На перекрёстках памяти. Швеция. Стажировка

Продолжение. Начало здесь http://stihi.ru/2026/02/03/1533
 
ПИСЬМО ПРОФЕССОРУ ФИШЕРУ

К тому времени стало известно, что меня направят на стажировку в Швецию. Ранее намечавшаяся стажировка в Англию сорвалась, и я на всё уже махнул рукой. Но всё-таки, ни на что не рассчитывая, я написал по-английски письмо шведскому учёному Гансу Христиану Фишеру, труды которого я читал, они меня заинтересовали, а я занимался теми же вопросами, что и швед.

Письмо я направил в Стокгольмский политехнический институт в предположении, что доктор Фишер в нём работает, с просьбой о его согласии, если возможно, пройти у него годичную стажировку. Необычно быстро я получил любезный ответ с согласием и с добавочной информацией, что он в настоящее время трудится в Упсальском университете в институте Физики с подробным адресом для связи.

Об этом я сообщил в учебную часть Горного института и, не очень надеясь на какой-то результат, продолжал трудиться, поставив мысленно крест на стажировке. Помнится, мне даже захотелось, чтоб с загранкомандировкой меня никто больше не беспокоил. В институтскую работу я втянулся, кандидатскую диссертацию защитил, переселился со всей семьёй в свою собственную двухкомнатную квартиру и мне никуда не хотелось ехать. Но как в подобных случаях иногда бывает, всё в одночасье изменилось, когда о стажировке за границей я уже стал забывать. Где-то кто-то решил быстро использовать шведское приглашение Фишера, так как не нужно было какому-то чиновнику в министерстве возбуждать специальные переговоры по своим каналам. Канал был создан мной, и надо было только оформить мою командировку.

Я был рад такому обороту дел, так как представлял свою будущую работу в Швеции под руководством известного в мире специалиста. К тому времени при подготовке своей диссертации в Горном институте у меня были теоретические наработки по передаче энергии удара по бурильным трубам (штангам) к забою и использование её для разрушения породы при бурении. Но главное - у меня была отработана методика записи волн напряжения, распространяющихся при ударе по трубам, и разработана собственная потенциометрическая экспериментальная схема с её использованием в опытах. В этом смысле я чувствовал себя во всеоружии и внутренне гордился.

В СТОКГОЛЬМ

Сборы были недолги и в сентябре 1965 года я вылетел в Стокгольм из Ленинграда. Стоит описать, как я чувствовал себя в начале путешествия и в первые дни появления в первой для меня незнакомой капиталистической стране.

Летел я на советском гражданском самолёте, сидел около иллюминатора и при подлёте к Стокгольму с любопытством рассматривал картину поверхности, раскрывающуюся под снижающимся самолётом. Сразу отметил геометрически ровно очерченные поля, прямые дороги и густую, как щётка, короткостебельную пшеницу. Позднее, познакомившись со Швецией, я узнал, что шведы, стремясь быть менее зависимыми от ввоза зерна, стали интенсивно развивать зерновое хозяйство в местах, где это только возможно, и вывели качественные сорта пшеницы. Этим они обеспечили более двух третей потребности в зерновых. Можно сказать, что потребление хлебобулочной продукции шведским населением страны в то время было значительно меньше в относительном смысле, то есть к одному и тому же количеству людей. Мне сразу пришлось перейти на галеты и забыть о вкусном ржаном и мягком хлебе.

В ПОСОЛЬСТВЕ

Приземлившись, прилетевшие советские граждане и я вместе с ними, специальным автобусом были доставлены в посольство. В посольстве, узнав, что я направляюсь в Упсальский университет для стажировки у профессора Фишера, сказали, что я сразу должен туда ехать; и интерес ко мне пропал, время было под вечер.

