Прощёное воскресенье

Посвящается этому светлому дню — Прощёному воскресенью.
Перед вами — продолжение истории Лиды и Романа, героев повести «Потерянное счастье». Прошло много лет, но одна встреча может изменить всё.

_________

Часть первая. Встреча с прошлым

Я не прошу судьбу вернуть тебя ко мне,
Я знаю, счастье не приходит дважды...

Масленичная неделя подходила к концу. Лида напекла блинов — тонких, кружевных, как любил муж. Аромат разливался по дому, и вместе с ним в воздухе витало предвкушение тихого выходного дня. Она села у окна и стала ждать мужа с рыбалки к обеду. За стеклом падал снег — крупный, неторопливый, совсем февральский.

Она ещё в начале недели сказала мужу:

— Хочу к Ромке съездить, на Прощёное воскресенье. Давно у них не была, соскучилась. Да и в храм хочется сходить, свечку поставить. У них в городе такой красивый собор...

Муж только кивнул — понимал, что для Лиды это важно. Она редко просила, но если просила — значит, нужно.

В пятницу днём, собрав сумку и прихватив банку малинового варенья для Светы, Лида села в автобус. Дорога была долгой, но привычной. Она смотрела в окно на проплывающие заснеженные поля, перелески, бескрайние леса, на мелькавшие деревни с крашеными наличниками и думала о том, как всё-таки быстро летит время.

Ромочка встретил мать на автовокзале. Увидел в толпе, замахал рукой, подошёл, обнял — крепко, по-взрослому, но с той же сыновьей нежностью, что и в детстве. Лида на секунду прижалась к нему, вдохнула знакомый запах — его одеколона, морозного воздуха, чего-то родного до боли.

Высокий, стройный. Только лицо уставшее — тридцать пять лет, взрослый мужчина. Сердце Лиды тихонько заныло, но она улыбнулась.

Рома поставил сумку в багажник, открыл переднюю дверь, поддержал за локоть, помогая сесть. Маленькая забота, Лида благодарно взглянула на него.

Со Светой они жили вместе четвёртый год, а недавно расписались. Хорошая девочка, сразу приняла Лиду, как вторую маму. И Лида её полюбила — за теплоту, за то, как сына бережёт.

---

Субботу Лида решила посвятить себе. Городу своей юности. Тем местам, куда когда-то бегала на лекции, где сидела с подругами в кафе, где гуляла по парку. Где всё начиналось.

День выдался влажный, небо — серое, но светлое, какое-то особенное, словно тоже вспоминало. Снег в городе осел, почернел у обочин, но в парках ещё лежал чистый. Город изменился до неузнаваемости. Реку одели в гранит, построили набережную в европейском стиле, выросли высотки, современные кварталы. Лида смотрела в окно машины и пыталась узнать то, прежнее. Жёлтые и бледно-зелёные трёхэтажки, уютные дворики, старые кафешки — их почти не осталось. На их месте выросли стеклянные витрины, вывески, безликая новизна.

— Ромочка, не так быстро, помедленнее, — попросила она. — Я хочу наглядеться.

Он кивнул, сбавил скорость и рассказывал о себе: о работе в столице, о планах, о Свете. Лида слушала, но от окна не отрывалась.

— Останови у парка, — попросила она. — У центральных ворот.

Вход был тот же — в стиле конца семидесятых, с теми же колоннами и аркой. В феврале аттракционы ещё не работали, но людей было много. Гуляли с детьми, ели хот-доги в булочных, слушали музыку.

Лида смотрела по сторонам, и прошлое оживало. Жаркое лето восемьдесят пятого, они с Тайкой — абитуриентки, пришли отдохнуть в парк. Кругом — студенты, одетые очень модно: на парнях — широкоплечие легкие куртки, девушки в голубых, розовых, жёлтых штанах-бананах или в провокационных мини-юбках и ажурных колготках. Причёски — каскады, ёжики, высокие ирокезы, химические кудри и начёсы, покрытые густо лаком с блёстками. Яркий макияж у девушек: чёрные стрелки-подводки, яркие губы. Юноши и девушки на специальной площадке катались на скейтбордах, стояли группками, слушали свою музыку — кто-то из магнитофона, у других были новомодные плееры. Лидочка и Тайка смотрели на этот мир широко открытыми глазами. В воздухе носилась юность — разноцветная, яркая, влюблённая в жизнь, кажется, сама любовь правила миром.

