И об охоте тоже. Седина бобра не портит

  - Поезд прибывает на станцию Пола! Стоянка три минуты, не забывайте свои вещи! Звонкий голос проводницы прокатился по вагону. Заглянула и к нам, чуть отодвинув дверь купе, мимолётно  остановилась глазами на Юрке, кивнула ресницами...
  - Ребят, пора,- и покатилась дальше, а мы - ноги в руки, рюкзаки за спину, собак на поводки и в тамбур. Через минуту она протиснулась между нами и открыла дверь. Поезд дёрнулся, будто кто-то подтолкнул его чтобы не забыл, и остановился. Мы ссыпались на платформу. Чернобровая опять взглянула на Юрку, помахала свёрнутым флажком и, закрывая дверь, пропела поверх наших голов:
  - Звони! Поезд тронулся. Желающих выйти в нашем вагоне больше не нашлось.

  Затих вдали поезд, наша, в буквальном смысле, разношёрстная компания, спустилась в привокзальный скверик. Выпустили на минутку собак, перекурили и спросили у прохожего, как лучше пройти до деревни Крутец.
  - Вёрст десять-двенадцать переть придётся, не меньше,- пожалел прохожий. Посмотрел на собак, на ружья в чехлах и успокоил:
  - Да вам, я смотрю, не привыкать.
  - А то! Охотника ноги кормят, ему семь вёрст не крюк!- хохотнул Виктор, которого  из-за фамилии Суслов звали Сусликом. Юморист и балагур, он при всяком удобном случае откликался какой-нибудь прибауткой. А в стрельбе навскидку не было ему равных. Взять мелькнувшего в ельнике рябчика или налетевшего сзади на огромной скорости чирка не составляло для него труда. И мы пошли в загадочную деревню Крутец, про которую Суслик нам все уши прожужжал, но в которой сам никогда не был.

  Сусликова тёща Федосья Михайловна, проходя как-то мимо нашей компании, встряла в разговор и поведала, что третьего дня получила от двоюродной сестры своей Полины письмо из деревни под Старой Руссой. Так вот, эта Полина, узнав о зяте-охотнике пишет, что у них на покосах много полевцов, так в тех местах называют тетеревов, а в речке полно раков, но брать их некому, в деревне одни старики да старухи остались, но стадо в четыре коровы и несколько овец держат, выпасают вокруг деревни и по очереди приглядывают. Летом кой к кому приезжают дети с внуками не надолго. В общем, грех жаловаться, жить можно, а называется деревня Крутец. Как и речушка под крутым обрывом, за которой, на том берегу, овсы, клевера да луга заливные. Мы и призадумались...

  А чего тут думать-то, всё складывалось как нельзя лучше! Юрий с Сусликом в отпусках, Валерий, Юркин брат,  на каникулах. Надо ехать, когда ещё так выпадет? Налили нужной дроби дроболейкой собственного изобретения, выгнали литров пять самогона. По тем временам самогон был, особенно в деревне, валютой почище нынешних "зелёных" в городе.

  Дня за два до отъезда зашёл к отцу братьев-охотников его старый товарищ и ровесник его, Григорий Алексеевич Никольский. Хирург по профессии, заядлый охотник и собачник, он рассказывал, как в молодые годы охотился в имении какого-то князя Радзивила на границе с Польшей. Высокого роста, подтянутый, с аккуратной стрижкой седых волос, он был очень представительным и импозантным, напоминая кого-то из героев тургеневских рассказов. Хирургом он был отменным. И не только хирургом. Обращаться к нему за помощью можно было прямо на дом в любое время, и он безотказно приходил со своим неизменным кожаным саквояжиком. Во время войны он служил военным хирургом и имел серьёзные награды. Но на охотничьей и "собачьей" ниве мы выступали на равных, вместе участвовали на выставках и полевых испытаниях легавых собак. Он только что вышел на пенсию, свободного времени на него свалилось предостаточно, и у нас не было причин ему отказать.

  Так мы и поехали в две четвёрки с нашими лопоухими друзьями. Купили на питерском вокзале четыре места в купе, надели на собак, на момент посадки, намордники и покатили.

  - Достаньте, чем закусить, а я у проводницы стаканчиками разживусь,- проявил инициативу Юрий и шмыгнул в конец вагона. Разлили из грелки по половинке стакана в фирменном подстаканнике, выпили за удачу, закусили солёными маслятами из специально для этого взятой банки и, вытянув ноги, застыли блаженно...Теперь только хорошей погоды, а остальное как получится!

