На языке снежинка тает словом kp

.




КНИГА ПЕСКА (KP)


НА ЯЗЫКЕ СНЕЖИНКА ТАЕТ СЛОВОМ



СОДЕРЖАНИЕ 
 
- Из булочной на улицу мальчишка...(0.691)
- Рассвет, февраль, и долог завтрак вдовий...(0.658)
- Кустов январских белые горгульи...(0.686)
- Дневник потёртый, место для заметки...(0.692)
- То мандаринный, то лимонно-мятный...(0.716)
- Прощание в февральский день подкожно...(0.736)
- Свисают вниз берёзок чахлых корни...(0.751)
- Пью чай с ватрушкой, с присказкой медовой...(0.728)
- Что я один определю по звуку...(0.715)
- От третьей… пятой до февральской сутры...(0.692)
- Пластинка «Барыня». Труба в цветочек...(0.711)
- Чем измерять печали и утраты?...(0.678)
- Всё просто: из зимы – в подъезд столичный...(0.694)
- Что прояснится небо – не похоже...(0.708)
- Нетронутым остыл на кухне ужин...(0.704)
- Всяк понимает: этот мир не вечен…(0.728)
- На подоконнике из гипса рыба...(0.670)
- В огонь бросаю выцветшие письма...(0.801)
- Ещё горласт ворон, вечерний танец...(0.688)
- Поленья догорают, стёкла в каплях...(0.704)
- Весь этот мир, и я, и ты – случайны...(0.742)
- Метаморфозы зимнего пространства...(0.725)
- Пока смотрел на мартовское небо...(0.706)

 

===================================_kp_===========




***
 
Из булочной на улицу мальчишка
выходит, улыбается светло...
Зима. Буханка чёрного под мышкой.
Душе тепло. Его душе тепло.

Давно в амбаре спят ржаные зёрна,
давно сошли дожди с убогих крыш.
Со щами чугунок в тулуп завёрнут,
грудной малыш. Томится в снах малыш.

Покров зимы – изношенное платье,
уже не той посадки и длины.
Скрипит осевший наст под дранным лаптем
стареющей луны, слепой луны.

На языке снежинка тает. Словом
становится вода. Желаньем новым.


***

Рассвет, февраль, и долог завтрак вдовий.
Раздумья не убыстрят время бег.
Снегирь клюёт рябину. «Капли крови»
летят на снег, на белый чистый снег.

Чуть в стороне от звёздных двух Медведиц,
сияньем обрамив зимы хрусталь, –
овин горит? Нет, это ясный месяц
над стогом встал, свечой небесной стал.

Обид на долю горькую нет в мыслях,
жить незачем с предательской слезой…
Висит в сенях у двери коромысло
распятой стрекозой, сухой лозой.

Пар изо рта клубится, миг – и тает.
Что ж серость дней, клубясь, не исчезает?

 
***

Кустов январских белые горгульи
вокруг площадки детской – хоровод…
Качелей две верёвки – две сосульки
на новый год, прошедший новый год.

И в три, и в сорок можно крикнуть «горько!»
и в шестьдесят… Неумолимый бег…
С песочницей зелёное ведёрко
днём заметает снег, и ночью – снег.

За слоем слой стираются приметы
сермяжной правды и лужёных жил…
Утюг чугунный, на углях нагретый,
остыл, нет сил, давно внутри остыл.

Перчатки на окне друг друга греют.
Тепло, но чьё – в их тёмных душах тлеет?


***

Дневник потёртый, место для заметки:
что взгляд поймает, что уловит слух…
Три летних комара в москитной сетке,
семь белых мух, семь зимних, белых мух.

Просить прощенье, чтобы не простили,
а выгнали на улицу взашей…
Стареет дом, лёд, плесень, запах гнили,
и запах щей, вчерашних, кислых щей.

Гул улиц неумолчный, а на крышах
тревожит ветер струны проводов…
Вдох – белый, выдох – чёрный, город дышит
тоской снегов, слепой тоской снегов.