Лида улыбнулась: те же аллеи, те же скамейки, только музыка другая, современная. А Лиде вспомнилось:

Я не прошу судьбу вернуть тебя ко мне,
Я знаю, счастье не приходит дважды,
Плыву по ветру, но река моя в огне,
А я всего лишь парусник бумажный...

— Я не забуду тебя никогда... — то ли пропела, то ли прошептала она, и холодок пробежал по спине.

— Мам, ты чего? — Рома заметил, как она замерла.

— Ничего, сынок. Пойдём пройдёмся.

Они пошли по главной аллее.

Слеза набежала непрошенная. Лида отвернулась, подняла голову к небу — чтобы сын не заметил. Но он заметил.

— Мам, тебе плохо?

— Нет, мне хорошо, — она улыбнулась сквозь туман в глазах. — Мне очень хорошо, сын. Я благодарна Богу, что ты у меня есть. Что бы я делала без тебя?

— Мам, ну перестань, всё же хорошо, — он обнял её за плечи. — Ты не грусти.

— Давай присядем, Ром. Нет, мне не холодно, — остановила она его.

Они сели на скамейку. Лида помолчала, собираясь с мыслями. Потом спросила:

— Ромочка, почему ты никогда больше не спрашивал меня о своём отце? После того раза. Виделась ли я с ним?

После того раза... Она вспомнила те трагические события. Они оставили глубокий рубец — не только на руке сына, но и в её сердце. И, как она думала, в его тоже.

Тогда Роме было семнадцать, он учился на первом курсе техникума. Однажды позвонил по сотовому и спросил прямо:

— Мам, я хочу увидеть своего биологического отца.

Слово «биологического» резануло, как ножом. Но Лида не стала спрашивать зачем. Только ответила:

— Хорошо. Я достану телефон.

И она достала. До сих пор не понимала, как ей это удалось. Какие силы вмешались, какие нити свели концы с концами? Набрала номер его сотового и с ходу сказала:

— Здравствуй. Тебя хочет видеть твой сын.

А потом её прорвало. Она помнила, что кричала, называла его последними словами, говорила сквозь слёзы. Он молчал. Не перебивал. Только попросил номер сына. Она продиктовала и положила трубку.

Что было дальше, Лида помнила как в тумане. Сын приехал домой — в рваной рубашке, с безумными глазами, обкуренный. Кричал, плакал, разбил толстое стекло межкомнатной двери. Потом кровь, скорая, операционная. Страшная ночь. Правая рука — ударная. Порез тканей, сухожилий, нервов. Надо было спасать руку.

Через месяц — вторая операция, в республиканском центре нейрохирургии. Пять часов под наркозом, сутки в реанимации. Лида искала деньги, чтобы заплатить хирургу, чтобы сделать всё возможное и невозможное.

Потом Рома признался: он тогда был под наркотиками. Но после всего бросил. Навсегда.

— Мам, не беспокойся, я завязал, — сказал он тогда. И сдержал слово.

И рассказал о той встрече. Коротко, скупо:

— Я сразу понял, что это мой отец. Мы очень похожи. И ещё я понял, что ему нечего было мне сказать. Он не предложил общаться. Только сказал, что ты очень хорошая, мама...

---

— Я его, Рома, больше никогда не видела, — сказала Лида тихо. — Только слышала один раз. Когда просила встретиться с тобой.

Сын молчал.

Лида встала со скамейки. Рома поднялся следом. Она взяла его под руку, и они пошли по аллее — медленно, в ногу, как когда-то, когда он был маленький и она вела его в школу.

Пошёл снег. Крупный, мокрый. Быстро облепил одежду, таял на лице, и нельзя было разобрать — слёзы это или снежинки бегут по щекам.

Они шли молча. И в этом молчании было столько всего, что слова были не нужны.

Завтра — Прощёное воскресенье.


---

Часть вторая. В храме

Плыву по ветру, но река моя в огне,
А я всего лишь парусник бумажный...

Лида уснула под утро. Ночь выдалась бессонной — то ли на новом месте, то ли от вчерашних впечатлений, от разговора в парке, который до сих пор отзывался где-то глубоко внутри.

Прозвенел будильник. Дети ещё спали. Она вышла в коридор, и взгляд невольно упал на зеркало: бледное лицо, припухшие веки — следы бессонницы. Лида вздохнула, прошла на кухню, поставила чайник. За окном ещё сумрачно, свет включать не стала — так лучше думалось.

