Ночь

Я. Орестову

Безмолвной ночью над бумагой белой,
В дрожащей капле на конце пера
Растерянный, несмелый, оробелый
Боюсь, ко мне нагрянут мусора.

С примерзшими к винтовкам часовыми
Заполнят хату так, что негде сесть,
Я видел мир таким, какой он есть,
Наш страшный мир с яругами кривыми.

Тюрьма, тюрьмушка, ты мне кличку дай,
Но не простую, воровскую кличку,
В Белграде перед тем, как выпить чай,
Просил официантку, дай мне пичку!

— То ниjе моја пичка, — я кричал, —
Бог тебе йебе в мать, говно — идеи…
Такие вот качели там качал,
Я мршал всех у пичку материну, бэби.

Я видел мир, где черная вода,
В столовой шлемки подавали «гребни»,
Я видел, как взрывается слюда
И к сапогам ложится слоем щебня.

С весенним ливнем, что, пробив листву,
Гудя, уходит в землю на полметра,
Я ночь писал, рыдая за братву
Под ивами, издерганными ветром.

…мы из столбов и толстых перекладин
За домом оборудовали зал,
Я там качался, а Коляj, друг дядин,
В восторге руки кверху простирал.

И чтобы как сталь закалиться,
Потели в холодном спортзале,
Стояли на первой странице,
У девок бикини сползали.

Я Гамлетов на сцене видел многих,
Промолвят слово, все притихнет вдруг,
Был культуристом я, но тонконогим,
Что вызывало рвение подруг.

Чем тоньше ноги, тем сильней мужчина
В постельной битве феникса со львом,
Я в Сербии освоил матерщину,
Одлаз на робну кучу в сучиj дом.

Огонь замрет и задрожат бинокли,
Мы запросто стреляли у костра,
В Серебрянице мерзли мы и мокли,
Воjна и страсть, победа и игра.

Заметил я себе, что тут смешал все стили,
Хотя мои слова святое возвестили,
Я в прошлом был бандит, сворачивая с курса,
Маячит впереди великое искусство!

Пускай судьба трясёт, терзает и мытарит,
Поймет, кто надо, все, читая комментарий.
Высок стал потолок, и в мире все иначе,
В 9-ом был пролог, теперь серьезно начал.

Родная моя, родная, я в 26-ом году,
По мелочи не играя, к поэзии я иду!

Вот там, где круглые колёса
Дорогу распахали криво,
Высоковольтный провод брошен,
Который мне порезал жилы,

А в жилах, перевитых круто,
Была естественная сила,
В особо трудную минуту,
Струной дрожа, она басила,

Ладони, знаешь, колет роза,
Когда берешь ее за гриву,
Остался лишь обрывок троса,
Хоть мы любили жить красиво.

Ведь жизнь необратима,
Как времени поток,
Потоком жизнь крутима,
Поток, тяжелый рок.

Мне трудно, я не гибкий,
Мне правда очень жаль,
Что все мои улыбки
Судьбы встречают сталь.

Да, жизнь необратима,
Нельзя в ней вкривь и вкось,
Возможен взрыв плотины,
Твою подвинут ось.

Но нет, я не отчаюсь,
Не прав, мне кушать мел:
— На выход и с вещами,—
Конвойный прогремел.

— В глубокие глубины,
Три года ждать суда!
«Дни турбиных» турбины
Из трупов у пруда.

Дым анаши совсем, как пласт,
Откопанный, как ‘«ведьмин студень»,
Тюрьма есть воровской барак,
Где ты подспудно неподсуден.
(И, уголовно наказуемый,
Кент из Орехово, из Зуева.)

И мне открылось в страшном сне,
Что я стою на самом дне,
Хотел спросить про норд, про ост,
Но стал рябить: — Get fucking lost…

Вот, закончил, вроде, и дождь притих,
От чего свободен свободный стих???

Разбитых перекрытий хлам.
Ни огонька, ни человека,
Хотя бы черного, лишь эхо
По голым времени углам.

Настало время пустовать
С ночною птицей, со звездою
Достойно, терпеливо, стоя,
Спокойно все переживать.

Где же горе, где обида,
Сердце настежь, в горле ком,
Водкой комната залита,
Алкогольным молоком.

Куда мне от него деваться,
Оно прозрачно, как и я…
А сердцу впору разорваться,
Уйдя по рюмочке в нуляк.