А осень всё длилась...

А осень всё длилась, как долгая речь
диктора, говорящего на незнакомом
наречье, где слово «печаль» означает «беречь»,
а «беречь» превращается в «быть насекомым»,
расплющенным рамой о снег за окном.
И город, похожий на собственный слепок,
застыл, как бокал с недопитым вином,
где вместо вина — только воздух и трепет
трамвайных дуг. В парках, где лист облетел,
статуи белели настойчивей мела,
и ветер, как нищий, в потёмках хотел
выклянчить позолоту веков, что с боков облетела.

И время текло, как вода из ведра,
простуженным голосом, полным металла,
в котором «вчера» означало «пора»,
а «никогда» — это то, что всегда начиналось.
Фонарь зажигался, и свет его был
желтком, растекшимся по серой глади
вечерних проспектов. И никто не винил
ни себя, ни судьбу, оседающую на запястье,
как этот осенний, холодный и мелкий, как дробь,
монотонный, как жизни постылая вязь, дождь.

А осень всё длилась. Небо давно уж погасло.
И жесть, отрываясь от крыш, улетала
в ничем не примечательный двор. Согласно
задаче мы, шевелясь в ожидании сигнала,
всё что-то писали на зябком просторе,
в перспективу не веря и совсем не горя.
И только листва, шелестя, на повторе
твердила, как эхо, о чем-то пустом говоря:
о том, что никто никого ни за что не спасёт,
что воздух прозрачен, что жизнь коротка,
и только закат, догорая, поёт
о том, как пуста эта речь и нужна лишь пока
её произносят. А осень всё длилась и падала с плеч.
И длилась. И длилась. Как долгая речь.