Когда в чернильнице осталась пустота

Когда в чернильнице осталась пустота,
И мир застыл в бессмысленном покое,
Зачем марать белизну холста,
Изобретать в стотысячный — живое?

Всё сказано. До нас. Давным-давно.
Сюжеты спят в архивах пыльной стопкой.
Но в том и суть, что каждому дано
Пройти по краю собственной походкой.

И смысла нет в глаголе, что пронзит сердца,
И нет его в строке, застывшей в бронзе века.
А в праве — быть. И в жесте творца,
В котором Бог находит человека.

Пиши. Не жди. Пусть звук едва звучит,
Пусть в море слов ты — капля или льдинка.
Пока перо о вечности молчит,
Оно само — и есть та сердцевинка.

Пусть критик хмурит выцветшую бровь,
Ища изъян в неровности дыханья —
Пока ты пишешь, оживает вновь
Твоё неповторимое сознанье.

И если хоть один случайный слог
Согреет чью-то полночь ледяную,
То значит, ты не зря в себе сберег
Свою надежду — хрупкую, живую.

Так мир молчит, уткнувшись в тишину,
Где всё — лишь эхо, тень или огарок.
Но ты ведешь незримую войну,
Приняв свой дар, как самый злой подарок.

Писать — не значит множить суету,
А значит — мерить бездну по аршину.
И, разглядев в тумане скрытую черту,
Упрямо лезть на голую вершину.

Пусть не прочтут. Пусть завтра зачеркнут.
Здесь смысла — нет, он в самом акте воли.
Пока слова из пустоты растут,
А критики ещё не раскололи.

Поставь печать. Оставь листы судьбе.
Пусть время их листает и тревожит.
Ты всё сказал. И этого — тебе —
Вполне достаточно. И Богу тоже.