К любимому человеку и к сгоревшей жизни, и ко всем

К любимому человеку и к сгоревшей жизни, и ко всем жертвам века...

Сегодня, наверное, чайки опять не дождутся
хлеба, который я им крошил с твоего балкона;
сколько бы они ни кричали и ни скрипели,
ты спишь и их криков рассерженных не услышишь.

Сегодня мы оба опаздываем куда-то —
и завтрак наш стынет на столе рядом с грудой
книг моих бесполезных и твоих драгоценных реликвий:
календариков, безделушек, банок и склянок.

Все крошится в мире, лишь образ твой неколебимо
высится на известковом фундаменте утра;
жизнь бескрылая хочет взлететь к нему — и не может,
только вспыхивает и гаснет, как огонек зажигалки.



А для загробья мы изобрели
особый свист, чтоб узнавать друг друга.
Попробую-ка свистнуть. Может быть,
уже и сам я незаметно умер.



Принеси мне подсолнух, навеянный далью,
посажу его в почву, сожженную солью,
чтобы он к небесам, голубому зеркалью,
жёлтый лик обращал — свою жажду и волю.

Всё неясное к ясности смутно стремится,
тают абрисы тел в акварельных размывах,
краски — в нотах. Итак, раствориться —
это самый счастливый удел из счастливых.

Принеси мне частицу палящего лета,
где прозрачны белесые очерки мира
и где жизнь испарилась до капли эфира, —
принеси мне подсолнух, безумный от света.




Сколько раз я ждал тебя на вокзале
в холод и в туман. Покупал газеты,
прохаживался по перрону, покашливая
да покуривая “Джубу”, которую потом запретило
табачное ведомство, — вот идиоты!
Может быть, я перепутал поезд
или расписание изменили? Я впивался взглядом
в каждую тележку — не твои ли везут
вещи, а ты где-то сзади отстала?
И вдруг ты появлялась… Сколько раз это было
наяву — и во сне сколько раз повторилось.




О, черный ангел огромный,
возьми меня в тень своих крыльев,
чтоб мог я промчаться над колющими
кустами терна, над трубами
горящих печей —
и встать на колени
пред черными головешками,
остатками обгоревшими
твоего оперенья.

О, маленький ангел смуглый,
не земной и не божий,
полупрозрачный ангел,
меняющий ежесекундно
цвета свои и очертанья —
в мелькании вспышек, похожих
на бред и на озаренье.

О, страшный ангел, раскройся,
впечатайся в меня насмерть,
но не убей своим блеском —
ведь беззащитны зрачки
перед сверканием ночи;
о, ангел обугленно-черный,
укрывшийся под навесом
торговки, что жарит каштаны.

О, ангел, как черное дерево,
в скитаниях потемневший,
крылом шевельни или скрипни,
чтобы я мог узнать тебя,
как узнаю во сне
и наяву — щель меж ними
ушка игольного уже,
любой верблюд и двуногий
в ней непременно застрянет;
и эта сажа на пальцах —
остатки того, что сгорело, —
ничтожнее, чем дуновенье
крыла твоего, ангел дымный
и пепельный, маленький ангел,
похожий на трубочиста.


Эудженио Монтале