубинами пять мужиков.
Скрутили враз. Не помогла мне шпага.
Зато в избушке встретил Пугачёв.

– Что, ваше благородие, стемнело?
Зачем тебя принёс Бог в час ночной? –
Сказал ему, что ехал я по делу.
Он всем старшинам сделал знак рукой.

Остались в комнате лишь только двое.
Он успокоил: “Говори при них”!
Спросил: “А что за дело-то такое”?
– Избавить сироту от псов твоих! –

– Кто лает на неё? И кто позволил?
Как он посмел? Скажи, кто этот пёс? –
– Пёс Швабрин держит девушку в неволе! –
– Я проучу его! Решу вопрос! –

Я вслед: “Благодарю тебя особо
И за коня, и за тулупчик твой”!
Он подмигнул: “Кто для тебя зазноба”?
– Моя невеста стала сиротой! –

– Твоя невеста! Да тебя мы женим! –
Хозяйка скатертью накрыла стол.
Сидели долго, ужин был отменный.
Затем казак меня в сарай отвёл.

Так был наполнен чувствами с избытком,
Что утром сладко млел: “Господь помог”!
Велел мне Пугачёв с ним сесть в кибитку,
Савелий мой вскочил на облучок.

Кибитка вскоре въехала в ворота.
Нас Швабрин встретил. Не поймёт никак.
Не ожидал такого поворота.
Мне руку протянул: “Давно бы так”!

Я отвернулся, будто в грудь кольнуло.
А Пугачёв спросил его в упор:
– Ты держишь девушку под караулом?
А я её не видел до сих пор. –

– Она больна... она лежит в светлице. –
– Веди ж меня к ней, он пойдёт со мной! –
Изменник побледнел, ступить боится.
Тут Пугачёв сам дверь открыл ногой.

Я обмер. Маша, бледная, худая,
Сидела на полу с мольбой в глазах.
Меня увидев, вскрикнула, вставая,
С усердною молитвой на устах.

Всё сжалось у меня внутри от боли.
Молил о помощи у всех богов.
“Голубушка, тебе дарую волю!
Я государь”! – сказал ей Пугачёв.

Явилась к ней спасительная сила!
Мария удержалась на ногах.
Вбежав, Палаша Машу подхватила,
За ней ухаживая второпях.

Когда втроём мы вышли из светлицы,
Сказал мне: “Не послать ли за попом.
Ведь выручил ты красную девицу.
Согласен посажённым быть отцом”!

Случилось то, что ждал я постоянно.
Тут Швабрин крикнул: “Скажет гарнизон,
Что эта девушка дочь капитана,
Который был на площади казнён”!

“Что это”? – на меня взглянул он гневно.
“Сам рассуди ты”, – я ему в ответ, –
“Была бы участь девушки плачевна.
Узнав, загрызли – это не секрет”.

“Да, пьяницы мои на всё способны” –
Он мне сказал с улыбкою смешной.
“Послушай, говорить мне неудобно”, –
Продолжил я, – “ты благодетель мой”.

“Ты отпусти меня-то с сиротою,
Куда нам светлый путь укажет Бог.
А мы, чтоб ни случилось бы с тобою,
Молить мы Бога будем, чтоб помог”!

“Добро! Вези её куда ты хочешь”! –
Был очень тронут этим Пугачёв.
– А чтобы был союз семейный прочен,
Дай только Бог совет вам да любовь! –

Бог разогнал все тучи, все ненастья.
Расстался очень дружески я с ним.
В пути мы с Машей плакали от счастья,
Для нас был каждый миг неповторим.

Вдруг окружили нас в пути гусары.
Вдали виднелся постоялый двор.
“Эй, выходи”! – сказал мне вахмистр ярый.
Привёл меня в трактир. А там – майор.

Я Зурина узнал: “Ба! Ты ли это”?
– Ба, Пётр! Откуда ты? Здорово, брат!
Не хочешь ли со мною пообедать?
Как видеть я тебя, дружище, рад!

– Ты прикажи мне отвести квартиру.
В кибитке дочь Миронова со мной. –
Он сразу быстро вышел из трактира.
Распорядившись, взял меня домой.

Узнав про всё, сказал мне без бравады:
– На ней, дружище, женишься потом.
Ты оставайся у меня в отряде.
Её домой отправишь с ямщиком.