Снег завтра, снег сегодня, снег вчера –
не новый день, в прошедший день игра.


***

То мандаринный, то лимонно-мятный,
то в феврале оттенки сентября…
Снег на ресницах жёлтый в белых пятнах –
свет фонаря, ночного фонаря.

У прошлых лет мне б выкупить надежды,
хоть пёрышко рудое журавля…
Двух светофоров жёлтый тик, а между –
ничья земля, со всех сторон ничья.

Любовь прошла, печали не спасают,
и жить, быть может, скоро надоест…
В прихожей плащ, рукав пустой свисает –
прощанья жест, холодный, тихий жест.

На языке снежинка тает. Словом
становится вода. Желаньем новым.


***

Прощание в февральский день подкожно.
Всё, что вокруг, – наощупь и не так…
С клюкой старуха. Лёд. Шаг осторожней,
чем шаг по жизни, зыбкой жизни шаг.

Смотрю в окно смешным шалтай-болтаем,
на белый лист накапали чернил…
Февраль, след на снегу, след исчезает,
след был – верней, привиделось что был.

На улице, в мигающем неоне,
без шапки, нараспашку, без креста…
Играет нищий на аккордеоне
«Ах, этот вечер», чарочка пуста.

Река в тисках зимы. Снег на граните…
Треск льда – тот звук, который можно видеть.

 
***

Свисают вниз берёзок чахлых корни,
болезненная тлеет береста…
Руины церкви. Грач сидит и смотрит
на лик Христа, распятого Христа.

Откуда путь начать по дымке Млечной?
И с кем крылатый разыграть гамбит?..
Дверь на ветру – несмазанная вечность –
скрипит который Божий день, скрипит.

Снег тает, но сейчас не о погоде,
отложенный на годы разговор…
Из окон видно, как весна приходит
в соседний двор, в чужой по сути двор.

Колодезную цепь украсил иней,
вся в завитках, вся в блёстках бело-синих.


***

Пью чай с ватрушкой, с присказкой медовой,
а за окном, сводящее с ума,
зачёркнутое веткой вербы слово
«зима», насквозь промозглая зима.

Наверно, зимней хлоркой мыли раму
до чистого листа, всем дням назло…
Ночной мороз – небрежный почерк Хармса –
исписано стекло… из слёз стекло.

Меня сегодня солнце провожало
в иное время года, без обид…
Весенняя капель, джип у вокзала,
движок стучит… который день стучит.

Снежинки путь по полю – белый в белом.
Мир видится не чистым – опустелым.


***

Что я один определю по звуку –
часы на полке, где живут стихи…
Перчатка на столе, найдут ли руку,
пять пальцев пустоты, страх пустоты?

Когда-нибудь сойдёт в рассвет Омега,
увидит не туман, не сотни лиц…
Лист прошлогодний под февральским снегом,
гнездо без птиц… две пары перьев птиц.

Куда уводят вёрткие тропинки
по бесконечной зимней целине?..
Тоска по дому, белые снежинки
в чужом окне, смотрящем в ночь окне.

Пар изо рта клубится, миг – и тает.
Что ж серость дней, клубясь, не исчезает?


***

От третьей… пятой до февральской сутры
метелит так, что стал мой разум мглист…
Проталина закрылась снегом, утро –
бумаги лист… привычный чистый лист.

Особняки… Аккорд из тьмы – мазурки,
скривив парадное, обмяк фасад…
Фонтанки мусор, под водой окурки
дымят… тяжёлой пустотой дымят.

На рысаках из Петербурга в Вену,
романтика… Приснилось – не сбылось…
Телега без колёс, у стога сена
в снегу ржавеет ось, земная ось.

На языке снежинка тает. Словом
становится вода. Желаньем новым.


***

Пластинка «Барыня». Труба в цветочек.
Кто вспомнит нынче старый граммофон?..
Фарфоровый пылится ангелочек
под грай ворон, поднявших шум ворон.

