Под скатертью белой

В кабинетах, где воздух застыл,
Где портреты вождей на обоях,
Поселился мещанский распыл,
Позабывший о праведных боях.

Он не бьётся за новый рассвет,
Не горит ради общего блага.
На груди его – партбилет,
А в душе – лишь покой и бумага.

Он сменил гимнастёрку и пот
На крахмальный уют воротничка.
Революция – пройденный плот,
А теперь – канарейка и птичка.

Самовар, как буржуйский кумир,
Пышет паром на скатерти белой.
Он построил свой маленький мир,
Осторожный, пустой, омертвелый.

И, склонившись над кипой бумаг,
Он выводит усердно резолюции.
Но в глазах его – вечный овраг,
Где погибли мечты революции.

Он боится сквозного ветра,
Резких слов и голодных глаз.
В нём истлела великая вера,
Превратившись в казенный приказ.

И глядят со стены молчаливо,
Те, кто падал в дыму баррикад,
На его бытие нечестивое,
На его обывательский ад.




На его филистерский парад.

Он рассудит о судьбах народа,
Запивая свой сытный обед.
Для него героизм и свобода –
Лишь газетный вчерашний сюжет.

Он печётся о плане и норме,
О карьере, о даче в Крыму.
И в партийной, уставленной форме
Задыхается правда в дыму.

По углам – фикус, пыль, паутина,
Символ быта, что съел бунтаря.
И висит над столом, как картина,
Обесцвеченным флагом заря.

Он не враг, не предатель, не трус,
Он страшнее – он просто пустой.
Он – балласт, бесполезнейший груз,
Заменивший идею тщетой.

И пока он, довольный и сытый,
Чертит графики будущих лет,
Идеал, что был кровью умытый,
Незаметно сходит на нет.

Так, в тиши кабинетов и спален,
Где уют побеждает борьбу,
Революции дух обезглавлен
И положен в дубовом гробу.




И лежит он, заваленный хламом –
Канцелярским, домашним, пустым.
Прикрываясь высоким и главным,
Стал он серым, безликим, простым.

Он боится любого движенья,
Что нарушит привычный уклад.
В нём погасло святое горенье,
Лишь остался чиновничий взгляд.

Он цитирует классиков к месту,
Говорит о великой стране,
Но душе его тесно, как в тесте,
Что подходит в кастрюльной тюрьме.

И не вырвется пламя наружу,
Не прорвётся сквозь жир и покой.
Он усердно и преданно служит
Только собственной сонной рукой.

Он – болото, где вязнут идеи,
Трясина, где тонет порыв.
Он – итог, что страшней лиходея,
Безнадёжный и мёртвый обрыв.

И не вытравить эту заразу
Ни декретом, ни громом речей.
Она въелась, как ржавчина, сразу
В плоть и кровь партийных вождей.

Нет, не тех, что горели в атаке,
А вот этих, пришедших потом,
Что сидят в полусонном бараке,
Называя его "красный дом".

Их оружие – папка и справка,
Их окопы – ковры на полу.
Их победа – удачная ставка,
Чтоб придвинуться ближе к столу.

Так растёт эта тихая плесень,
Заполняя собой этажи.
Мир становится скучен и пресен,
Полный выверенной, сытой лжи.

И уже не понять, где герои,
А где те, кто их просто сыграл.
Кто-то строил, а эти – устроил
Свой уютный, мещанский аврал.

И глядит с пожелтевших портретов
Тот, кто звал на последний великий бой,
На наследников этих заветов,
Что торгуют его бородой,
Заложив её в тихий ломбард.
Их девиз – не идти за мечтой,
А блюсти бюрократский стандарт.

Им не нужно ни бури, ни грома,
Им чужда напряжённая мысль.
Их предел – это кресло из хрома,
Их вершина – карьерная высь.

Они выучат лозунги, даты,
Безошибочно вставят цитату.
Но внутри – равнодушней солдата,
Что шагает по автомату.

Их душа, как казённый архив,
Где подшиты и списаны страсти.
Революции яростный взрыв
Для них – лишь эпизод в чьей-то власти.

Они выстроят правильный ряд
Из красивых, но выцветших слов.
Их доклад – это сладкий яд,
Усыпляющий даже богов.

И не страшен им враг у ворот,
Что грозит им огнём и мечом.
Им страшнее живой поворот,
Где горит человек-кирпичом.

Им страшнее горящие очи,
Что не просят, а требуют вслух.
Им милее спокойствие ночи,
Где партийный затухший дух.

Так, изъев изнутри основанье,
Превратив идеал в маскарад,
Это тихое существованье
Пожирает плоды баррикад.

И уже не пробиться сквозь вату
Этих сонных, довольных сердец.
Они служат не делу – окладу,
И борьбе наступает конец.

Не в сраженьях, не в грохоте боя,
А в уюте протёртых штанов
Умирает эпоха героя,
Под мурлыканье сытых котов.

И глядит Маяковский с укором
Сквозь года, на знакомую гнусь,
Как пошла революция боком,
Превратившись в мещанскую Русь.