Весь мир у моих ног

Шёл я как-то с работы поздно. Задержаться пришлось. Дай, думаю, — скучно, — познакомлюсь с нищим. Уж больно правды захотелось. В СМИ правды нет, а тут сама правда голая стоит передо мною, с вшивой бородой, в шапке ушанке, в рваном пальтишке грязно-каричневого цвета с огромными карманами, в одном из которых торчит пульверизатор с хлоргексидином полторалитровый, карго цвета хаки поистертые на правде еще имеются, тожь с карманами большими, да в карманах у правды — пусть, да грусть. А обута, ну в эти, как их, — в кроксы — зеленые, великоватые ещё, не по размеру, на голую правдивую ногу.

— Чё, гражданин космополит? — Натопырил в меня лукавый взгляд нищий.
— А почему это я космополит? — Удивился я.
— Вы все мирослуживцы — космополиты. — С мудрым видом начал важничать нищий.
— А что значит, мирослуживцы? — Сыграл в дурака я. А чего не польстить человеку?
— Значит, миру служат. Льстить любят с поводом и без.

Проницательный тип, этот бездомный, — подумал я настороженно, — может, он ещё и юродивый окажется, али как еще. Впрочем, всем известно, что самые искусные мастера дедукции — это те, у кого в карманах пусто. Уж эти-то любят мысли читать. Тьфу, совпадение это. Мистику нашел.

Человек этот обладает осанкой и манерой, присущей обычно свободолюбивым поэтам, цыганам и некоторым типам бандитского сословия: нагловатой, прямой, и весело смелой. Бравый вид, но не бравурный. Есенин вспомнился, да, быть может, Уленшпигель. Только это какой-то мягкий Уленшпигель. Да, до Уленшпигеля тут далеко.

— Слушайте. А вы то сами, — говорю, — вам не интересен мир?
— Мне, — говорит нищий, — мне мир-то интересен, да токмо служить я ему не клялся и не собираюсь, вот он мне и не предоставляет зарплату.

Я вдруг вспомнил, как учился на педагога, и мы практику вожатыми проходили в лагере под названием «Мир». Там всем вожатым надо было с рукой у сердца на коленях поклясться служить миру. Странный нищий. Ну не может ведь он всё про меня знать. Со-впа-де-ние, — гнусаво протянул про себя я.

— Так у вас убеждения. Понимаю. — Говорю. — Вы панк, может, или саботажник? У вас идея?

Нищий захохотал:
— Ну гнилью меня токмо жена моя когда-то назвала, когда ещё дом у меня был, до развода. Развели меня на всё, ну я всё и отдал ей, даж скрипку. На скрипке я когда-то играл. Ну, как всё отдал, так и пошёл бродить в том, что моё единственное осталось. Саботажа у меня никакого нет. Работаю я. Улицу мету. Просто не для мира я это, а так, чистоты хочу. Говорят, кто в доме наводит чистоту и порядок, тот и хозяин.
— Человек — хозяин мира.
— Если он живет чисто. А мир человеку не хозяин. А чистоту и порядок только Бог наводит в мире и в людях.
— Вы светлый человек?
— А ну не оскорбляй! Знаю я этих светлых, детей они воруют да в воду бросают!

Ну я попал... Он же чокнутый. — подумал я. — Или чокнутый всё таки я? Вот не трогай и вонять не будет, а я ведь сам подошёл. А ведь от него и не воняет. Значит, подмывается в общественных туалетах.

— А всё-таки я про гниль не спрашивал. Я ведь спрашивал совсем другое. — Вернулся к теме я.
— Родной, панк с английского языка переводится как гниль, гнилая деревяшка, по-нашенски чурка, но чурка исключительно гнилая.
— Вы... На кого учились? В том плане, на кого вы работали, то есть учились на кого, но вы ведь когда-то работали, раз жена у вас была? — Неловко поинтересовался я, видя хорошее образование на смуглом и рано прорыхленном морщинами челе собеседника. Так ведь он музыкант, точно, но такое чувство, что ведь не только музыкант...
— Я... — Задумчиво и кротко он склонил взор, в котором повис туман теплых событий жизни. — Не помню.
— Вы так отвечаете, будто вы с другой планеты и вам необходимо вернуть мелофон. — Провоцировал я его, понимая, что он только скромничает.
— Ну дурак! Да говорю же тебе! Я свободный человек! Где живут свободные люди?! В подземных переходах живут и ночуют все свободные люди! Кстати, родной, как по-английски будет «свободный человек»? — Заёрничал нищий.

Мне вдруг на ум пришел один мультик, который когда-то в далеком юношестве мне нравился, но то, что этот «свободный человек» пробуравливает мне голову так беспрепятственно и повысил тон, заставило меня смотреть на него более заостренно — я насупил чёрные густые брови и — промолчал на вопрос.

— Как вас зовут? — спросил я.
— Василёк, просто Василёк. А тебя-то как? — хрипло ответил он и закашлял, из-за чего мне вспомнилось сразу, что сейчас зима и с кем я говорю, и того, с кем, мне стало внезапно, как нахлынувшей волной, жалко.

— Я директор, — говорю я ему сдержанно и с отеческой нежностью — у нас есть субординация, этикет, Василёк, я не могу позволить с собой так обращаться. Неэтично.
— Да, директор, вот вечно вы, директор-а, ничего не можете себе позволить. Там деньги, там деньги, там. Подневольные вообще эти люди — директора. Вот я: гол как сокол, и, смотри, весь мир у моих ног. Вот! — Весело, ладони в стороны разведя, притоптал под собой землю придорожную Василёк, как будто барыню плясать вздумал, а опосля вздохнул устало и ответственно, да взглянул глубоко в грустные очи мои. — Вот я по' миру и хожу.

23.02.2026.