Сегодня Прощёное воскресенье.

Она всегда придавала этому дню особое значение — не бытовое, а глубокое, сакральное. Знала: прежде чем просить прощения у Бога, надо самой отпустить все обиды, всех простить. А потом — исповедь, причастие, очищение. Лида не была воцерковлённым человеком, в храм ходила от случая к случаю, но чувствовала: это нужно ей, как глоток чистого воздуха. Без этого она начинала задыхаться от тоски.

Она надела любимый голубой платок — тот самый, что так шёл к её серо-голубым глазам. Чёрную блузку в белый горошек, тоже любимую. Провела щёткой по густым непослушным волосам, поправила прядь. Взглянула на своё отражение и тихо сказала:

— Я готова.

Утро выдалось ярким, февральским, солнечным. За ночь морозец прихватил слякоть, лёд на лужах слегка припорошило снежком. С крыш свисали огромные сосульки, переливались на солнце. Лида вышла на крыльцо, вдохнула воздух полной грудью — и голова закружилась, тело качнулось, но сын вовремя подхватил её под руку.

— Мам, осторожнее.

Она благодарно сжала его ладонь.

---

В храм Преображения Господня Рома привёз её заранее — чтобы успела без спешки подать записки о здравии. Сноха осталась дома, сын собирался встретиться с другом.

— Позвони, мам, я заеду, — сказал он на прощание.

— Не надо, я сама дойду. Хочу в сувенирный магазин заглянуть. Дорогу помню.

Она вошла в храм, и сразу — этот особый запах: ладан, воск, старое дерево. Тишина, в которой тонут шаги. Лида поставила свечу к главной иконе — Воскресения Христова. Потом подошла к Распятию, приложилась, замерла в молитве.

— Мама, папа... простите меня. Если не слушалась, если обижала когда... — слова шли из самой глубины, горячие, искренние.

...

Служба подходила к концу. Священник говорил проповедь, Лида вслушивалась, но мысли улетали куда-то далеко. Солнечные лучи лились сверху, из окон в куполе, и сливались в один большой световой столб в центре храма. Лида смотрела на это сияние как заворожённая, переводила взгляд на фрески, пытаясь разгадать библейские сюжеты. Дольше всего задержалась глазами на образе Бога Саваофа — и просила, просила прощения.

В солнечном столбе кружились пылинки, сверкали, словно живые. «Может, это ангелы наблюдают за нами», — подумала Лида. Она всегда чувствовала: её Ангел-хранитель рядом. И боялась опечалить его — суетными мыслями, мирским, ненужным.

Дождалась, когда закроются Царские врата, и подошла к иконе Божией Матери «Троеручица». Она молилась перед этим образом давно, ещё с тех пор, когда руки опускались от безысходности. Когда с сыном случилась та страшная беда, она просила Пресвятую Деву об исцелении — и верила, что Её молитва помогла.

И вдруг...

Она замерла. Кто-то смотрел на неё. Она физически ощутила этот взгляд — спиной, затылком, каждой клеточкой.

Повернула голову — и перестала дышать.

Сначала она увидела глаза. Глаза, которые узнала бы из тысячи. Которые снились, которые помнила всю жизнь. Глаза, от которых когда-то таял ледок.


---

Часть третья. Разговор

Я не забуду тебя никогда...

Она подавила стон, рвавшийся из груди. Сколько раз представляла эту встречу, сколько слов подбирала — что скажет, как посмотрит. А сейчас — ни одного. Пустота. И сердце, готовое выпрыгнуть.

Она вся сжалась, комок крика подкатил к горлу. Через силу вдохнула — и на долгом выдохе загнала этот крик внутрь. Только бы справиться с собой, только бы не расплакаться! Руки задрожали, зубы застучали мелко-мелко, и казалось — он слышит этот стук.

Несколько секунд. Но для Лиды они тянулись бесконечно, вязкие, как болото. Она не опустила глаз. Смотрела прямо в его глаза, и в них тонула.

А потом услышала:

— Лида...

Он произнёс её имя не как вопрос, а как ответ. И опять:

— Лида, ты...

И снова не вопрос, а утверждение. Голос — его голос. Только уже не юноши, а взрослого мужчины. Но те же нотки, те же обертоны — бархатные, мягкие, обволакивающие, от которых когда-то подкашивались ноги.