  Знали наши предки толк в названиях, всегда без промаха! Что деревня, что речка под ней не зря назывались одним именем Крутец! Ну не круто ли, стоишь наверху у дома, смотришь на бегущую внизу по камушкам быструю речку с перекатами и тихими заводями, а за ней на бескрайние поля, луга и леса и понимаешь, что это значит - смотреть с высоты птичьего полёта! Так бы и полетел...

  Полина Никаноровна, тётя Поля, нас ждала. Напекла пирогов с капустой и с черникой. Ничем не выдав своего изумления от нашествия такой оравы, да еще и с собаками, засуетилась в заботах, куда кого разместить. А гости походили по двору, пощипали подбородки в раздумье и остановились на большом сарае с воротами для въезда возов с сеном и двумя сеновалами по обе стороны сквозного проезда. Корову тётя Поля уже не держала, но сена в одном из сенников было достаточно, чтобы устроиться с комфортом.

  Не прошло и часу, как суета улеглась, всему нашлось своё место, а стол был накрыт и готов к приёму дорогих гостей.

  Пришли соседи, живущие напротив, баба Маня и муж её дед Егор. Перед тем, как их пригласить, тётя Поля поведала на полном серьёзе, что баба Маня спокон веку считается у них в деревне колдуньей. Сказано это было просто и буднично, как про обычную профессию вроде доярки или учительницы. Они и ветеринара, чуть-что, не приглашают если скотина какая заболеет.
- Сразу к ней, к Мане, она и вылечит,- заверила Полина Никаноровна.
Старики  оказались крепкие, с редкостно чистой рассудительной речью и не показной степенностью.
-Сурьёзные,- коротко охарактеризовала тётя Поля.

  Сели за стол, для первого тоста "со свиданьицем", зная убойную силу хорошего самогона, налили всем по половине гранёного, но дед Егор поправил:
  - Нам по полной. Баба Маня кивнула. Григорий Алексеевич, как старший из гостей,  произнёс, что полагается, и остальные, посветлев лицами, хлопнули по первой. Тётя Поля Пригубила из своего лафитничка, быстро поставила его, зажмурила глаза и замахала обеими руками. Выдохнула и запила красной водичкой, оказавшейся брусничным морсом собственного изготовления. Так и пошло, первая колом, вторая соколом, третья мелкой пташечкой! И каждый раз тётя Поля в точности повторяла процедуру приёма до мельчайших деталей, а старики после первой присоединились к нам по части дозировки.

  Через какое-то время, после разговоров о том, о сём, соседи засобирались домой. Остальные тоже вышли покурить и подышать на скамеечке возле дома. Августовская вечерняя прохлада без труда забиралась под рубашку, а возвращаться в избу за курткой было лень. Так и сидели они, разговаривая и поёживаясь. Дед Егор объяснил подробно, куда пойти по полевцам и в конце разговора выдал ещё один секрет:

  - Ладно, расскажу, где тут у нас летом раки зимуют,- усмехнулся шутке и не спеша двинулся к себе. Обернулся на полпути и с сожалением изрёк:

  - Эх. хорош первач, не припомню, когда такой и пробовал! А гости, взглянув на первые звёзды, потянулись укладываться после такого длинного и разнообразного дня.

  Ни для кого не секрет, что цветы вечером пахнут сильнее, чем днём. Оказалось, и сено, особенно клеверное, к ночи сильнее пахнет. Так, во всяком случае, показалось нашим уставшим путешественникам. Забравшись на сеновал, рухнули они, словно скошенные вместе с этим клевером и уснули мгновенно и без сновидений...

  В конце августа, по утрам, из-за перепада температуры, выпадают обильные росы и тетерева, выходя на утреннюю кормёжку, оставляют на серебристой от капель траве тёмные дорожки. Собаке эта роса, как говорят охотники, "заливает чутьё". Так  называют они мочку собачьего носа, этого уникального аппарата, улавливающего запах не только следа, но и самой птицы за десятки шагов. Поэтому самое лучшее время для охоты наступает, когда солнышко угонит утренний туман и подсушит росу, а жара ещё не разогреет воздух. Тут и охотнику и собаке самая благодать!

