Ах эта память - что гитара...

Леонид МАЛКИН (22.02.1954 – 6.12.2017)
Поэты, как, в общем, и обычные, люди, бывают разные. И к плодам своего стихотворства относятся по-разному.  Один, едва освоившись в сочинительском пространстве, спешит захватить и читательское, и издательское, и прочие, со всеми вытекающими. Другому достаточно, чтоб  оценили уважаемые им людьми. Третьему необходимо  быть услышанным хоть одним-единственным человеком, причём срочно…
Да, Лёня Малкин мог позвонить среди ночи: «Послушай, что тут у меня получается…»  Это было в порыве вдохновения, в состоянии блаженства, пока шёл процесс сотворения.  Однако вскоре, остывая, автор заключал, что «никуда это не годится», что работы тут непочатый край. Следовали витиеватые фразы таланте и мастерстве, о несовершенстве, о сущности поэзии, литературы и человека-художника вообще…
У него был утончённый вкус, он был завидно начитан, образован, талантлив, и очень строг и требователен к пишущим и к себе в том числе. Эту высокую планку он унаследовал от отца – известного писателя Леонида Григорьевича Малкина. И, хотя и не писать не мог, но называть себя писателем тоже не мог себе позволить.
Однажды друзьям и близким почти удалось уговорить Леонида Леонидовича, и он почти согласился, что нужно всё-таки издать сборник стихов, и взялся собирать рукопись.
Не успел.
Не успели.

Леонид МАЛКИН
(1954 – 2017)
г. Белгород
МАМЕ
Мимоз желтеющие стрелы
легки на тяжести надгробья,
в незащищенный угол белый
геометрическим подобьем
входя, доступною пока мне
судьбой стоять на серой глине,
растущих на гранитном камне
пересекающихся линий.

Как будто детское убранство,
как пропись в клеточной тетради,
вошло извне вовнутрь пространства,
не подчинённого ограде,
и жёлтые цветки растений,
как взгляд от отчего порога,
окрашивают наши тени,
вдруг сопрягаемые с Богом.

     ОТЦУ
Еще в атаке, но когда ты
Доверишься календарю,
Как метроному, дни и даты
Кому подсудны, говорю,
Подняв бокал, когда ты спросишь,
Как вычесть новые века
Из дней, что обратились в осень,
Сорвавшуюся с поводка,
Что явится, как лист, в твоём
Окне, то мы ещё споём.

От февраля к началу марта,
Гранёного, как Колыма,
В чью незатрёпанную карту
Навек вморожена зима,
Которая подспудной болью
Рук, проникающих в апрель,
Под стук машинки, рвущий то ли
Щадящий злую параллель,
Нас ныне греет так, как ране
Грел спирт в захватанном стакане.

Мы чистый грех такого груза
Помянем майским днём, но где
Обветренная нить союза
Писателей, солдат, людей,
Взыскующих друг к другу всуе,
Распалась, и соединить
По воле Бога ли, людскую,
Внезапо порванную нить,
Могу я временем, но беды
Да минут ждущих дня Победы.

НЕ  ПОКИДАЙ
Любимая, не покидай меня.
То будет боль неустранимая.
Пусть днями поздними!
Но ранними –
Не покидай меня, любимая.

Мы станем жить другими гранями.
Мы перестанем быть впустую.
Как хочешь, милая, карай меня!
Мы любим, эрго, существуем.

Я брёл провалами и ямами.
Везде я был – нигде я не был.
А ты навстречу шла полянами,
К себе притягивая небо.

Встречали гимнами парадными…
Кому пророчили – тебе ли?
Ну хоть на день не покидай меня!
На самый горький день недели…


***
Как бабочка.
Как артефакт
С подпорченным крылом, где радуг
глазами высвеченный знак
бывает ярче на порядок
лица, под серебром стекла
покрытого  туманом мути,
как будто это все жела -
нный образ, что  по сути
вдруг понятая связь времён,
крутой излом зимы на лето,
что порождает сладкий сон,
как бы взаправдашний, но это
всего лишь пустота зеркал,
в которых я тебя искал.

Не найдена, увы.
Зане
Искать приходится вовне.

Но прошлый век как будто прожит,
пусть суетно.
Но не спеша
теперь ты в поисках, быть может.
В антимирах твоя душа
промеж зеркал, за зеркалами…
За Агасфером семеня,
ты Космос меряешь шагами,
как будто в поисках меня.

Проснувшись, я увидел это:
Крыла опущены, но им
хватило б солнечного света,
что Богом дан глазам моим…
                . . .
Как бабочка в уютный полдень,
качнув крылом, садится на
ладонь, и ею день наполнен,
и ось времен сотворена…

***
Ты помнишь полночь на вокзале,
гудки во тьме?
Ты шла с закрытыми глазами,
и падал снег,
и в сонных стеклах отраженья…
И хоть умри –
Вдыхать морозное движенье
и фонари,
и в паровозной лунной гамме,
и в феврале,
ты шла как будто не ногами,
не по земле.
Ты шла как будто без причины,
а наугад….
А паровозник-мужичина
Пил лимонад.
Вокзал в дыму электросвета –
Рукой подать.
А здесь ни шороха, ни ветра –
И благодать.
Но тихий будущего шорох,
Чуть-чуть метель…
То было всё в незлую пору,
Не так теперь…

***
Опять под лампою звучит…
Ах, эта память, что гитара:
обшарпанная
и святая,
то зазвенит, то помолчит.

Вплетаясь в язычок свечи
глубоко и разноголосо,
гитара – музыка вопроса –
то зазвенит, то помолчит.

Романс затерянный и старый,
как солнца чистая струя,
пронзит пустоты бытия…
Ах, эта память – что гитара!