Баллада о снежной грозе, барышне и революционере

                Есть в близости людей заветная черта,
                Её не перейти влюблённости и страсти..
                А. Ахматова
               
                Буря! Скоро грянет буря!
                М. Горький

Отчего же тебя называют злодеем?
Говорят, будто сильные руки твои
Все по локоть в крови человеческой рдеют.
Говорят, что страшнее ты, чем Азраил.

Говорят, будто ты бессердечен, как камень,
С самим дьяволом ходишь под руку вдвоём,
Будто в храброй душе лишь неистовства пламень,
Будто сердце любви не знавало твоё.

Но я верю, что знало. Конечно же знало.
И я тайну в могилу с собой унесу.
Оно билось, мечтало, жалело, страдало,
Но расколото молнией было в грозу.

Это редко бывает в капризной природе,
Чтоб гроза разразилась так близко к зиме,
И деревья, одетые не по погоде
От холодного ветра клонились к земле.

Я отправилась к детства любезной подруге
В город дальний на месте слиянья двух рек.
Кони шибко устали, порвали подпругу,
И на станции я попросила ночлег.

Была адская ночь: ветер выл в поднебесье
И сверкали над рощею молний огни.
Кто-то тихо сказал: «Нет погоды чудесней...
В эту темень не видно мне мрака земли...
Это к лучшему.»

Я замерла ненадолго.
В станционных сенях всё окутывал мрак
Вдалеке за окошком туманилась Волга.
Ворон каркал – дурной, я подумала, знак.

Мы не знали друг друга, но он мне назвался
И поэтому страшно мне стало слегка.
Страх мне в душу рукой своей бледной прокрался,
Что морозна, как лёд, и как ветер легка.

Его было лицо благородным и бледным.
Брови хмурились грозные, глаз чернота
Чуть блестела ночи угольком сокровенным.
И нездешней казалась его красота.

Чересчур любопытно я, видно, глядела,
Что он первым молчание наше прервал:
«Я люблю, когда смотрят так просто и смело.
Чем же расположенье я Ваше снискал?

О… судьба нас свела в необычную пору...
Разразилась гроза – ни туда, ни сюда...
Вам бы спать уже, барышня, кажется впору.»
Отчего-то смешавшись, я молвила: «Да...»

«Вы, должно быть, на лавке совсем не привыкли.
Вам перины пуховые всё подавай.
Вы не веселы! Что головою поникли?
После нашей беседы боитесь что в рай

Не удастся попасть? Я ведь так кровожаден,
Что со мною теперь и бесед не ведут.
Этот факт для меня, вам признаюсь, досаден,
Это грустно... когда от тебя все бегут.»

«Я совсем не боюсь, - я ответила тихо,
Я слыхала о Вас... разрешите спросить...»
Тут же мой собеседник прищурился лихо
И уже собирался меня перебить,

Но спросила я громче: «Вы, правда, мечтали
О свободе и равенстве целой земли?»
Его чёрные очи о многом сказали,
Чего даже уста мне сказать не могли.

«Нет, мечты – это, барышня, дело пустое...
Я желал. И я делал всё то, что желал.
Не даёт мне всё это и ныне покоя,
Вспоминаю, кем был я... И вот кем я стал.

То, что сослан я был – это правда. Не бойтесь.
Вам совсем не желаю беды я и зла...
Только не уходите, прошу Вас, постойте...
О, какая за окнами страшная мгла...

Вы боитесь меня?»
«Что Вы, нет. Почему бы?»
«Говорят, революция – локомотив.
В печь для топки теперь мы бросаем ей трупы,
Чтобы свой оправдать величайший мотив.

Что, вам кажется это безмерно жестоким?
Если поезд разгонишь – не остановить...»
«Вы мне вдруг показались таким одиноким...»
«Но такого как я невозможно простить.»

«Да, но я.…» «Что?» «Я.... так, ничего, право слово!»
«Вы мне что-то сказать собирались сейчас?»
Я взглянуть на него не осмелилась снова
Не спуская с оконца застенчивых глаз.

