Вам туда...

Закат застал меня в Старом саду Екатерининского дворца. Я шла по дорожкам, слушая шуршание розового гранита под ногами и любуясь выверенной красотой: мраморными статуями, подстриженной зеленью, величавой архитектурой Царского Села.

Я была в длинном белом платье, волосы мои, прядями распущенные по плечам, собраны надо лбом – так, как носили барышни позапрошлого века. Я чувствовала себя не переодетой современницей, а настоящей, словно двадцать первый век остался за Золотыми воротами парка, за пределами его тишины.

Янтарное мерцание окутывало сад. Издалека доносились флейтовые посвисты дроздов. Но в небе вдруг возникли причудливые облака. Они быстро меняли форму, жили своей торопливой жизнью. Здесь, на земле – тёплый светлый вечер, длинные тени скульптур и деревьев – чёткие, неподвижные. А в небе разгулялся ветер.

Одно облако привлекло моё внимание. Белоснежное прежде, оно стало розово-серым, затем фиолетовым и, наконец, почти чёрным. Из сгущающейся глубины проступил силуэт – сначала зыбкий, но с каждым мгновением – всё отчётливей: фрак, узкие брюки, лаковые туфли. Тонкая изящная трость. Цилиндр, покрывающий кудрявую голову с длинными бакенбардами. Лицо возникающего человека светлело, обретая черты, и вот — ожило, озарилось внутренним светом, большие глаза с прищуром взглянули на меня пристально, испытующе.

И тогда я узнала его.

Замерла. Онемела. Он медленно спустился ко мне, словно по высокой мраморной лестнице, но замер в паре ступеней от земли – так и остался стоять, чуть возвышаясь надо мной. Близко. Я даже почувствовала его дыхание. Теперь его взгляд стал строгим, почти надменным, но в глазах – та бездонная глубина, что смотрит на нас с его портретов кисти Кипренского или Тропинина.

Он смотрел на меня выжидающе, будто проверял, хватит ли у меня смелости заговорить первой.

И я осмелилась:
– Здравствуйте, Александр Сергеевич, – склонила почтенно голову, но снова посмотрела ему в глаза.

После короткой, весомой паузы он ответил. Голос его звучал негромко, но внятно, как стих, прочитанный раз и навсегда:
– Здравствуйте, Феодора.

– Феодора? – выдохнула я, забыв от удивления обо всём. – Но я – Ольга...

На моё возражение он указал рукой на белый особняк с колоннами в глубине парка. Дом показался мне родным, будто я знала его всегда. Пушкин чуть склонил голову набок, в уголках его губ мелькнуло нечто похожее на улыбку – понимающую, чуть лукавую – ту, что мне представлялась, когда в детстве и юности читала его сказки и поэмы.

– Знаю, что Ольга, – сказал он просто. – Это вы не знаете, что Феодора... Вам – туда… – он повторил жест.

Поднялся ветерок. По коже пробежал озноб. Я глянула на особняк: «Там согреюсь», – но не двинулась с места, ожидая продолжения слов. Александр Сергеевич не договорил. Или договорил, только слова его растворились в вечернем воздухе, смешались с лёгким шелестом листвы. Я хотела спросить, что значит это имя, но встретила его взгляд – и поняла: ответа не будет. Я сама его потом найду в словаре имён.

Особняк стоял чуть на отшибе, на взгорке, окружённый старыми липами, – белый, с ионическими колоннами и треугольным фронтоном. В сумерках его очертания чуть расплывались, и казалось, дом вот-вот растворится в воздухе, но он ждал меня. Высокие окна излучали мягкое золотистое сияние. Я оглянулась, чтобы сказать «прощайте». Александра Сергеевича уже не было, только ветер донёс откуда-то едва слышное:

– Феодора...

Я пошла к дому. Рука сама легла на ручку, повинуясь старой памяти, – я делала это тысячи раз прежде. И когда высокая, с французским остеклением дверь отворилась, я знала: внутри меня ждёт что-то очень важное. То, ради чего стоило во сне совершить побег из суетного настоящего в янтарное марево пушкинских аллей.

10 февраля 2026