Гордыня пробую усложнять свой язык

Начнём с предмета строгого ума —
С явленья без эффектного названья:
Есть форма внутреннего «я-само» —
Стремленье к самодостаточному знанью.

Грех Люцифера — не мятеж, не гром,
Не буря огневого низверженья;
А тихий сдвиг в сознании самом —
В акт самодостаточного зренья.

Не власть чужая вызвала разрыв,
Не цепь, не подчинённость мирозданью;
А логика: «Я равен, я мотив
И центр любого основанья».

С неё берёт исток любой изъян —
Не с ярости, не с явного паденья,
А с лёгкого смещения к «я сам»
В структуре ценностного соотнесенья.

Гордыня не агрессивна на вид,
Она корректна, взвешенна, логична;
Как безупречный внутренний алгоритм
Самоутверждённого величья личного.

Она растёт в пределах правоты,
В границах рационального контроля;
Она — гиперболизация черты,
Возведённой в абсолютную ролью.

Её язык предельно ясен, строг:
«Я объективен. Я лишь констатирую».
Но в этом самоцентричный ток
Незримо форму власти инициирует.

Гордыня — это не презренье вслух,
А иерархичность восприятья;
Когда чужая боль — случайный слух,
Не требующий внутреннего участья.

Её страшит одно — утрата прав
На окончательное истолкованье;
Когда другой, без титула и слав,
Являет нравственное основанье.

Когда без трона, жеста и венца
Возникнет правда — тихо и спокойно,
И в глубине живого лица
Засветится достоинство достойно.

Тогда рушится внутренний каркас
Самовозвышенного мирозданья:
Ведь если каждый — не ниже нас,
То ложен принцип доминированья.

И потому так трудно отступить
От сладкой схемы самопревышенья;
Ведь стоит только центр сместить —
Исчезнет ореол самовнушенья.

Гордыня — первый шаг в разрыв высот,
В разъединенье бытия и взгляда;
Она возводит внутренний оплот,
Где «я» становится пределом склада.

И если ангел некогда упал —
Не тьма его в бездну увлекала,
А абсолют, который он придал
Собственному началу идеала.

Он не желал ни хаоса, ни зла —
Он жаждал чистоты саморавненья;
Но формула «я равен» привела
К разрыву меры и соизмеренья.

И потому вопрос звучит острей —
Не к небу обращён, а внутрь сознанья:
Где в нас растёт стремленье быть главней
Под видом честного самооснанья?

Где мы, скрываясь логикой ума,
Стремимся к безусловному господству?
Где утверждаем: «Истина — одна»,
Не замечая собственной высотности?

Начало перемены не в борьбе,
Не в демонстрации самоотказа;
А в трезвом и внимательном к себе
Пересмотрении масштаба и приказа.

И всё начнётся — тихо, без венца,
Без громкого духовного триумфа:
С признания конечности лица
И соразмерности любого триумфа.

Тогда замкнётся прерванный круг —
От ангельского самообольщенья
К смиренному и ясному: «Я — друг,
А не источник самообожествленья».

И там, где пал когда-то светонос,
В избыточности самопревышенья,
Возможен новый — строгий — перенос
К пределу меры и соотнесенья.