«Вы молчите, сказать ничего не желая,
Но попробую кое-что я отгадать...
Ведь о женщинах я много разного знаю
Чего даже, порой, мне не хочется знать.

Роду вашему нравятся бесы, артисты
И другой, разношёрстный манящий вас сброд.
Полюбили бы, кажется, и трубочиста,
Если «доброе сердце» меж рёбер живёт.

Вам их жаль. Бескорыстные, милые души!
Вам их жаль! О! Разбойников и упырей!
Вам с другими становится пресно и скучно,
Не прельщает вас песней своей Гименей,

Оттого, что вам скучно меж юношей добрых,
Вам и нет интереса, ведь вы им нужны...
И поэтому вы их любить не способны.»
«Ах, вы так говорить не должны... не должны...»

«Вас задели слова мои?» «Нет, отчего же...
Просто кто же просил Вас за всех говорить?
Мне не скучно, и вон я не лезу из кожи
Чтоб кого-то заставить себя полюбить.

Если Вы вдруг дерзнули подумать, что будто
Мне Вас жаль... То, извольте! Не жаль мне себя,
Жалость я не питаю подавно к кому-то.»
«Да... я розы, увы, не найду без шипа...

Но мне нравятся ваши слова. Вы похожи
На меня в мою молодость. Речи и тон...
Я любил, но не жаждал взаимности тоже...»
И на этих словах призадумался он.

Видно было, что хлынули воспоминанья
Снова в сердце забился мятущийся дух,
И от дум этих сбивчивым стало дыханье.
Я ждала его слов. Обратилась я в слух.
 
«Расскажу Вам историю. Славную, право.
Это было давно, очень, очень давно...
Я тогда был беспечного, лёгкого нрава,
Удивить Вас, наверное, это должно.

Одним вечером тёплым, весенним и душным,
Направлялся на ужин в достойнейший дом.
Туда были мы вхожи с компанией дружной,
Мы любили тогда погулять вчетвером.

После фантов играли мы в рифмы с хозяйкой
И другими гостями. Условья просты.
Нужен был лишь платок и весёлая шайка
Тот, кому смех и рифма ничуть не чужды...

Я достал свой платок и назвал слово «буря»
Нужно было поймать и рифмовку найти.
Кто-то шлёпал губами и, брови нахмуря,
Говорил: «Право, право... придумал почти...»

После этой игры я уйти собирался,
Меня звали остаться ещё на часок,
Я сказал, что в другой раз бы, верно, остался,
Но сейчас я устал и почти занемог.

И ушёл. А платок не забрал я, похоже.
И теперь я увидел такой же у Вас.
Это глупо, абсурдно, но вензель такой же
Те же буквы, позвольте взглянуть. Вот-те раз!»

«Я подумала, что это мой...» «Вы там были?»
«Да, я помню и фанты и рифмы и смех.
Остротою ума вы тогда всех затмили.»
«Ну а вы красотой одурманили всех!

Ну конечно, я помню Вас!» «Ну наконец-то
Вы узнали меня! Продолжайте рассказ.
Помню это весёлое я стихоплетство
И с большим интересом я слушала Вас!»

«Что ж… судьба меня бросила позже в столицу,
Где примкнул я с товарищем к бунтовщикам...
И теперь я из ссылки бегу заграницу
И на станции брошен здесь к Вашим ногам!»

«Прекратите шутить!» «Пошутил я едва ли!
Покажитесь же Вы мне при свете, прошу!»
Я к нему подошла. «Что ж блуждаю по краю,
И во имя чего, в самом деле, грешу?..

Если я бы Вас встретил немногим пораньше,
То я вряд ли свернул бы с прямого пути.
Когда вышли на свет, оказались вы краше,
Может быть, рождены вы во мраке светить?»

«О, судьба... – я сказала ему еле слышно, -
Это то, что не в силах никто объяснить...»
Он молчал, сидя рядом со мною недвижно,
Я хотела три слова ему подарить,

Три прекраснейших слова. Сказать ему тихо
Что его я увидела, словно во сне
Что всё в мире без голоса славного стихло,
Что другие не надобны более мне.

