Прошлое не даёт покоя. Вдогонку к написанному

Я много раз пытался что-то написать, но у меня не хватало духу подступиться к этой, слишком уж откровенной теме. В которой я должен был, на виду у всех, расписаться в собственной слабости. Не знаю почему, но я посчитал, что готов это сделать сегодня.
Я не знаю своих корней. Два поколения «до» - и не более. Когда я был юн, мне и в голову не приходило интересоваться своими предками – было достаточно того, чем я тогда мог гордиться. А не гордиться я не мог, ведь был советским до самых своих корней. Мой дед по материнской линии носил эдакий, почти мифический нимб – он был чекистом. Став в юности убеждённым большевиком, он, будучи репрессированным в 1936-м, остался духовно верным коммунистической идее. Выброшенный ото всюду после того, как чудом остался жив, не принимаемый до самой войны ни в какие должности, носящий позорную кличку «враг народа», он после реабилитации в семидесятых, отказался от полагавшейся ему персональной пенсии – так и жил вместе со своей Симочкой на несчастные 75 пенсионных рублей. И, если бы не помощь детей, вряд ли смог бы дожить до старости. Когда он умер, врач, делавший вскрытие, сказал моей маме, что Михаил Ильич на ногах перенёс четыре микроинфаркта – это была расплата за искренние, но ошибочные убеждения. Я, когда он был ещё жив, однажды спросил:
-Почему ты не осуждаешь время, когда тебе пришлось пережить предательство друзей, сослуживцев и, даже –страны, которой столько лет служил?
Он ответил удивительно спокойно:
-Я служил идее. Она была верной, но её воплощением занимались не те, кто должен был это делать.
Мой дед происходил из большой еврейской семьи, жившей на юге Украины. По тем, ещё дореволюционным меркам, это была семья средней зажиточности. У них не было своих производств или магазинов – они были служащими и рабочими – отец моего деда работал на табачной фабрике в Кременчуге.
Однажды Миша, ещё ребёнком, залез в ящик стола в комнате своего отца и нашёл там папиросы. Закурил из любопытства, но поплатился за это очень жестоким образом – мой прадед, тем же вечером, заставил пацана выкурить пять папирос подряд. Как мой дед остался жив, осталось непонятным до сих пор. Всю свою следующую жизнь дед Миша не курил – от слова «совсем».
Во время Первой Мировой мой дед получил от немцев разрывную пулю в правую лопатку, и к концу той войны оказался в числе распропагандированных большевиками. Когда в восемнадцатом году он вернулся в свой Кременчуг, его тут же поставили директорствовать в ту же табачную фабрику, где работал его отец. «Рукоразводил» он совсем немного – через два года его, молодого большевика и сознательного гражданина, направили по партийному призыву в ряды ВЧК. Четыре года он гонялся в составе летучих отрядов за бандами антоновцев, махновцев и прочих врагов Советской власти, пока не был отозван с фронтов Гражданской войны. Тогда его поставили служить опером в небольшом, но очень важном пункте железнодорожного сообщения страны – Дебальцево. Через сорок лет после описанных событий я, волею судьбы и моих начальников, попал в железнодорожный посёлок неподалёку от Дебальцево. Я работал тогда стоймастером, и мы строили в этом посёлке детский комплекс – детсад и ясли под одной крышей. Кормили строителей в рабочей столовой, на станции. ИТРовцев обслуживали «по особому счёту» - подавали блюда, не значившиеся в общем меню.
В тот день, нас кормили самолепными пельменями «от Шефа». Под занавес трапезы подошёл «Сам» - старый повар, грустно взирающий на мир единственным уцелевшим глазом. Присев рядом с нами (это был особый знак внимания!), он уставился на меня.
-Чей ты, сынок? - спросил он.
И тут меня прорвало:
-Степаныч, как давно вы здесь живёте? Повар задумался, словно решая, стоит ли ему откровенничать с зелёным строймастером.
-Да с тридцатых годов, пожалуй. Потом воевал, был ранен и вернулся в Штеровку уже после Победы. С тех пор тут и тружусь.
-А не помните ли, как здесь до войны служил в МГБ Михаил Ильич О-вич?
Старый повар изумлённо протянул:
-То-то я вижу, что мне знакомо твоё лицо! Миша в те годы был мои другом. Мы с ним тогда по девкам вместе бегали! -А ты ему кем приходишься?
Услышав, что я его внук, повар сходил на кухню и принёс бутылку беленькой.
В тот день стройка работала без нас.
Но вот что интересно: узнав о моей встрече, дед не высказал ни малейшего интереса. Тогда я не понял, что это было – чёрствость или опасение вызвать в себе ностальгию по прошлым годам. Много лет спустя, вспоминая этот случай, я стал что-то понимать – прошлое взрывоопасно. Тем более, когда происходит переоценка ценностей. Когда человек начинает понимать, что можно было прожить свою жизнь иначе. Но, к сожалению, история не признаёт сослагательного наклонения – желаемое часто не соответствует реальным фактам жизни. Тогда лекарством от разочарования служит побег от собственных воспоминаний.
Наш дед, конечно, был легендой. Но, только для нас – его семьи. Мы гордились его боевым прошлым, принадлежностью к касте людей «с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками». Дед ради этого пожертвовал семьёй. Идея, которой служил, оказалась фальшивой, но он отдал ей всю жизнь, отказавшись в молодости от своей «мелкобуржуазной семьи». Он никогда не контактировал с братьями, да и они от него отказались – были религиозными, и резко осудили тогда, ещё в двадцатых, своего младшенького, - когда он ушёл в революцию. Потому у нас в семье никогда не говорили о предках – все они считались «чужими».
И предков со стороны отца я не знаю – всё, что слышал от покойной тётушки, старшей сестры отца, так это то, что наш дед Еремей был человеком необычайно сильным, высоким, и таскал тяжеленные мешки с мукой на хозяйской мельнице. Мой отец и его старшая сестра помнили его плохо – дед Еремей вернулся с Первой Мировой израненный, долго болел и умер в 1924-м.
Что хочется сказать в конце: в советское время было не принято интересоваться своим прошлым – многие тогда боялись, что из небытия возникнет нечто, опасное для жизни и карьеры – сталинские времена не прошли бесследно для потомков. А теперь и спросить не у кого – все родственники давно померли, а архивы, по большей части, пропали во время Второй Мировой.
Царствие им всем Небесное! А нам – укор и сожаление.

Старое семейное фото: мой дед - слева, в белом кителе, я - малыш в штаниках с лямками.