still breathing on my own

Проспект растянулся дорожными знаками —
Скользкий, затоптанный и неловкий.
Таращатся лупоглазыми раскоряками
На дорогу завистливые хрущёвки.

А на стёклах стынут морозным узором
Голубые аканты и вычурные волюты.
За ними, архитектуре старой позором,
Глыбы домов грудой смотрят люто.

Небо красит закат неистовый —
Яркий, бешеный, по-февральски грубый,
Да плюют в облака аметистовый
Дым, гудя, заводские огромные трубы.

Ловит каждым сырым кирпичиком
Город, скучая по нежности, злое солнце.
То, кокетливо прикрывая личико,
Прячется за домами в унылом дворе-колодце.

Плаксивая, однообразная малая родина.
Идёшь, спотыкаешься, проклиная слякоть.
Улица на окраине — сущая, иначе не скажешь, уродина,
На такую глядя нельзя не плакать.

Город серыми буднями давится.
А небесная высота, как назло, шелковиста...
Мне эта дешёвая антитеза нравится:
Полосатые трубы и дым цвета мутного аметиста.

А на стёклах стынут морозным узором
Голубые аканты и вычурные волюты.
Дома-монументы смотрят с немым укором,
Зыркая в буйстве заката особенно люто.

Но мне стоит, наверное, быть признательной
Стенам и трещинам веток на небе, белом от холода,
Ведь я всеми лёгкими самостоятельно
Дышу только в ритме этого серого, мятежного города.