А у неё...

А у неё, а у неё —
Груди были маленькие,
С торчащими сосками —
Два упрямых острия!
С истерически надетыми носками —
Вкривь и вкось — как жизнь моя!
А у неё, а у неё —
Взгляд — ожог от папиросы,
И в запястьях — синева.
И на все мои вопросы —
Лишь надменные слова.
Словно вызов. Словно милость.
Словно — вовсе не жива.
А у неё, а у неё —
Локоть — острая заноза,
И в коленях — детский хруст.
Не любовь была — угроза
Из искусаннейших уст.
Не душа — а только прорезь,
Где гуляет лишь сквозняк.
И за это вот — немое,
Неуклюжее, больное —
Я бы душу сдал в кабак.
За носки её — долой! —
Сбившиеся, как судьба.
За мальчишеское тело —
Где и нежность — есть борьба.
За излом ее ключицы —
Острой сабли полоса!
За привычку вечно злиться
На себя — на небеса.

А у неё, а у неё —
Голос — треснувший хрусталь.
И в словах — такая прорубь,
Что глядишь — а там февраль.
И такая в жестах ругань,
И такая в пальцах сталь!
Словно вся она — порука
За какую-то печаль.
А у неё, а у неё —
Волос — выжженная степь.
И такая в смехе горечь,
Словно в горле — Божья цепь.
И такая жажда бури
В полудетском том лице,
Что самой себе — в цензуре,
Что самой себе — в свинце.
И за эту вот — надсаду,
За колючую ограду,
За сиротство наяву —
Я и мертвый — оживу.
За носки её — до дыр! —
Сбившиеся впопыхах.
За её отдельный мир,
Что несла в худых руках.
За её — на всё — «отстань!»,
За её любовь — как дань.