А с виду они хорошие...

А с виду они «хорошие».
Как будто из глянца, из прозы Чехова.
В их речи – ни грамма фальши, ни крошева,
Лишь бархат и мёд, и патока.
Они говорят тебе: «Солнышко, как же ты?
Устала, поди? Заездилась?
Ты только держись, моя милая, каждая
Из нас – это крепость и данность».

Они принесут тебе плед, если холодно,
Нальют тебе чаю с бергамотом и мятою.
И будут смотреть так сочувственно, молодо,
Глазами с хрустальною радужкой клятою.
Они – как иконы, как фрески в соборе,
Как первый, нетронутый снег на асфальте.
Ты веришь им. Ты растворяешься в хоре
Их правильных слов, их елейного «хватит».

А после, когда ты уходишь, ссутулившись,
С их чаем внутри, согревающим рёбра,
Они запирают замок, улыбнувшись,
И яд вытекает из каждого слова.
«Ну видела? Просто ходячая драма.
Всё ноет, всё жалуется, всё ей не эдак.
Такая пустая, упрямая дама,
Из тех, кто цепляется за своих предков».

Их «хорошее» – это костюм из парчи,
Надетый на тело из гнили и глины.
Они – виртуозные лжецы, палачи,
Что рубят не шею, а сразу полжизни.
Они – это поле с табличкой «цветы»,
А ступишь – и ноги увязнут в трясине.
Они говорят тебе «мы», говорят тебе «ты»,
А в мыслях сжигают тебя в керосине.

Их дружба – как в банке консервный паук,
Залитый прозрачным, густым маринадом.
Ты думаешь – сладость, а это – испуг,
И сотни стеклянных глаз смотрят из ада.
Они так красивы, так выточен профиль,
Так ровно наложенный тон на запястья.
Они – твой личный, персональный Мефистофель,
Что дарит поддельное, хрупкое счастье.

А с виду они «хорошие». Просто до дрожи.
До тошноты. До ожога на коже.
И ты им киваешь, и думаешь: «Боже,
когда же я стану такой , как они, тоже?»
Или нет.
«Когда же я, Господи, стану не хуже?»

Но просто уйду.
И оставлю их ужин.
Их правильный мир.
Их фарфоровый, узкий.
Где даже любовь –
на искусственном русском....