Чтоб возвести в немыслимую степень
себя, увидеть нужно, сбавив бег:
луну в пруду, луну в вечернем небе
и звёзды – снег… с небес летящий снег.

Уже внутри себя проснулись почки
на тонких ветках молодой ольхи…
На зимней радуге три чёрных точки –
грачи… вернулись. Умные грачи.

Закат – цвет ржавчины и спелой вишни.
Цвет голубой небес весенних – лишний?


***

Чем измерять печали и утраты?
Всё те же неприметные года…
Вечерний город после снегопада –
и ни следа, ни одного следа.

От сквозняка качнулась неваляшка.
Ещё пять дней – ворвётся в дом весна…
Пять лет чай на двоих, вторая чашка
пуста, а значит, и весна пуста.

То словно по линейке вниз, то косо,
а то, кружа с невидимой метлой…
Последний снегопад следы заносит,
я не хочу домой… спешить домой?..

Перчатки на окне друг друга греют.
Тепло, но чьё – в их тёмных душах тлеет?


***

Всё просто: из зимы – в подъезд столичный,
до лифта путь – не русская верста.
Почтовый ящик, пусто, как обычно:
реклама и счета. За жизнь счета.

В напластах льда то жук, то ивы ветка,
то аиста перо, то выпи крик…
То с севера, то с юга дует ветер,
качается тростник… сухой тростник.

По клочьям марта, по февральским крохам
нести свой крест, испить судьбу сполна…
На выдохе ещё зима, на вдохе
уже весна… ещё одна весна.

Не час, не день. В том состоянье – вечен.
Нет цвета, снег идёт, мир обесцвечен.


***

Что прояснится небо – не похоже,
и миллиардом звёзд вздохнёт сирень…
Мой чёрный, одинокий зонт в прихожей
сухой в дождливый день… в весенний день.

Какая бестолковая погрешность
иначит смыслы правильных речей?
Ни здесь, ни там, ни в зимний день, ни в вешний –
ничей… давно ничей, в ночах ничей.

Остатки снега, март, ж/д опоры,
экспресс «Москва–Анапа», грохот, свист…
Шлагбаум, переезд стоит. Как скоро
промчится мимо жизнь… иная жизнь?

На языке снежинка тает. Словом
становится вода. Желаньем новым.


***

Нетронутым остыл на кухне ужин,
уже давным-давно темно в окне…
Сирены скорой вой – кому-то хуже,
чем мне… но этот вой он обо мне.

Пустой автобус, двигатель заглушен,
тепло уходит в снег, в последний снег.
А станет ли весной-загульной лучше?
Ветра добрей к душе, теплей ночлег?

Шкатулка фей. К чему она пустая?
Зачем весь мир, когда ничтожен день?..
Сквозь снегопад, его не задевая,
моя ли тень… скользит к закату тень.

Снег превратится в воду, в пар. Пар – в тучи,
а тучи – в снег. Всё в тот же снег летучий.


***

Всяк понимает: этот мир не вечен…
Порывист ветер и туманна даль.
Смотрю в окно… Обмакивает вечер
в золу февраль, как сахар в чай, февраль.

Торговый ряд: соленья, мясо, рыба,
февраль, зима на убыль, как-нибудь.
Старик с клюкой никак не может выбрать
хурму иль солнце, развесной изюм…

В трюмо троится грусть, снимают мерки
с последних бликов пыльные углы…
Смеркается. Нить бус, кольцо и серьги
не так теплы. В твоих руках теплы.

Зимой и звёзды кажутся иными –
холодными, чужими, но живыми.


***

На подоконнике из гипса рыба,
раскрашенная дочкиной рукой…
А снег идёт, плывут куда-то тучи
и манят за собой. Вдаль за собой.

Нет голоса, нет силы в нём, нет правды,
чист белый лист в истоках, в устьях рек…
Шептал о чём-то, уходя, оставшись
вчерашний снег, тяжёлый, первый снег.