  Невесть откуда набежавшие облачка и свежий ветерок позволили поохотиться дольше обычного и в половине третьего решили завязывать. Собрались отдохнуть, достали попить-поесть, разложили добычу. На всех оказалось одиннадцать птиц, в числе которых, кроме тетеревов, пара дупелей и рябчик, виртуозно взятый Сусликом в частом осиновом "карандашнике". Как он там развернулся, уму не постижимо! Георгий Алексеевич на правах старшего предложил:

  - Ну что, охотнички, не пора ли завязывать, жадность-мать всех пороков. Какие будут предложения?

  Предложений не было и только поднялись, вскочили и собаки. Только Джерри не суетилась вместе со всеми и казалась какой-то снулой и неповоротливой. Потрогали нос. Сухой и горячий, и шея заметно припухла.

  - Не на змею ли она, братцы, напоролась,-поставил предварительный диагноз хирург,- давайте-ка в обратную. И не останавливаясь уже нигде, взяв собаку на поводок, заспешили они к дому.

  Не долго шли они до деревни, но за это время шею собаки разнесло так, что страшно было смотреть. Григорий Алексеевич сразу же дал ей жаропонижающее и посоветовал проверенный в таких ситуациях способ. Юрий сел на стул, зажал  собаку между колен и руками разжал её челюсти, а хирург живо влил в собачью пасть грамм пятьдесят самогону. Юра тотчас сжал челюсти и подождал пока Джерри проглотит лекарство, после чего её уложили в уголке и накрыли телогрейкой. Она всё понимала и не возражала.

  Тётя Поля тем временем поспешила за колдуньей. Та, посмотрев на собаку со всех сторон, пошевелила губами и уверенно заявила, что это укус чёрной гадюки и лечить надо на морной воде.

  - А что это за морная вода такая,- поинтересовался хирург с уважительным любопытством.

  - Это, милок, такая вода, которая от змеиного яду. Травы в ней разные, ну и заговор, конечно, без заговора никуда. Пойду приготовлю,- и она удалилась. Тётя Поля вздохнула с облегчением:

  - Да вы не сумлевайтесь, она знает. Тут без обману.

  Прошло не меньше трёх часов ожидания. Опухоль не спадала. Казалось, она даже больше стала. Собака часто дышала, нос был плохой. Поставленную рядом миску с водой она не тронула.

  - Идёт,- сам себе сказал Юрий, поглядев в окно. Повернулся к собаке и обнадёжил:

  - Идёт твой лекарь, чтоб слушаться и без фокусов!

  Войдя в избу, баба Маня сразу попросила всех выйти. В руках у неё была пол-литровая банка с тёмной, почти чёрной жидкостью, не полная, а так, на три четверти примерно. Все вышли, но минут через двадцать она позвала Юрия.

  - Зайди-ка, Юра, мне тебя надоть. Он ушёл и ещё через полчаса они вышли к нам.  Баба Маня сразу же обратилась к хирургу:

  - Теперь пускай спит или так отдыхает, а завтра поглядим,- она как будто собиралась ещё что-то сказать, но передумала и удалилась.

  Юра рассказал, как было дело. Баба Маня, как вошла, огляделась вокруг точно в первый раз сюда попала, села на скамеечку рядом с собакой, попросила его вылить воду и налила своей. Покрутила этой миской над головой Джерки и поставила её рядом. Потом положила руку на собачью голову и ласково так попросила:

  - Попей, попей водички-то,- и та жадно полакала, пришлёпывая языком, посмотрела снизу на колдунью , не поднимая головы и, сверкнув белками глаз, попила ещё. А баба Маня в это время что-то ей очень тихо шептала. А может и не ей вовсе, а куда-то ещё, после чего строго наказала Юрию:

  - Не трогайте её, а завтра посмотрим...

   Пока они там колдовали, подошёл дед Егор, не отказался от нашей "московской" сигареты и поведал, где и как ловить тут у них раков. На ночь оставили собаку в избе вместе с Юркой. На всякий случай.