Никто из посольских служащих не поинтересовался, знаю ли я дорогу, достаточно ли хорошо я знаю язык, чтобы добраться до вокзала и взять билет на поезд до Упсалы, будет ли кто-нибудь меня там встречать и даже где и на что перекусить после перелёта. Всё это меня огорчило, и я даже растерялся. У сотрудников был озабоченный вид, все казались сильно занятыми и до приезжего не к ним никакого дела им не было. Я понял, что таков стиль работы в этом заграничном заведении. Своими делами занимайся сам. Меня такой приём озадачил и огорчил. Дело шло к вечеру, и надо было сообразить, где переночевать и как добираться на следующий день до Упсалы. Единственное, что сделали в посольстве - сообщили в университет о приезде к ним стажёра.

ПОМОЩЬ РИЖАНИНА

Глядя на холодные лица посольских работников, я о своих “мелких” трудностях спрашивать у них не решался. Но мир не без добрых людей. В коридоре посольского здания я познакомился с молодым рижанином Зигурдом Карловичем Элсбергом, тоже стажёром, но уже какое-то время живущим в Стокгольме. Не помню, как произошло знакомство, но в тот вечер для меня оно стало спасительным. Скорее всего, Зигурд заметил мой растерянный вид и подошёл ко мне. А меня часто тогда и потом принимали за прибалта и шведа. И он стал меня расспрашивать.

Я откровенно сознался, что приехал с направлением в Упсальский университет, но сейчас не знаю, что делать. Шведский не знаю, город тоже, да и английский язык у меня слабый. А в посольстве меня сразу отправляют в Упсалу.

Зигурд оказался хорошим и добрым товарищем, быстро вошёл с моё положение. Он как-то сразу ободрил меня, пригласив переночевать у него. “С хозяйкой как-нибудь договоримся”, - сказал он. А утром он поможет мне отправиться в Упсалу. За время, что я с ним провёл, он много рассказал мне об условиях жизни в Швеции, правилах и порядках. Шведский язык он знал в достаточной мере, как и большинство прибалтов. На ночь пришлось устроиться в маленькой комнате, которую снимал Зигурд. В дальнейшем с Зигурдом мне встретиться не пришлось, но я до сих пор сохранил в записной книжке его рижский адрес, вспоминая его как  друга, который выручил меня в трудную минуту.

В УПСАЛУ

Утром, как и было условлено, мы отправились на вокзал и, попрощавшись с Зигурдом, я сел в поезд, следовавший в сторону Упсалы. В вагонах было спокойно и просторно. Шведы вообще не любят суетиться и шуметь. Я как-то сразу успокоился и стал размышлять, как бы не пропустить свою остановку и встретит ли кто-нибудь меня в Упсале.

Расстояние от Стокгольма на север до неё приблизительно 60 километров. Прикинул, что ехать мне до неё не менее часа. После первой же остановки понял, что по объявлению названий станций мне вряд ли удастся разобраться в Упсале я или нет, уж очень неразборчиво для меня звучал шведский язык. Всю дорогу я был в напряжении.

Наконец по моим расчётам и похожему объявлению поезд остановился в Упсале. Народ стал выходить, и я последовал к выходу и для верности вопросительно произнёс: “Упсала?” Кто-то в подтверждение кивнул, и я вышел на перрон. Ничего примечательного я там не увидел, да и не стал разглядывать. Народ расходился, пока на перроне почти никого не осталось.

ВСТРЕЧА С ПРОФЕССОРОМ ФИШЕРОМ

Я забеспокоился и стал оглядываться вокруг. На другом конце перрона увидел худощавого высокого человека, который тоже как будто кого-то ждал, и я направился в его сторону. Действительно это был Фишер, который меня встречал. Поздоровавшись и объяснившись, мы направились к его машине, и он повёз меня в город в общежитие университета на улице Сколагатан. Напряжение моё спало, и я обрёл уверенность, чтобы связно по-английски отвечать на вопросы. Такой приём в отличие от посольского меня успокоил, и я почувствовал, что нахожусь на месте с человеком, к которому приехал.

ОБЩЕЖИТИЕ В УПСАЛЕ

Общежитие, куда меня привёз Фишер, представляло собой одноэтажное здание, вытянутое вдоль невзрачной улицы, где все постройки казались низкими и серыми. Фасад здания с противоположной от улицы стороны выходил в садик Карла Линнея, известного учёного XVIII века, классификатора растений. В этом садике, как я потом разглядел, на кустиках и деревцах были прикреплены металлические пластинки с латинскими названиями.