Звонил, но говорят, что вызов ложный,
лишь белка яро крутит колесо.
Последняя строка ещё возможна?
День всё короче, всё короче… всё…

След на снегу – уже не мой, а снега.
А я стал частью мысли о ночлеге.


***

В огонь бросаю выцветшие письма,
тетради со стихами, дневники…
То снег, то дождь, на ржавых рельсах листья –
в две неживых строки… пустых строки.

Начало февраля, капризней стужа.
Конечная одна на целый мир…
Ночной автобус, только что проснувшись,
выходит пассажир… злой пассажир.

Вернуться, но к кому? Куда податься?
Мой сон забыт, а в нём и я пропащ.
Конец зимы, на вешалке в прихожей
осенний плащ, осенний мокрый плащ.

На языке снежинка тает. Словом
становится вода. Желаньем новым.


***

Ещё горласт ворон, вечерний танец,
след – иероглиф, вязи, кружева…
Ночь перед Рождеством, хочу украсить
слова, мои никчёмные слова.

Суббота, утро, оживает площадь…
Всё искренне-правдиво, всё как встарь.
Базар. Ряды. На тушках мёртвой рыбы
январь, всё толще лёд, таков январь.

Мы в этой жизни разве прозорливы?..
Не слышно в доме скрипа половиц.
Скамейка во дворе – для тени сливы?
Для снега, птиц… для ставших тенью птиц.

И, кажется, всё сущее продрогло,
его как будто кто-то сглазил, проклял…


***

Поленья догорают, стёкла в каплях,
мороз слабей, февраль и поутру…
К картинам ада просто так добавлю
мак на ветру, на солнечном ветру.

Заснеженная, сказочна долина.
Рябины острова, какая ширь!
Зима. Туман. На алый парус солнца
любуется снегирь, снегирь-мизгирь.

Из двери храма выглянула кошка,
в него зашёл сутулый человек…
Подайте Христа ради в чёрной плошке
лишь белый снег, один лишь белый снег.

Светает поздно, и темнеет сразу.
Не снег, а прах небес ложится наземь.


***

Весь этот мир, и я, и ты – случайны.
Ребёнок? Улыбаюсь. Нет – старик.
Болею перед чашкой с тёплым чаем,
две стопки книг, две стопки старых книг.

Выходит дворник. Утро. Сигаретка
на ход ноги. Дымящая звезда.
Снег шёл и шёл… На чёрных тонких ветках –
ночные облака, лишь облака.

А можно ли сказать: снега бездонны,
нет ничего их мягче и белей…
Февральский ясный день, по тени клёна
перехожу ручей – стал льдом ручей.

Предсказанное кажется неточным.
В конце строки звездой мерцает точка.


***

Метаморфозы зимнего пространства:
есть ледяной смычок, есть снежный бард…
От дров сырых лишь дым, дождусь ли танца
я саламандр, крылатых саламандр?

Весна желанная, когда ж обрушишь
цветение на спящий передел?..
Горбатый «Запорожец». Хватит лужи,
чтоб заблестел, от счастья заблестел.

Приходит время в жизни ставить точку.
А что багаж? По всем приметам пуст?..
Премьера фильма… Вспоминаю ночью
попкорна хруст, февральских льдинок хруст.

На языке снежинка тает. Словом
становится вода. Желаньем новым.


***

Пока смотрел на мартовское небо,
на ветку в каплях, что в окне дрожит, —
прожёг упавший на страницу пепел
три буквы в слове «жи...» И где та жизнь?

Больничный коридор, кривые стулья.
Но излечим ли мой самообман?..
В лучах заката на окне надулась
герань, на треть засохшая герань.

Смеркалось, нудно, долго, аккуратно.
Над домом цвет меняли облака…
В руках гривун, у старой голубятни –
два знатока. Два чудных знатока.

Зимой любая истина горбата.
След заметён – нет к прошлому возврата.

 















.