Только я промолчала, сказать не умея,
Не умея найти заблудившихся слов.
Мы молчали. Нарушить молчанье не смея
Тишину мы вязали на сотни узлов.

Два угля его глаз бесконечно устало
Всё окинули взглядом с всесветной тоской...
Две скамьи, стол дубовый, румянец металла
В раскалённой печи. Напряжённый покой

Между нами повис. И набатом церковным
Сердца стук тяжело раздавался в висках.
Разговор этот, важный, но немногословный
Не желая сорваться, застыл на устах.

«Что же... слышу копыт я за окнами цокот.
Это мой экипаж.» Он к оконцу прильнул
Над рекою вороний мне слышался гогот,
Что во тьме и тумане приволжском тонул.

«Я поеду. Дай Бог уберечься от пули.
В Петербург приезжать мне не к лучшему. Я
Уезжаю далёко.» «Я Вас разыщу ли?»
«Нет. Не нужно. Ведь мы не враги, не друзья...

Это просто дорога, да лошади в мыле.
Вот и всё, что свело нас. Прощайте же, Н.
Я надеюсь, что кто-то в безрадостном мире
Вам подарит тепла огонёк сокровен.»

С этим он протянул небольшую иконку,
Не дождавшись ответа, покинул меня.
Кони резвые вихрем умчали двуколку
И осталась одна я сидеть у огня...

Скрылся цокот копыт и растаял во мраке.
Я сидела, задумавшись и замерев.
Слышен лай и рычанье дворовой собаки,
Перестрелку услышала я, оробев.

Где-то там, вдалеке, гром трёх выстрелов сряду.
Что случилось? Во тьме ничего не видать.
Били ходики с трещиной на циферблате,
Стали угли в печи, заалев, догорать...

Из сеней станционных бежала я в страхе,
Жутким хладом повеяло вдруг из дверей
Полверсты я бежала в сгустившемся мраке
Сердце билось: «Скорее, скорее, скорей!».

Как бы не заплутать! Незнакомой дорогой
Я держала свой путь, жгучей стужей дыша.
Меня слушались плохо замёрзшие ноги.
В беспокойстве и страхе металась душа.

Вдруг ужасную я увидала картину,
У реки, среди белых, как свечи, берёз.
Он лежал на земле, насмерть раненный в спину,
Его волосы сделал седыми мороз.

Первый снег, лишь касаясь земли тут же таял
Стылый ветер улёгся и буря прошла.
Лишь кричала ворон чернокрылая стая
И луна на деревья сиянье лила...

Я к нему подбежала и мне показалось
Что он жив. Но застывший и мертвенный взгляд
В коем неба далёкая высь отражалась
Мне сказал, что теперь нет дороги назад.

Все слова, что найти и сказать я не смела
Сами с губ сорвались в эту стылую ночь
Я со лба его локон откинула белый...
А потом без оглядки вдруг кинулась прочь.

Много лет миновало. Огни за оконцем.
Серебрится зима в Петербурге опять.
Петропавловским шпилем пронзённое солнце
Заставляет минуты направиться вспять.

И услышим лишь я и декабрьский сумрак
Его голос звенящий в вечерней тиши
И затихнут все горести в уличном шуме
И покажется, будто вокруг ни души.

«Вы боитесь меня?»
«Что Вы, нет. Почему бы?»
«Говорят, революция – локомотив.
В печь для топки теперь мы бросаем ей трупы,
Чтобы свой оправдать величайший мотив.

Что, вам кажется это безмерно жестоким?
Если поезд разгонишь – не остановить...»
«Вы мне вдруг показались таким одиноким...»
«Но такого как я невозможно простить.»

«Но я знаю, прощенья вполне Вы достойны,
Вы уже прощены, навсегда прощены.»
«... и поэтому Вы их любить не способны...»
«Но Вы так говорить не должны, не должны!»

«Уезжаю далёко...» «Я Вас разыщу ли?»
«Нет, не нужно, у Вас всё ещё впереди.»
Вижу я силуэт, успокоенный пулей
На снегу, с белоснежным платком на груди...