Великое Музыкальное Стечение Обстоятельств

 За каждой молнией, каждым солнечным лучом и каждой лопнувшей струной стоял он. В мире его называли по-разному: кто-то — Судьбой, кто-то — Удачей, но истинное его имя было Великое Музыкальное Стечение Обстоятельств.
Он не имел постоянного облика. Иногда он выглядел как старый бродячий музыкант в плаще, сотканном из пауз и тишины. Иногда — как лёгкое мерцание воздуха в жаркий полдень. В его руках не было палочки, но его пальцы постоянно перебирали невидимые нити вероятностей, словно струны огромной арфы, натянутой между прошлым и будущим.
 Именно он подтолкнул тучу к таверне, когда там была До. Именно он придержал солнечный луч на лишнюю секунду, чтобы тот успел выдохнуть Ми. Он был тем самым невидимым зрителем на площади, который подмигнул актёру, когда родилась Фа.
Когда седьмая сестра, Си, коснулась земли, Великое Стечение Обстоятельств наконец проявил себя. Он стоял в центре того самого перекрёстка, где пыль дорог встречалась с прохладой леса.
 Он не произнёс ни слова. Он просто поднял руку, и всё движение в мире замерло. Ветер перестал качать траву, девочка на пороге дома затаила дыхание, а всадник на горизонте натянул поводья. В этой абсолютной тишине Дирижёр обвёл взглядом семь сестёр. Они были разными — земными и небесными, радостными и печальными.
Он сделал резкий, властный жест, словно объединяя их в одно целое. И в этот миг «Стечение Обстоятельств» перестало быть случайностью. Оно стало Кодексом.
— Звучите, — прошептал он, и его шёпот превратился в первый в истории такт.
 Сёстры запели. И в ту же секунду Дирижёр начал медленно таять в воздухе, превращаясь в ту самую вибрацию, которую мы теперь называем Ритмом. Он не ушёл совсем — он растворился в их песне, став той силой, которая заставляет наши сердца биться в такт красивой мелодии.
С тех пор люди говорят: «Какое счастливое совпадение!», когда слышат прекрасную песню или встречают нужного человека. Но мы то знаем, что это просто Великий Дирижёр снова настраивает свою невидимую лютню

Потерянная искра

 Мир наслаждался спокойствием, но Великий Дирижёр чувствовал: музыке не хватает пряности, того самого полутона, который заставляет сердце биться чаще от предвкушения. Он знал, что где-то в складках мироздания спрятался Диез — озорной дух, способный поднять любую ноту чуть выше, к самому солнцу.
Диез не был сестрой, он был искрой, вечным странником. И однажды он пропал. Без него музыка стала слишком предсказуемой, правильной, но... пресной.
— Мы должны найти его, — сказала Фа, поправляя свою маску арлекина. — Без него мои театральные драмы превращаются в скучные лекции!
Сёстры отправились в путь. Они искали его в глубоких каньонах, где эхо пытается перекричать само себя, и на вершинах ледяных гор. Но нашли его там, где совсем не ожидали.
 На краю заброшенной кузницы, где старый мастер пытался выковать идеальный клинок, сёстры услышали странный звук. Каждый раз, когда молот ударялся об наковальню, раздавался не просто звон, а колючий, яркий, «приподнятый» звук. Это не была До и не была Ре — это было нечто посередине, дерзкое и острое.
Это был Диез. Он застрял в раскалённом металле, в самой искорке, что отлетала от удара.
— Я не хочу быть просто звуком! — прозвенел Диез, искрясь на кончике меча. — Я хочу менять всё, к чему прикасаюсь!
Сёстры улыбнулись. Соль протянула к нему свои солнечные ладони, а Си окутала его небесной синевой. Они не стали забирать его свободу, они просто предложили ему дружбу.
 С того дня Диез стал их вечным спутником. Он то забегал вперед Фа, превращая её в торжествующую Фа-диез, то поднимал До, делая её загадочной. Музыка обрела новые краски, тени и полутона.

 Шепот Бархата

 Если Диез был подобен острой искре, вылетающей из кузнечного горна, то Бемоль пришёл в мир совсем иначе — он не возник, он просочился.
Это случилось тихим, туманным вечером на берегу засыпающего озера. Вода была настолько неподвижной, что казалась застывшим стеклом. В прибрежных камышах запутался последний вздох уходящего дня. И вот, когда небо стало цвета спелой сливы, из густого прибрежного тумана медленно материализовался он.
 Бемоль не был резким. У него были длинные одежды из синего бархата, которые, казалось, поглощали лишний шум, и глубокий, мягкий взгляд, полный светлой грусти. Он двигался плавно, словно плыл в густом меду времени.
— Зачем так спешить? — прошептал он, и его голос был похож на шелест опавшей листвы. — Зачем тянуться к солнцу, если можно отдохнуть в прохладной тени?
 Бемоль стал вечным антагонистом Диеза. Если Диез подгонял сестёр, заставляя их звучать выше и напряжённее, то Бемоль нежно опускал их плечи. Он приносил с собой бархатную глубину и ту самую «синюю ноту» (блюз), от которой на глазах наворачиваются слёзы — не от боли, а от осознания красоты увядания.

Вечный спор полутонов

 С появлением Бемоля в симфонии семи сестёр начался великий спор.Когда Ля встречала Диеза, она становилась яркой, как полуденный зной. Но когда к ней подходил Бемоль, она превращалась в нежную, сумеречную Ля-бемоль, в которой слышалась колыбельная матери.Ре с Диезом рвалась в небеса, а с Бемолем становилась мягкой и покорной, как прирученная птица.
Диез и Бемоль стали как день и ночь, как вдох и выдох. Они никогда не могли договориться, но Великий Дирижёр лишь довольно потирал руки. Он знал: без остроты Диеза музыка была бы скучной, но без мягкости Бемоля она была бы невыносимо резкой.
 Теперь в руках сестёр была вся палитра чувств — от восторженного крика до сокровенного шёпота.