Лида почувствовала: пол уходит из-под ног. Нет, это она качнулась. Стало душно, невыносимо душно. Автоматически, не глядя, развязала узел платка, чтобы воздух хоть немного коснулся шеи.

Его рука взяла её под локоть. Крепко, надёжно. Лида посмотрела на эту руку — и не убрала, не отстранилась. Поняла: без его помощи она не сделает и шага.

— Помоги мне выйти на воздух... — услышала она свой голос. Чужой, хриплый, перехваченный спазмом.

Она сглотнула, но комок в горле не уходил.

— Пойдём, — тихо сказал он.

И они пошли к выходу — вместе, сквозь утренний свет, сквозь кружащиеся пылинки, сквозь время, которое вдруг сжалось в одну точку.

---

На паперти Лида глубоко вдохнула морозный воздух. Солнце слепило, снег искрился, и от этого света на глазах выступили слёзы. Или не от света.

Он стоял рядом, не отпуская её руки.

— Лида... — повторил он снова, и в этом имени было всё. — Ты как? Может, присядем?

Она покачала головой, потом кивнула и снова покачала — не могла понять, чего хочет.

— Там есть кафе, — сказал он осторожно. — Недалеко. Помнишь, где раньше была «Сказка»? Теперь там кофейня. Если хочешь... поговорить.

Лида подняла на него глаза. Всматривалась в его лицо, находила знакомые черты и новые морщины, седину на висках, что-то неуловимо другое. И вместе с тем — он. Тот самый. Её Ромашка.

— Хочу, — выдохнула она. — Поговорить.

---

Они вошли в вестибюль кафе. Он разделся первым. Лида обратила внимание, каким солидным он стал — располнел, на нём был шерстяной синий свитер. Он всегда любил синий цвет, вспомнила она и отвела взгляд. Он помог ей снять пальто. Лида пожалела, что сегодня без макияжа — даже губы не накрашены. Блузка ей шла, нитка искусственного жемчуга освежала лицо. Она поправила рукой волосы и огляделась, ища дамскую комнату.

Когда посмотрела на себя в зеркало, ахнула: волосы пушатся, на бледном лице — розовые пятна, губы бесцветные. Она вымыла руки, подержала их под струёй холодной воды, приложила ладони к щекам. Приятный холод остужал горящую кожу. В сумочке всегда лежала любимая розовая помада — лёгкими штрихами она нанесла её, и лицо сразу стало свежее. Щёткой пригладила волосы, они послушно легли тяжёлой волной.

Он стоял в фойе и не видел, как она подошла. Она смотрела на него со стороны: он изменился, уже не было той пышной шевелюры, мальчишеских вихров. Он почувствовал её взгляд, оглянулся — мелькнуло подобие улыбки.

Лида подошла.

— Пойдём, — сказал он, открывая дверь в кафе и вежливо пропуская её вперёд. Потом обогнал и пошёл к столику, переговорил с распорядителем. Предложил ей место у окна — с красивым видом на заснеженный парк.

Она благодарно взглянула на него и опустила глаза: долго смотреть в них не могла. Они разговаривали молчанием.

Принесли кофе. Лида ждала, что он заговорит первым.

— Лида, я, наверное, скажу глупость... — он запнулся. — Ты стала взрослой. Нет, я не то хотел сказать... Ты по-прежнему красива.

Лида молчала. Она ещё не понимала смысла этих слов, слышала только своё сердце, которое теперь трепетало, как птица в клетке, — часто-часто.

Ей, конечно, хотелось быть другой — молодой, прежней. Но время сделало своё: безжалостно добавило морщинок, усталости в лице, глаза уже не горели тем огнём... Однако она не стеснялась своего возраста.

— Почему? — услышала она свой голос. — Почему ты тогда ушёл?

И почувствовала, как комок снова подкатывает к горлу. Она заставила себя дышать медленно: задержала дыхание, потом стала выдыхать. Пригубила кофе, поставила чашку на блюдце.

Он молчал. Его красивые руки лежали на столе. Лиде показалось, что по ним пробежала дрожь. Он разжал пальцы и тут же сжал в кулак — до хруста. Не поднимал головы.

Лида ждала. Она была милосердна. Уже ничего не хотела, только видела, как ему трудно сказать правду. Она готова была сама произнести его реплику, как добрая учительница, которая выручает незадачливого ученика, желая вытянуть его хотя бы на жалкую троечку.

— Лида, — заговорил он наконец, вскинув на неё глаза и уже не опуская.

