Продавец утюгов

За окном — синева,

серый лёд на кустах.

Заплету кружева

на коклюшках в стихах.

Белой нитью дрожа,

будто радость в строфе,

я на кромке ножа

расскажу о судьбе.

А дорога легка,

и на Вологду — путь.

Заколышет ольха,

веткой машет чуть-чуть.

Не сокрыть в глубине:

и из тысячи слов

где-то плачет на дне

продавец утюгов.

И, потупя свой взор,

не разгладить уже

всё, что смято, как сор,

и лежит на душе.

А коклюшки стучат —

деревянный набат,

выводя из цитат

свой прощальный формат.

Кружева — не для плеч,

не в посад для невест —

это скручено в речь,

это вогнуто в крест.

Из несказанных фраз,

из проглоченных нот,

что стояли у фаз

и попали в цейтнот.

Утюги холодны —

продавец в стельку пьян

и уже в полцены

продаёт их смутьян.

И разгладить бы жизнь —

рукавом по листу…

В этих складках, скажи,

я себя не найду?!

Я несла по судьбе

узелки из обид,

как котомку, к себе, —

только сердце щемит.

Синева за стеклом,

этот холод — в красе…

Я его утюгом

глажу-глажу, как все.

Разверну горизонт —

и нет складок внутри.

Вот и радостный сон

из увядшей ольхи.

Продавец утюгов,

ну скажи: ты ли здесь?

Он молчит. Он даёт

самый тяжкий: «На, взвесь!»

Там калёный чугун,

там холодная сталь,

там душевная боль —

синеокая даль…