Дверь в общежитие открывалась со стороны улицы любым из ключей, живущих в нём обитателей. При этом, что меня потом удивило, любой из выданных им ключей подходил только к своей комнате. За дверью следовал коридор, по левой стороне которого располагались комнаты, а по правой два или три окна, выходящие на улицу. На подоконнике одного из окон стоял общий телефон, рядом с которым лежал журнал, в котором звонивший отмечал свой звонок, дату и расписывался. По журналу ежемесячно производилась оплата, распределяемая между живущими пропорционально количеству звонков и затраченному времени. Мне телефоном практически не приходилось пользоваться, поэтому в схему оплаты я не вникал, платил, когда мне выставляли счёт.

Фишер поселил меня в одной из комнат. Пришедшая горничная дала бельё, при этом Фишер что-то ей говорил, чего я не понимал, но догадывался, что речь шла об условиях, на которых я буду проживать. С дороги и от новизны впечатлений, а также от напряжения, с которым приходилось следить за разговором и последующими действиями говорящих, я устал, чувствовал себя несколько отупевшим. Единственным желанием было поскорее остаться одному, отдохнуть и прийти в себя.

Тогда я сразу оценил своего руководителя. Он понял моё состояние, сказав о самом главном, что касалось душа, электроплитки, уборки комнаты и добавил, что завтра за мной приедут и отвезут в университет. На этом он попрощался и уехал. Прежде чем лечь отдыхать, я стал разглядывать комнату и то, что в ней находилось. В прихожей было отделение для душа и вешалка со шкафчиком для вещей. Душ мне понравился, в нём не было ничего лишнего. Вода стекала через решётку в воронкообразное углубление в бетонном полу. При такой конструкции уборка требовала минимального времени и усилий.

В комнате стоял диван-кровать с ящиком для постельного белья, стол и пара стульев, какой-то шкафчик. Телевизора и радио не было. Об этом в общежитии тогда никто и не задумывался.

В сад выходило довольно широкое двухрамное окно. Мне понравилось, что сразу за ним, перед Линнеевским садиком, было большое раздваивающееся, на уровне человеческого роста, старое дерево, кажется, клён. В раздвоении дерева было гнездо дроздов. Вид сада за ним не прерывался никакими постройками и представлял собой как бы большую зелёную поляну с кустиками и маленькими деревцами в некотором регулярном расположении.

Всё вместе создавало уют и действовало успокоительно. В довершение первого впечатления - “не слышно шума городского”, в комнате патриархальная тишина. Технической новинкой для меня оказалось отопление, осуществляемое через систему труб в стенах комнаты и под полом. Ощутил я это впоследствии, зимой. Тогда же только обратил внимание на отсутствие в комнате каких-либо батарей, собирающих в наших квартирах трудно удаляемую грязь и пыль. Итак, всем удовлетворённый и успокоенный, я расслабился и лёг отдыхать.

В УНИВЕРСИТЕТЕ

На другое утро за мной заехал на своей маленькой машине ассистент профессора Фишера, неразговорчивый и такой же маленький, как и его машина, и повёз меня в университет. По дороге я бегло осмотрел старинный упсальский средневековый католический собор и здания институтов университета. Потом уже я Упсалу изучал и знакомился с ней пешком, а тогда все мои мысли были сосредоточены на встрече и разговоре с Фишером.

Ассистент привёз меня в институт Физики, где на кафедре гражданского строительства работал профессор Фишер. Он уже был на месте и вежливо и благожелательно меня встретил. На кафедре в это время находился ещё один преподаватель, которому меня представили. Ассистент занял своё место и приступил к работе, а Фишер стал знакомить меня вкратце с кафедрой, а потом мы заговорили о предмете нашей совместной работы. Фишер вначале сказал о своей работе и почему он теперь работает в Упсальском университете, что он 1921 года рождения, о том, что у него есть семья - жена и две дочери, и что до этого он 20 лет проработал в фирме Атлас Копко. Я тоже рассказал о себе, добавив, что в аспирантуре Горного института последние четыре года работал по той же тематике, что и он, знаком с его трудами и назвал несколько имён специалистов и учёных, изучающих удар и применение его энергии в производственной сфере.

