Стихи о вторниках

***

Второе декабря. Четыре. Вторник.
Я жду тебя. Ты не идёшь пока.
Ты тоже как и я теперь затворник,
но облака колышутся слегка.

Подай мне знак. Пришли хотя б синичку
иль веткою каштана помаши.
Я напишу в ответ тебе страничку,
как не хватает здесь твоей души.

Спустись ко мне дождём или порошей,
в окошко загляни своим лучом,
и по тропе, уже быльём поросшей,
приди, раздвинув прошлое плечом.

Мне без тебя живётся очень слабо
и нечем себя к жизни привязать.
Я редко говорила слово «папа».
Как хочется теперь его сказать.

И солнце средь дождя  – как наважденье,
блеснёт твоей улыбкой между крон….
Я праздную один твой день рожденья
и помнить не хочу день похорон.

Пусть вечно будет нашим каждый вторник
и от него отличен день любой,
пусть никакой вовек небесный дворник
не выметет ни память, ни любовь.

***

Ветер или ты листы колышешь?
Пробирает медленная дрожь.
Почему-то знаю, что услышишь.
Как-нибудь по-своему прочтёшь.

Нет тебя давно у нас в квартире.
Где же в этом мире ты теперь?
Каждый вторник, как пробьёт четыре,
по привычке я смотрю на дверь.

Как наш Денди прыгал, обезумев,
в нетерпенье свёрток теребя!
Ты ещё не знаешь: Дендик умер.
Ровно через год после тебя.

Стало страшно выходить из комнат, —
вдруг споткнусь нежданно при ходьбе:
кто-то обязательно напомнит
мне тебя на улице в толпе.

Твои книжки выстроились ровно,
говорят со мной наперебой.
Детские стишки мои, любовно
все переплетённые тобой.

Ты приснишься мне на день рожденья?
В небе ковш изогнут, как вопрос.
И твоё реальное виденье
проступает сквозь завесу слёз.

Из кривых и прыгающих строчек
словно перекидывая мост,
вижу твой замысловатый росчерк,
вижу руку с родинками звёзд.

О тебе узнаю всё из сна я.
Как тебе в обители иной?
Я тебя ничуть не вспоминаю,
просто ты по-прежнему со мной.

***

Ты приходил ко мне по вторникам.
Как живо это рандеву.
Теперь на зависть всем затворникам
я с этой памятью живу.

Ты приносил колбаски Дендику.
Он лаял, чуя через дверь.
Теперь, отринув всю эстетику,
тоска терзает словно зверь.

Всё, что замолчано, загублено,
держу, от жалости слаба,
и корчится внутри обугленно
необлачённое в слова.

Но если Там хоть что-то теплится,
пусть даст мне знак из октября
дождь, листопад или метелица,
иль хоть какая-то безделица,
чтоб поняла я – от тебя.

Я жду по вторникам по-прежнему.
В четыре я гляжу на дверь.
Тебе, весёлому и нежному,
видна вся жизнь моя теперь.

Перебираю твои выписки,
статьи, открытки и стихи.
Тоски моей глухие выплески,
стихая, строчками стекли.

***

Я приду к тебе в долгий твой сон,
что казался нам смертью когда-то.
Я с тобой буду жить в унисон,
вместе праздновать общие даты.
 
С переломанным сердцем в руках,
шёл ты молча до самого края,
исчезая в других берегах,
незаметно для всех умирая.

И писал до последнего дня,
в слове жажду любви утоляя,
уже мёртвой рукою меня
обнимая и благословляя.

И теперь, обживая астрал,
я частичной больна амнезией.
Я не помню, что ты умирал,
вижу всё, что вдали, как вблизи я.

Я ищу тебя среди планет,
где на родинки звёзды похожи.
Двадцать пять уже лет тебя нет,
но любовь твою чувствую кожей.

Сквозь кровавый туман бытия
всё мне грезится эта больница.
Плоть от плоти и крови твоя,
я двойница твоя и должница.

Через щёлку скопившихся лет
всё пытаюсь протиснуться взором,
различая тебя на просвет,
эту смерть побеждая измором.

***

Удержи меня здесь покрепче,
сон мой, жизни моей изнанка...
Мне во сне шёл отец навстречу
и окликнул весело: Нанка!

Был в плаще он коричневатом
и в каком-то ещё берете.
Может, были ещё слова там…
приближался к нам кто-то третий.

