О женщине!

Я, слышал много баек о любви,
Это простой дурной проступок.
Ты не кручинься, мой любимый визави,
Ведь на земле еще так много пышных юбок.

Под каждую заглянь, оставшись тенью,
Да будь все проклято, живи лишь для себя.
Чихай от мимо проходившего с сиренью,
Ведь прям с куста он рвал, какая стыдоба!

Ступай, не думай о дурном да женщинах,
Всё это грешника цепями скованного путь.
Течет вся кровь в сердечных трещинах,
Которые терзала вертихвостки муть.

Визави ушел.

Да, верно я сказал: любовь — есть грех.
Я обжигался женщиной ни раз!
И повторял свои ошибки — смех!
То хуже чем наркотик, этакий экстаз.

Наговорил и сел читать газету,
Страница за страницей, стало скучно.
Поставил в магнитолу старую кассету,
Ах, как красиво льется песнь, как звучно!

Бессонница... Пойду, пожалуй, к «визави».
Мне мыслей новых некому сказать.
Пришел, лежит он весь в крови...
Я обомлел и громко-громко стал кричать.

Он застрелился и оставил на столе бумагу,
А в ней: «Прости, не смог я быть один».
Врачи грузили на телегу бедолагу,
И я пошел домой, устроив карантин.

Я ведь совсем один теперь, небесный друг,
Мне некому поведать кутерьму идей.
Совсем не по себе и охватил испуг,
Я плут! Самый заядлый прохиндей!

Обулся и пошел вдоль мостовой,
Присел на лавочку, залился горькими слезами.
Обросший весь, невзрачный и бухой,
Бубнил неясно, а река перечила волнами.

«Неужто горе приключилось с вами?»
Вдруг голос брякнул на другом конце скамьи.
Он был тем смыслом, из Харуки Мураками,
Где все любимо ненавистью, без семьи.

Мое молчание перебилось словом «Да».
Я захотел довериться, всё рассказать.
Историю вещать мне не составило труда,
Вдруг замолчал, за голосом стал наблюдать.

Он был без пышной юбки и мехов,
Смотрел на волны пленным взглядом.
В глазах явилось понимание без слов,
И я продолжил говорить большим докладом.

Меня не перебил ни разу голос этот,
Внимательно питал и изредка кивал.
Мне нравился общения наш метод,
Но виду я совсем не подавал.

Я встал и крикнул: «ВИНОВАТА ЖЕНЩИНА!»
Чуть не упал и убежал домой.
Кто был со мной — это не женщина,
И голос был такой… мужской.

На утро встал и попытался вспомнить голос,
Не уходил тот нежный образ никуда.
Небрежно-мило заплетенный колос...
Неделю я на мостовой, ну где же ты, звезда?

Я сел на ту же лавку, снова стал реветь.
 «Неужто снова горе с вами приключилось?»
Мне легче было б помереть!
Не верю, мне приснилось.

Это была она: уставшие глаза и нежность,
Смотревшая сквозь стену из дождя за горизонт.
На голове такая же милейшая небрежность.
Я вытер слезы, рядом сел, подвинул зонт.

«Вы знаете, я много думал о любви.
Я все еще в нее не верю, пока не вижу вас.
Но вы мне заменили визави.
Позвольте прогуляться с вами час?»

Она кивнула, мы пошли вдоль мостовой.
Я для нее сорвал сирень и получил улыбку.
Я оборвал сирень со всей тверской,
Отдал всё ей и чмокнул носа пипку.

И все же правильно сказал: от женщин беды,
Пока она не станет лишь твоей одной.
Впредь никогда я не был домоседом,
Я рвал сирень в свой каждый выходной.

__________________________________________
Я понял, что любовь – не грех, а дар,
Что женщина – не муть, а вдохновение.
И что мой визави, мой друг, мой брат,
Нашел покой, а я – свое спасение.