Решил последовать его совету.
Святой долг чести требовал того.
Но как Савелию сказать об этом,
Чтоб он меня оставил одного?

Сказал ему: “Не буду я спокоен,
Когда поедет Маша без тебя.
Ты заслужил! Ты этого достоин!
Ты всё, Савелий, делаешь любя”!

– Ин быть по-твоему, – старик был тронут, –
Исполнить всё я буду только рад! –
Мне медлить больше не было резона –
В степь уходил из города отряд.

Обняв, расстался тут же я с Марией,
Ей дав письмо к родителям моим.
Хоть мучили предчувствия плохие,
Доволен был решением своим.

Однажды в деревушке камышовой,
Где осадила наш отряд весна,
Узнали о поимке Пугачёва.
Вот так для нас закончилась война.

Я, как ребёнок, радовался чуду:
Увидеть вскоре Машеньку опять.
Мне Зурин отпуск дал, и в ту минуту
Пришёл приказ меня арестовать.

В Казань отправили под караулом.
Простился Зурин дружески со мной.
Как будто в грудь меня опять кольнуло:
Когда увижусь Маша я с тобой?

Меня допросы ждали, но какие?
А если я и виноват, то в чём?
Молитвы сладость я вкусив впервые,
Уснул в конурке тёмной крепким сном.

А поутру солдаты сон прервали
И привели меня в служебный дом.
Втолкнули в дверь. Я очутился в зале.
Сидели двое судей за столом.

Один спросил: “Не сын ли я Гринёва”?
Ответ услышав, возмутился он:
Как мог войти я в службу к Пугачёву,
Каким путём был им употреблён?

“Не мог принять его я поручений”! –
Я был взбешён. А он спросил опять:
– А лошадь, шубу и полтину денег,
Как ты от самозванца смог принять?

– Как Оренбург покинул самовольно,
Поехал с Пугачёвым в гарнизон,
Провёл с ним время в пиршестве застольном? –
Я глубоко был этим оскорблён.

Он снова вопросил меня сурово:
– Что скажешь в оправдание своё? –
Я не сказал о Маше им ни слова –
К ответу все потребуют её.

Замялся я, собою не владея.
Потребовал доносчика судья.
Велел позвать “вчерашнего” злодея.
Тут сразу замерла душа моя.

Вошёл в дверь Швабрин и ехидным тоном
Подробно судьям рассказал о том,
Как я у Пугачёва был шпионом,
Передавал известия о всём.

Я слушал молча, был одним доволен,
Что имя Маши он не произнёс.
С тех пор держали там меня в неволе,
Не вызывая больше на допрос.

Помиловала всё ж императрица,
Сослать меня в Сибирь велела враз.
Как всё узнал, стал батюшка сердиться:
– Такого не было в роду у нас!

Мария догадалась в чём тут дело:
Что на суде я оправдаться мог.
“Я еду в Петербург”, – сказала смело, –
“Мне обязательно поможет Бог”!

Ямщик, Палаша и Мария вскоре
Приехали днём в Царское Село.
Остановились в небольшом подворье.
Здесь с Машей чудо и произошло.

С утра она направилась в сад прямо
И радовалась солнечным лучам.
Сидевшая там на скамейке дама,
Вдруг обратилась к ней: “Вы по делам”?

– Я с просьбой к государыне одною,
Я дочь Миронова, я сирота. –
– А я бываю при дворе, не скрою.
Я вам смогу помочь. В чём просьба та? –

Бумагу Маша, вынув из кармана,
Ей подала с надеждою большой.
– Вы за Гринёва просите? Как странно.
Он вредный негодяй, да и какой! –

– Неправда! Он им не сказал ни слова,
Что делал это для меня одной!
Явился тотчас в шайку Пугачёва
И спас меня, увёз к себе домой. –

– Не уходите, ждите здесь ответа! –
Она ушла. И через пять минут
Подъехала придворная карета:
– Вас к государыне уже зовут!

Когда увидела императрицу,
Узнала Маша в ней ту даму враз,
Услышав: “Свёкор сыном пусть гордится”!
И до сих пор её письмо у нас.

Присутствовал при казни Пугачёва.
Злодей был плотно окружён толпой.
Меня узнав, не произнёс ни слова,
По-дружески кивнув мне головой.

То самое письмо Екатерины
Хранится свято в рамке под стеклом.
В нём славят доблесть дочери и сына,
Что чтят отца и мать, и отчий дом.