Пиковая дама танцует на аккордах

Рваная рана на грифе. Аккорд поперек горла.
То ли век оступился, то ли лопнула медная нить.
На пустых перекрестках, где вечность дотла прогорела,
собираются слепцы — долги раздавать и казнить.
Это карточный бунт в коммунальной бетонной утробе:
черномастная девка шагает по битым ладам.
У нее вместо сердца — тяжелая небыль в ознобе,
да крапленая юность, распиленная напополам.
Она пляшет на струнах, сдирая до кости мозоли,
высекая из деки не музыку — скрежет и вой.
И античный сквозняк, переевший рябиновой боли,
завывает в парадных разбитой дурной головой.

Если вскрыть этот город консервным заржавленным краем,
там внутри только масть, только черви да черный винил.
Мы втроем по кривой на Голгофу ползем и не знаем,
кто в пустую бутылку свинцовое небо налил.
А она все танцует! Каблук пробивает баррэ.
Ее платье хрустит, словно лед под пятой Ильича.
В Подмосковье душно. Звезда коченеет в дыре.
И слепая бессонница рубит с чужого плеча.
Колокольчик под дужкой звенит, захлебнувшись в крови.
Шепот ласточки глушит гитарный нестройный фузз.
Нет ни веры, ни страха. Тем более, нет любви.
Только пика чернеет, как самый козырный туз.


Что в сухом остатке? Окурок, зола, да струна.
Время катится вспять, застревая в дверных косяках.
Эта дама — лишь тень, что с чумного похмелья пьяна,
на обугленных, ржавых, распятых на деке стихах.
Остается лишь звук. Он хрипит, как простуженный бог,
наблюдая, как рушится карточный хрупкий ампир.
Отступать больше некуда. Вышел назначенный срок.
Пики бьют по глазам. Закисает пластмассовый мир.
Так пляши же, старуха, на порванных связках моих,
пока профиль луны не истерся о край кирпича.
В этом черном триптихе нет места для нас двоих.
Только такт. Только ритм. И оплывшая воском свеча.