То ли брат мой покойный, то ли…
Все парили там белокрыло.
Сколько было тоски и боли –
это счастье всё перекрыло.

И всплывало: как спозаранку
на Сазанку мы собирались...
С этим именем детским Нанка
я проснулась, о радость ранясь.

О спасибо, что так приснился,
дорогой мой весёлый папа.
Ты совсем не переменился,
хоть носил не берет, а шляпу.

Может, есть ты и вправду где-то,
этот сон в небесах засчитан...
Я проснулась под лаской пледа,
под надёжной твоей защитой.

***

Мне приснилось, что в пять минут пятого
что-то произойдёт...
Кто-то выйдет из прошлого мятого,
в эти двери войдёт.

Как ни вслушивалась в застывшее
время окнами в сад –
расстилалось одно лишь бывшее,
то есть полный назад.

Рассмотреть что-то было трудно мне...
Дождик шёл не спеша,
и под струями, словно струнами,
распускалась душа.

А потом снежинками крупными,
превращаясь в каскад,
и под хлопьями, словно струпьями,
заживала тоска.

Приходил ты всегда в четыре к нам,
и ушёл до весны.
Солнце стырено, счастье стырено,
и остались лишь сны.

Дожила вот до двадцать пятого…
И отныне теперь
каждый вторник в пять минут пятого –
на часы – и на дверь.

***

Собачники приехали во вторник.
В душе доныне горечь и упрёк.
Спешили люди, убирался дворник.
Никто не защитил, не уберёг...

Под солнышком тогда они сомлели,
доверчиво раскинувшись во сне.
Была как раз пасхальная неделя...
Природа оживала по весне.

Их детвора звала Малыш и Рыжик.
Подстилка ещё тёплая была,
когда палач, благой заботой движим,
сгребал в мешок убитые тела...

Но хуже всех была одна старуха,
что набрала тот номер роковой.
Она шаги печатала упруго
и с поднятой ходила головой,

гордясь собою, выполненным долгом:
двор наконец очищен от щенков.
А мисочки ещё стояли долго,
нетронутым налиты молоком...

***

Время не в ногу со мною идёт               
и понемногу у жизни крадёт,
но я живу, не гоня,
веткой, пытающейся расцвести,
всё, что люблю, уносящей в горсти,
чтобы спасти от огня.

Лес мне нашепчет живые слова,
я запишу их, ночная сова,
солнце разбудит к пяти.
И облаков молоко – это шок,
там настоящее, не порошок,
млечные сердца пути.

Жить незаметно, как тихая мышь,
воздух тянуть в себя через камыш,
как это всё мне с руки.
Небо печали в вечернем огне,
ветка акации рядом в окне
вместо далёкой руки.

***

Пусть мне сон ещё шепчет на ушко,               
не буди, не сейчас, не пора!
Я душу своё завтра подушкой,
о верни мне родное вчера!

Будет день, будет пища гнилая –
та, что травит мозги и сердца.
Возвратись, моя радость былая,
я тебя поджидаю с торца.

Где подсказки твои и подсветки?
Как мне холодно в этом тепле,
холоднее, чем птичкам на ветке,
чем тебе в твоей мёрзлой земле.

И гляжу я с тоской астронавта,
что творится у нас в полосе,
как всё ближе хромая неправда
на кривой подъезжает козе.

Кое-как мы в себе это лечим,
безразличны, безгласны, тихи...
Но любить и надеяться нечем,
остаются лишь сны и стихи.

***

Что-то чудит погода…               
Веку уж четвертак.
Жду от нового года:
«Что-то пошло не так».

Что принесёт в подоле?
Горе или покой?
Зеркало, шутишь, что ли?
Я не была такой.

Что же ты, Бог, задумал, 
и – не довоплотил.
Будто бы кто-то сдунул
или взорвал тротил.

С полки сервиз достану,
что никто не разбил...
Папа, я снова стану
той, какую любил.

Ту, какой любовался,
в зеркале отыщу.
И туда, куда звал всё,
больше не отпущу.

Улыбнись, как бывало,
лишь уголочком рта…
Как бы я ни взывала –
нет тебя ни черта.

Мне бы не в неба омут
с родинками из звёзд,
мне бы к тебе живому –
за миллионы вёрст...

Помнит звонок у двери,
лестница, телефон,
и по моей потере –
их колокольный звон.

Четверть века пробило…
Сколько же это дней?
Как я тебя любила!
С каждым годом сильней.