Лида видела, как пульсирует жилка на его виске, как побледнели губы. Она испугалась за него, протянула руку, но тут же отдёрнула и положила обе ладони на колени.

— Я стоял тогда на пороге твоего дома, — заговорил он тихо. — Знал, что ты ждёшь. А я... развернулся и ушёл. До сих пор помню этот снег. И твоё окно. Свет горел.

Лида замерла.

— Я трус, Лида. Я себя не оправдываю. У меня не было денег, я растерялся, испугался... Но это не объяснение. Просто... я хотел, чтобы ты знала: я не забыл ту ночь, когда стоял под твоим окном. Никогда.

— Но ты же мог сказать, объяснить! — вырвалось у неё. — Я бы тебя ждала. Пять лет, десять — ждала. Я бы помогала тебе учиться, мы бы всё вынесли. Ты, Рома... ты меня предал.

Ей так хотелось дотронуться до его руки, погладить, назвать «Ромашка». Но она не смогла. Руки так и лежали на коленях — безжизненные, бессильные.

— Я себя не оправдываю, — голос его дрогнул. — Я предал, и мне нет прощения. Но ты, Ледок... прости меня.

Лида вздрогнула. «Ледок» — это имя умерло много лет назад. И вот оно выпорхнуло из его сердца, чтобы влететь в сердце любящей женщины.

Она не смогла больше сдерживаться. Слёзы текли по щекам — она не двигалась, не закрывала лицо, просто тихо плакала.

Он встал и пересел на место рядом, обнял за плечи. Она не оттолкнула. Ей нужно было ещё раз — последний раз — ощутить его тепло, чтобы потом расстаться навсегда.

Он подал ей платок. Она промокнула слёзы и взглянула ему в глаза. Они были совсем близко. Она чувствовала его запах — мужской, чужой, не её.

— Ледок... — повторил он шёпотом. — Ты прости меня, Ледок. Я всё помню. Каждый твой взгляд, каждое слово. Я нёс это в себе всю жизнь.

Она молчала, только смотрела в его глаза — и тонула.

— Когда я увидел его тогда, в парке, — продолжал он, с трудом подбирая слова. — Твоего... нашего сына. Которого я никогда не видел. Семнадцать лет — и вот он стоит передо мной. Я чуть не умер. Я смотрел на него и видел себя. И тебя. Я хотел обнять его, а он смотрел чужими глазами. И я понял: я потерял не только тебя. Я потерял всё.

— Он нуждался в тебе, — тихо сказала Лида. — Особенно маленьким. Он спрашивал... где папа? А я не знала, что отвечать.

Роман опустил голову.

— Знаешь, я иногда ночью просыпаюсь и думаю: а какой он был в год? В три года? Когда первый раз пошёл? Первое слово сказал? Я ничего не знаю. Я сам украл это у себя.

Лида слушала, и сердце её разрывалось. От боли за него. От боли за сына. От боли за себя.

— Я прощаю тебя, Ромашка, — сказала она наконец. — Ты был для меня самым главным. Ты был смыслом моей жизни. Но и ты должен знать: я долго тебя ждала. Очень долго. Я не верила, что ты предал, я думала — тебя заставили...

Она помолчала.

— Я не буду спрашивать, как ты жил все эти годы. Но время у тебя есть. Попросить прощения и у сына. Это ты должен решить сам.

Лида встала. Роман поднялся следом.

— Не провожай меня. Не надо. Мне будет больней, если прощание затянется.

Он дотронулся до её руки, взял ладонь в свою.

— Прости и меня, — сказала она.

— За что?

— За те слова, что я однажды прокричала в трубку. Прости и... прощай.

Она вынула ладонь из его рук, вернула платок и пошла к выходу. Он смотрел ей вслед, не в силах сделать ни шага.

У самой двери она остановилась на мгновение, но не обернулась.

А в голове звучала всё та же мелодия:

«Я не забуду тебя никогда...»

Она вышла на улицу, вдохнула морозный воздух и медленно пошла по заснеженной аллее. Снег скрипел под ногами, солнце слепило глаза, и где-то высоко, в этом слепящем свете, кружились пылинки — может быть, ангелы наблюдали за ними.

Он остался стоять у окна. Долго смотрел на удаляющуюся фигуру, на голубой платок, который она так и не поправила.

— Прощай, Ледок, — сказал он одними губами.

Имя улетело вслед за ней.

---