  Кто спал на сеновале знает, как засыпается после длинного жаркого летнего дня, наполненного всевозможными впечатлениями. Спали долго. Через дырки в драночной кровле солнце заштриховало полумрак сеновала косыми струйками весёлого солнечного дождя, оставляющего вокруг себя не лужицы воды, а кружочки света. Если подставить под такой дождик ладони, а лучше лицо, то они не намокнут, а потеплеют и тепло это  легко проникает до самой глубины души нашей, умывают и очищают её, так не хочется вставать, лежал бы и мечтал..., но монотонное, как заезженная пластинка, кудахтанье курицы, возвращает к реальности. Пора, мой друг, пора!

  Спустились умываться. Вышли из сарая и зажмурились. На небе ни пятнышка, на завалинке, как медный грош сияя, сидит Юра, а рядом, как ни в чём не бывало, лежит Джерри! Увидев своих короткошёрстных родственников, она мигом вскочила на ноги и вся эта стая закружилась в хороводе. Опухоль пропала, как и не было. Морная вода не подвела!

  Мало кто не согласится с тем, что всякий день отъезда, не важно, по какому поводу, непременно отзовётся в Вас грустью расставания. Словно лёгкий сквознячок подует... Но суматоха сборов и ожидание предстоящих событий и удовольствий незаметно эту форточку прикрывают. Песочные часы переворачиваются и всё начинается сначала. Новое неминуемо заставляет забыть это ощущение. До следующего раза...

  На другой день с утра Григорий Алексеевич, прохаживаясь по избе с большой кружкой чаю в обнимку, задал в потолок вопрос, "на засыпку":

  - А не ударить ли нам нынче по ракообразным. Пароли и явки их нам, милостью деда Егора известны, а собачки пущай отдохнут и не мешают, а? Паулюм квиэсцент! Это по латыни и знать вам не обязательно. Остальные сделали вид, что поняли и согласились.

  - Вот это правильно,- за всех ответил Суслик, подняв указательный палец,-так бы и сказали, а то всё намекает да намекает. Тут он задумался, но продолжать не стал.

  Вода в речке была быстра, прозрачна, очень холодна и неглубока. перейти её в сапогах-заколенниках можно было почти в любом месте. Дно было песчаное и каменистое, с множеством корней деревьев и коряг. То тут , то там виднелись перламутровые россыпи створок ракушек-перловиц разного размера. Попадались и живые, стоящие на ребро в конце своих следов на песчаном дне. Небольшие пескарики, привлечённые мутью от сапог, шустро шныряли под ногами. В водорослях под берегом и у камней прятались огольцы, похожие на крошечных налимчиков, и вьюнки, такие скользкие, что их невозможно удержать в руках.

  Раков было много. Под камнями, корягами, в береговых норах и у скоплений ракушек, часа за два набрали их больше половины ведра, пока спины не перестали разгибаться, а руки не закоченели от ледяной речной воды. Суслик, с трудом разогнувшись и подперев бока руками, посмотрел на крутой серпантин тропинки, горько посетовал:

  - Эх, если бы не домой, поставить бы на ночь раколовку да накрошить туда чёрного хлебушка с чесночком, одним ведром не обошлись бы, пожалуй! От хирурга тут же прилетело:

  - Жаден ты, брат, как я посмотрю. Витя снял кепку, чтоб не свалилась, запрокинул голову и пропел громко:

  - Да не до раков я жаден, товарищи, а до жизни такой, до охоты и вообще,- надел кепку и добавил:

  - Ну и раки, конечно не помешают. И все полезли на карачках наверх.

  Поезд наш обратный был поздним, тащиться потемну не хотелось. Погода сухая и тёплая, но облачка уже кучковались, и не дожидаясь дождя, решили отчалить засветло, часов в пять, ближе к закату солнца. Тётя Поля всплакнула, вытирая глаза уголком платка. Вышли проводить и соседи. стояли рядышком прямо и серьёзно, как перед фотографом. Каждый по очереди подошёл и попрощался почтительно за руку. Поблагодарили за гостеприимство, за колдовство и за советы. Юрий торжественно вручил деду Егору литровую банку с самогоном. Тот, не ожидая такого щедрого подарка, покрутился по сторонам, поставил банку на землю, поднялся и приобнял дарителя, а баба Маня прикоснулась легонько к Юриному плечу со словами:

  - Приезжайте, покуда живы-то мы тут, будем рады.

  Подхватили рюкзаки, попрыгали, как разведчики, не звякает ли чего, пустили собак в свободную пробежку и пошли, не оборачиваясь...