СООБЩЕНИЕ НА КАФЕДРЕ О ПЛАНЕ РАБОТЫ

Фишеру понравилось, что я достаточно осведомлён в этих вопросах, а когда я упомянул имя американского учёного Файерхорста, с которым познакомился в 1962 году, когда тот посетил Ленинград и ЛГИ, оказалось, что они с Фишером знакомы лично (через международные съезды и конференции) и переписываются. Сказал я и о своём плане работы в период стажировки, на что Фишер ответил, что в ближайшие дни мне надо будет его доложить на кафедре, куда он пригласит специалиста из Атлас Копко. На этом в принципе первый разговор был закончен. И ещё Фишер выразил желание, чтобы в докладе был изложен расчётный план эксперимента с описанием возможных и необходимых приборов и материалов, а также конструкции стенда. Я понял, что это своего рода проверка меня на инженерную состоятельность и зрелость как молодого учёного.

И в один из следующих дней я сделал сообщение на кафедре о плане своей работы. Включая Фишера, там присутствовало четыре человека. Запомнилась непринуждённость беседы за чашечкой кофе и цветком на столе. Это меня очень впечатлило. Был задан вопрос: могу ли я свой план изменить, то есть не требуется ли мне для этого “благословение из Центра”. Я ответил, что в своей работе я волен поступать как мне заблагорассудится. Когда я изложил план эксперимента, его методику, расчёты и конструктивные элементы стенда, где была изображена схема-чертёж спускного безынерционного механизма собственной конструкции, присутствующий специалист из фирмы выразил явное удовлетворение услышанным, сказав, что у них есть подобное.

Мне стало ясно, что мой доклад и моя компетенция в обсуждаемых вопросах собравшимися оценена положительно, и сам я, и моё поведение им понравилось. В те годы при практическом отсутствии контактов между нами и капиталистической Швецией представление о нас обычных людей среднего класса было конечно искажённым. В этом я убедился, живя среди них и заводя друзей среди таких же молодых людей, как я.

В РЕСТОРАНЕ

После доклада и деловой беседы все мы на машине поехали в ресторан. По дороге туда и во время обеда меня уже с явным интересом расспрашивали, где я родился и учился. При этом выяснились детали, о которых я и не подозревал. Оказывается, на русского я не очень похож. В их представлении типичный русский - довольно низкорослый, как правило, брюнет, со скуластым лицом, замкнутый и мрачноватый. Когда же я сказал, что я родился в Старой Руссе, на их лицах появилась скрытая ухмылка. Возможно, они подумали, что историю этого края я знаю меньше, чем они.

Но я сразу догадался, о чём они подумали. Действительно, в допетровские времена территория Старой Руссы была на очень короткое время захвачена шведами. Вероятно, им было приятно вспомнить о былом могуществе, и они волей или неволей могли подумать, не связан ли я родством своих предков со скандинавами. Думаю, что такая мысль могла их позабавить. Я же, уловив смысл их улыбок, не дал им никакого комментария. Затем они в машине попросили меня спеть им какую-нибудь старинную русскую песню. Я спел “Вечерний звон” и им эта песня пришлась по душе.
В дальнейшем, уже заведя шведских друзей, я понял, что многие шведы неравнодушны к русским песням и любят их. Своя песенная культура у них не развита, а русской музыкой многие увлекаются, особенно народной.

В ресторане мы были недолго. Обед был простой и, если можно так выразиться, деловой, после чего мы расстались. Для меня начались рабочие будни и постоянное узнавание людей и особенностей шведской жизни. Мне повезло в том, что я сразу был оторван от русской жизни и русского языка.

Продолжение следует

На фото: Упсала. Садик Линнея