***

Милей мне календарь перекидной,
где жизнь не обрываю по одной,
а просто перекладываю влево,
чтобы могла потом перелистать,
вернуться, обернуться, наверстать
и думать, что я время одолела.

Откладываю жизнь свою назад,
из прошлого выращивая сад,
опавшие листки перебирая,
прислушиваясь, словно к деревам,
к засушенным и замершим словам,
пришедшим из потерянного рая.

Худеет и скудеет календарь…
Последним днём, о время, не ударь,
не оборви его на полуслове.
Я этот мне неведомый листок
переверну легко, как лепесток,
чтобы почил в любви, а не во злобе.

***

Душа моя, ты износилась,
протёрлась на сгибах смертей.
Где музыка чуть доносилась –
всё глуше теперь и пустей.

Где пушки – безмолвствует Пушкин,
там дух не желает дышать.
И в нашем лесу у кукушки
мне страшно уже вопрошать.

Кукушка, цыганка, гадалка,
я знаю, что время пришло.
Мне жизнь эту выбросить жалко,
а в гору тащить тяжело.

Но как чемодан, что без ручки,
пытаюсь себя я нести.
Возьми меня, Боже, на ручки,
укрой в милосердной горсти.

Пусть будут все голуби мира
молить этот мир об одном,
чтоб пушек сильней стала лира,
чтоб страшным война стала сном,

чтоб высохли слёзы и раны,
чтоб словно в начале судьбы
и мама весной мыла раму,
и мы были бы не рабы.

***

Я воспарила в небо. Прощайте, дураки,
сырые переулки и хлебные ларьки,
я вас в упор не вижу, людская шелупонь,
помоечная жижа, бензиновая вонь.

Я в небо воспарила — несутся вслед свистки.
Мне не нужны перила, ступеньки и мостки.
Прощайте, рвань земная и липовая знать,
теперь я точно знаю, меня вам не догнать.

Пока ещё не в гробе, пока ещё не кысь,
но все пути-дороги ведут не вдаль, а ввысь.
Чтобы не видеть рыла, их лавры и венцы,
я в небо воспарила, все обрубив концы.

Я воспарила в небо, любимые, пока,
прекрасно и нелепо, как поезд в облака.
Со мной летят собаки, деревья и цветы
и даже — не поверишь — немножко даже ты.

Айда за мной, кто любит, как там у Жанны Д,Арк,
пусть пусты наши блюда, ушли вагоны в парк,
я воспаряю тенью, где чисто и светло,
а здесь моё терпенье как время истекло.

***

Среда, но не моя, четверг – опять Нечистый,
а пятница – какая из семи?
Но каждый день открыт, как лист тетради чистый,
уже к восьми, возьми его, возьми.

Суббота – день, когда с тобой родились оба,
и будут нам фиалки по средам.
И вторник мой теперь навек до крышки гроба,
и понедельник тоже не отдам.

Каким бы ни был день в поре моей осенней,
пусть будит по утрам его звонок,
пусть будет он сиять как наше Воскресенье,
как Пятница тому, кто одинок.

***

Я на земном огромном шаре
тебя ищу, повсюду шарю,
и на небе ищу твой след.
Игрушек ёлочное чудо,
да не коснись тебя остуда
холодных обморочных лет.

Развешу в комнате гирлянды,
поверю в то, что варианты
какие-то у жизни есть,
что чуть помедленнее кони,
что эта птичка на балконе
мне принесёт благую весть.

Так взгляд её косит смышлёный...
Слетает снег одушевлённый
и тихо тает от любви.
День потихоньку прибывает,
и хочется – как не бывает,
как не бывает меж людьми.

***

В час полной темноты,
когда мечты бесстыжи,
когда, как ястреб, ты
взмываешь нотой выше,

когда уже готов
стать облаком и песней,
и, как букет цветов,
несёшь букет болезней,

когда всё ярче даль,
яснее день вчерашний,
и смерти никудаль
всё ближе и нестрашней, –

ты всё-таки держись,
хотя бы лапой слабой
за эту суку жизнь,
какая ни была бы,

за помощи пятак,
домашних стен опору,
за то, что было так
душе с руки и впору,

за милые черты,
картинку со скриншота,
за то, что это ты
пока что, а не что-то.

Как ни были бы дни
ничтожны и паршивы,
как ни были б одни,
ни ныли бы ушибы,

идите на огни,
и будьте живы, живы!