  За всё время, пока шли до Полы, не встретили никого. Лишь прогромыхала навстречу телега с какими-то длинными трубами, да обогнали  две машины, сверх меры гружённые сеном, подняв облако пыли. Пришлось постоять на обочине, пока не улеглась она на прежнее место.

  Солнце, между тем, неумолимо клонилось к горизонту, всё более раскаляясь, как уголья в русской печке, если подуть на них хорошенько. Угомонились певчие птицы, и только высоко-высоко в небе одинокий ястреб вычерчивал правильные, как по циркулю, круги, зорко поглядывая по сторонам.

  Когда подходили к городу, солнце почти закатилось, подпалив ярко-алым синие края небосвода. Над низинами и болотами заклубились туманы, похожие на только что погашенные костры.

  К вокзалу подошли в глубоких сумерках. Перрон был безлюден, только одинокая собака неторопливо пересекала его из конца в конец. То ли проводила кого, то ли не дождалась. Редкие паровозные гудки монотонно перекликались с гулкими сообщениями репродуктора о прибытии и отправлении поездов.

  Небольшой зал ожидания. Закрытое окошко билетной кассы. В середине зала три высоких круглых стола с массивными мраморными крышками на толстых квадратных тумбах. Несколько безмолвных фигур в разных позах приютились на просторных вокзальных скамьях со спинками. Девочка лет восьми безуспешно пытается схватить большой красно-синий резиновый мячик. Как только она наклонялась и делала шаг вперёд, нога её самовольно подбивала мячик, и он снова укатывался. Чистый "Анкор, ещё анкор", только из другой эпохи и не так беспросветно. До поезда ещё часа три, самое время расслабиться после долгой ходьбы и посидеть, ни о чём не думая... Это оцепенение нарушил мячик, очередной раз поддетый носком детского ботинка и закатившийся в самую середину лежащих вповалку собак. Они всполошились, а девочка оробела и смотрела на них испуганно. Пришлось кому-то вставать, успокаивать собак командой "Место!" и девочка получила, наконец, свой мячик.

  Снова тишина попыталась завладеть вокзалом... Но не тут-то было! Снаружи нарастал, усиливаясь, букет всевозможных звуков, разговоров, обрывков песен и заливистого смеха. Тяжёлые вокзальные двери распахнулись настежь, и в зал ввалилась ватага молодых, здоровых, крепких и горластых парней с большими, как у хоккеистов, сумками. Эти же были в телогрейках и  резиновых сапогах и на спортсменов никак не тянули.  Собаки сразу вскочили и нестройно взлаяли.

  Минуту спустя можно было не сомневаться, что это летучая бригада строителей-шабашников, закончившая работу неподалёку. То ли, частного дома, то ли, чего совхозного. Видимо, получили расчёт и убывают отсюда по домам, слегка навеселе. Побросав в общую кучу свои сумки и безответно постучав в окошко кассы, они громко выкатились на улицу, голоса их стали затихать и затихли совсем... Только гора сумок и осталась от них.

    Нет ничего тоскливее, чем ждать и догонять, и чем занять оставшиеся до поезда часы, никому не приходило в голову. Так бы и томились они, пока хирургу не прилетела в голову золотая мысль, на практике доказать пословицу, что "иной седой стоит кудрявчика". Он поднялся, похрустел пальцами и, для начала, рассказал, что в середине войны он служил в госпитале где-то под Бобруйском и был там у них санитар, немолодой, лет за тридцать. До войны он работал антрепризным бродячим фокусником и объездил всю страну со своими фокусами. Ранен, комиссован, но остался в госпитале санитаром. Хорошим санитаром, а эта должность, кто понимает, не менее нужна и важна на войне, чем хирург, такие дела! Так вот, этот санитар и научил его тому, что он собрался сейчас показать, т.е. фокусам. И Григорий Алексеевич пригласил с изысканной чопорностью:

  - А теперь, господа, прошу к столу!

  Это было что-то! Он показал, как бумажными шариками пробивать вокзальный стол насквозь. Как заправский карточный шулер объегоривал желающих тремя картами. Но коронным номером был фокус с волшебным алфавитом. Троица забыла обо всём на свете, какой там поезд! Никто из них не заметил, как вокруг собрались все ожидающие. И даже лихие парни-строители, неизвестно когда вернувшиеся, стояли, открыв рты и боясь пикнуть от изумления.

                (ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)