Цимцум. День второй. Иосиф

Narrator Voce:

Дороги операционный шов
В неудовольствии чрезмерном
Наш Разработчик себе шёл
По Делфту так ходил Вермеер

Ходил так Армстронг по луне
А Хо Ши Мин по мавзолею
Так ходит палка по спине
Её не капли не жалея

И так же маятник в часах
Так бродит леший по опушке
По ассамблеям Джеффри Сакс
И ты по бабкиной однушке

Разработчик:

Догадка, как ультиматум знанию
существовала давно:
её надевали на колья свиной головой,
полчища мух накликая
(впоследствии – головы вражеские);

догадка объясняла меру вещей,
подтачивая генеалогию империй.

Иосиф:

То был час обладания, принцип восторга,
Мы вверяли себя постоянству и мигу,
Понимая под мигом, наверное, столько,
Сколько времени Геббельс отмерил блицкригу.

Нам неведом рассвет сквозь глазок микроскопа,
Незнаком механизм, искажающий лица,
И как все персонажи из антиутопий
Мы готовы молчать. Умереть. Подчиниться.

Но не помним, о чём, ни за что, ни кому, мы
Все молчим в унисон, умираем же порознь,
Хоть зубрим предикат, что в основе коммуны
Индивид – это, в принципе, частность, условность.

Разработчик:

Впоследствии мир повзрослеет:
догадка станет достоянием чувственного
(суть – предрассудком).

Легче отделяются клубни;
жрецы и жнецы перехитрили Аннону,
вульгарно состязаясь в любезности.

Иосиф:

Послушание – ритм наш. Отсутствие ритма –
Это в чём–то отсутствие тени, предмета.
Отвратив тьмы боязнь обтекаемой рифмой
Создаёшь убеждённость в опасности света.

Свет предмет обтекает, – и явь лицемерит,
Лицемерие яви вербует константы,
Умножая погрешность на брак глазомера,
Оставляя в итоге несладкий остаток.

Разработчик:

Догадка, в домысел безмятежно перерождаясь,
облагородит количество жертв
массовой канонизацией последних.

Вооружившись булыжником и пращою,
догадка обезопасит царедворцев
от пращи и булыжника.

Костры изживёт идея:
кометы, затмения и эклиптика солнца
создадут центробежность духа. 

Иосиф:

То был год урожая и сонмища пугал
Собирали аншлаги вороньего сброда.
И тогда кое-кто зашептался в округе:
Ворон знал лучше нашего слово свобода.

Опыт наш был суров, аскетичен и скуден,
Словно куст можжевёловый в зимнюю пору.
Голод рёбра считал и очерчивал скулы
И почти натаскал не участвовать в споре.

Мы учились читать, ели глиняной ложкой,
И платили в столицу юдаикус фискус,
Иногда воевали и думали: ложна
Только вещь, несъедобный имевшая привкус.

Разработчик:

Люди предложат пуповину земную
за крылья, эликсир жизни,
за ещё тёплые мощи.

Герои – безразличнее благородных металлов –
пребудут в резерве.

Иосиф:

То был свет, и судьба хиромантом безруким
Поучала, что нежность и боль мог озвучить
Тихий стон, когда губы не делают звуков,
Ты при этом не мёртв – означает, везучий.

Разработчик:

Догадка, искушение отделяющая от любопытства,
найдёт применение в новых темах учёного спора:
о, эта неудовлетворённая страсть
к тошнотворному лику мёртвых.

Потом перейдёт в область страхов;
страх подлежит препарированию
кубическим корнем:
Инь, Ян и Оно.

Иосиф:

То был знак, хотя были сторонники чуда,
Аксакалы талмуда и устных традиций.
Был один среди нас из колена Иуды,
Тот тогда говорил: «братья, нужно молиться».

Кто молился, а кто помирал за идею,
Как всегда, с фатализмом затраленной рыбы.
Мы не знали тогда, что молитва еврею
Будет впредь заменять и надежду, и прибыль.

Разработчик:

Время – всесильно
и потому машина Тьюринга будет ему послушна.

Подорожник вздыхает спокойно:
корни отпустят идущих. Natura naturata.

Божества за холмом исчезают.
Смерть не разнообразит цели своих появлений.