Поздний вечер у тракта ямщик ожидал седока

Поздний вечер у тракта — ямщик ожидал седока,
Ветер рвал полость тулупа, как старую кожу мешка.
Ни подводы, ни саней, ни гудка — только звёздная дрожь,
А в рукавицах — дыра, и в душе — ни гроша, ни надежд, ни калош.

Колокольчик молчит — отморозил язык медяшок.
Снег засыпал дугу, и сугроб подобрался к ногам, как дружок.
Только пар изо рта — словно дышит усталая печь,
Да луна — как плевок — ни согреть, ни до чёрта достать, ни усечь.

Ямщик сплюнул в ладонь, растёр и понурил затылок.
Столько вёсен прошло, а извоз — всё тот же убыток.
И не жалко себя, жалко лошадей — мёрзнут, бедные, в дышле.
Седоков нет давно, только вьюги да ночи, как мыши под крышей.

А вдали огонёк замигал — то ли лес, то ли чья-то изба.
Ямщик встал, поправил кнут: «Эх, нелёгкая, наша судьба...»
Но шагнул к огоньку — и пропал в белой ряби метели.
Только сани в снегу, только сбруя звенит на постромках, как цепи.

А в избушке той — пусто, лишь печь, как старуха, молчит,
Да огарок свечи на столе, словно жёлтый палец, торчит.
Нет ни хлеба, ни чая, ни водки — одна благодать:
Тишина, да сопливое стёкла, да нечего даже украсть.

Ямщик сел на порог, снял рукавицы — их выстудить жаль.
«Вот так жизнь, — прошептал он, — как промёрзшая в поле шаль.
Ни туда, ни обратно, ни к чёрту, ни к богу в рай.
Сяду, что ли, помру... а проснусь — доживай, дотягивай, дай...»

За окном завывает, как будто щенка кто прибил.
Ямщик лёг на лавку, тулупом укрылся — и всё позабыл.
Только снятся ему не седоки, не деньги, не тракт —
А зелёное лето, и речка, и дома крылатый флаг.