Отец...

Ты вышел за солью или за спичками,
в ту недосказанность, что между строк.
Мир сократился. Своими привычками
я дописать тебя так и не смог.

Время не лечит — оно ретуширует,
стирает углы, оставляет фасад.
Память в пустой голове дефилирует,
как неприкаянный, брошенный сад.

Слишком короткое «до», чтобы выверить
каждый твой жест и полночный совет.
Смерть — это способ из графика вычесть
самый нужный, немой силуэт.

В доме сквозняк. И в дверном окончании
тихо застыл неоконченный спор.
Самое долгое в мире молчание —
это наш вечный теперь разговор.

Я  примеряю твои отражения,
словно поношенный, серый пиджак.
Жизнь — это сумма ошибок и трения,
где без тебя не справляется шаг.

Ты не успел научить меня главному:
как закрывать за собою моря.
К берегу — долгому, горькому, плавному —
я подплываю, впустую горя.

Мир не обрушился. Птицы сутулятся,
так же течёт по артериям гул.
Просто на самой заброшенной улице
кто-то единственный свет не вернул.

Голос твой стёрся в айфонах и записях,
стал тишиной, перешедшей на крик.
В этой внезапной, болезненной завязи
я — твой единственный, выживший блик.

Теперь ты — ландшафт. Ты становишься воздухом,
ветром, мешающим буквы в пыли.
Мы измеряем разлуку не возрастом,
а расстояньем от сердца к земли.

Я нахожу тебя в почерке, в росчерке,
в том, как неловко держу я ключи.
В каждом моем одиноком наброске
ты тихо стоишь и дальше молчи.

Спи. Твоя пауза стала опорою.
В мире, где всё — лишь на миг и взаймы,
смерть оказалась не ямой, а шторами,
что разделили нас... до темноты.

Я не прощаюсь. В немом повторении
генов, привычек и формы лица,
жизнь продолжает своё наступление —
повесть без видимого конца.