Голубая Русь

                Я покинул родимый дом,
                Голубую оставил Русь.
                Сергей Есенин

Мне назначено свидание. Я знаю это так же точно, как знают во сне – без объяснений. Он позвал меня в театр. Кто Он? Кажется, догадываюсь. Но догадка зыбка: того и гляди исчезнет, если ухвачусь слишком сильно.
 
Театр встречает полумраком и тишиной – плотной, как вековая пыль.
Вхожу в зал. Останавливаюсь у подножия сцены. Она огромна до головокружения. Высокие мраморные колонны поддерживают потолок. Сцена напоминает старинный собор – величественный.

Ряды кресел уходят в темноту. Все пусты.

Его нет.

Сажусь в центре первого ряда. Жду.

Начинается спектакль.
Музыка льётся отовсюду. Обволакивает, проникает под кожу, заставляет волноваться без причины. Вступает хор. Кантата. Красиво. Слишком красиво. Оркестр играет, голоса поют, но на сцене – ни певцов, ни музыкантов. Поёт пустота.
И тогда во мне рождается другая музыка. Песня распирает грудь, просится наружу. Хочется запеть в полный голос – он, под аркой сводов, полетит легко. Но я молчу. Моя песня – не из этого спектакля.
 
Наконец на сцену выходят артисты.
Женщины в бальных платьях, сверкающих туалетах, мужчины – кто во фраках, кто в расшитых длинных кафтанах. Яркие, словно сошедшие с полотен старых мастеров. Они говорят, поют, танцуют. Я вслушиваюсь – и не понимаю. Слова пусты. Жесты мертвы. Улыбки нарисованы на лицах, как маски.
Пронзает лезвием: они лгут.
Вся эта красота, эта музыка – ложь. Я задыхаюсь от фальши. Хочется бежать. Но я должна дождаться его. Я пришла на свидание.

На сцене вспыхивают огни. Превращаются в фейерверки: грохочущие, слепящие. Вздрагиваю при каждом взрыве…

Голос за спиной – почти над ухом:
– А вот и я. Здравствуй.

Оборачиваюсь.
 
Он стоит в проходе между креслами. Светлые кудри падают на лоб, на губах играет усмешка – озорная, почти мальчишеская. Но глаза… Глаза – как зимнее небо перед бурей: с ледяным туманом. В них – только холодная, древняя тоска.

Есенин.

– Не ждала? – улыбается он. Улыбка не согревает.
– Ждала. Другого поэта. Не вас.
– Выкаешь? Перестань. – Он перепрыгивает через ряд, делает шаг ко мне. – Мы с тобой давно на «ты».
– Не помню. 
– А я помню. И ты подумай – вспомнишь.
Я встаю, чтобы уйти. Но он смотрит мне прямо в глаза, и взгляд пригвождает. Застывшие зрачки пронзают насквозь.
По коже пробегает озноб – не от страха, от узнавания: эта тоска – моя.
– Ты боишься? – усмехается он.
– Нет.
– Врёшь. Хотя понимаю. Боишься не меня – меня уже давно нет. А ты есть. Ты пережила меня. 
– Что ты такое говоришь? Когда ты жил – и когда живу я…
– Знаю, что говорю.
Лицо Есенина на миг озаряется, синева радужек теплеет. Он смотрит мне в глаза так, будто в самую душу. Цитирует свои строки, но вторую изменяет:
– Не каждый умеет петь... Не оставляй голубую Русь... – и коротко добавляет: –Гляди, – машет рукой в сторону сцены.


Перевожу взгляд – и цепенею. Колонны раздвигаются. Потолок уходит ввысь. Пол уходит из-под ног. Сцена и зал разлетаются в разные стороны, словно кто-то рвёт ткань реальности.

Вокруг по-прежнему никого. Только я и Есенин.
 
Теперь он сидит в кресле рядом со мной, и наши кресла зависают в пустоте. Я вжимаюсь в сиденье. Руки впиваются в подлокотники, кости, кажется, вот-вот хрустнут.

Есенин встаёт. Он – передо мной. Стоит в пустоте. Наклоняется ближе. Тихо, но твёрдо говорит:
– Вот теперь будет страшно. Всем. Великая битва. Но многие будут – как зрители в театре… Глядеть и корчиться от ужаса… Держись крепче. А лучше – лети. Ты умеешь. Хоть это-то помнишь?

– Помню... – отвечаю неуверенно.
 
– Делай, что умеешь, и Голубая будет с тобой...

Пытаюсь вызвать ощущение полёта – то самое, что знакомо каждому, кто хоть раз летал во сне. Но мысли разбегаются. Тело не слушается.
 
А на сцене... Артисты теперь дерутся. У каждого в руке – меч. Лезвия сверкают, сталкиваются со звоном, искрят. Но даже убивая друг друга, артисты продолжают танцевать и улыбаться.

Лязг становится оглушительным. Фейерверки превращаются в настоящие взрывы. Сцена загорается живым огнём. И – кровь течёт по паркету, смешиваясь с конфетти. Праздничный сор намокает, багровеет, прилипает к подошвам и подолам танцующих. Но никто не замечает. Или замечают, но это – часть спектакля. Новый, самый страшный акт.

Я хочу закричать, чтобы они остановились. Хочу броситься туда, разнять, спасти. Но я будто впаяна в кресло. И где-то внутри, под рёбрами, разрастается леденящая безысходность: этот спектакль будет длиться вечно.

А где Есенин? Только что был – и нет.
Зал исчезает. Я вишу в душном воздухе. Ужас ледяными тисками сжимает горло.
Надо лететь. Но куда? Протягиваю вперёд руки, зажмуриваюсь – будь что будет. И...
Лечу. Сквозь огонь – но мне холодно. Сквозь взрывы. Сквозь зловещую музыку битвы – она внутри меня. Сердце грохочет так, что вот-вот разорвётся.

Умираю.   

И вдруг – кто-то хватает меня за руки. Открываю глаза. Он! Тот, кого ждала. Он смотрит встревоженно, почти кричит:

– Ты куда пропала?!
 
– Это ты пропал. И всё пропало. И мы...

– Нет, не пропали. – Он качает головой, не выпуская моих рук. – Смотри, – кивает куда-то в сторону.

Озираюсь.

Вижу только ясное голубое небо. Солнце согревает, проникает под кожу, туда, где только что струился жгучий лёд.

– Где мы? – шепчу. 

– В красоте.

И я понимаю: это и есть ответ. Не театр, не фальшивые артисты, не битва. Только этот свет. И мы – вместе.

Его руки сжимают мои ладони – будто в последний раз.
Где-то далеко звучит музыка. Знакомая до боли, до приятного холодка между лопаток. Та, что всегда жила внутри, но я не слышала её за грохотом взрывов.

– Не оставляй... Не отпускай, – говорю я. 

Он ещё крепче сжимает пальцы.

Отовсюду льётся свет – золотистый, живой.
Мы то ли идём по саду, то ли парим. Медленно, едва заметно, словно нас несёт само дыхание земли.
 
И я знаю: мы не умрём. Мы уже были там. А теперь – мы здесь.

В красоте.


Декабрь 2021
(записано 24 февраля 2026)