Конфета для Сани

Я наивно надеялся, что в восьмой жизни всё будет по-другому. Я думал, что после Грозного меня уже ничем не удивить. Я ошибался.
Восьмая жизнь начиналась где-то в лесополосе. Акации, дубы. Не было только малины, ягоды которой горчили бы от недостатка влаги. Зато было что-то новенькое. Подсолнухи. Они росли вдоль разбитой дороги, жёлтые, высокие, живые, и смотрели на меня своими чёрными глазами, будто предупреждали об опасности. Я сразу понял, здесь пахнет смертью.
Я лежал в придорожной пыли, и смотрел на эти подсолнухи. Ветер нёс серый дым. Где-то недалеко горела трава. Горела донецкая степь. Горело поле. Казалось, горело небо.
Последнее, что я помнил, это уральские горы и двор Антона — военнослужащего, который спас меня в Грозном. Потом словно и не было ничего. Словно я лёг спать там, а проснулся здесь. Будто здесь я нужнее. Будто миссия у меня — найти того, кого нельзя оставить одного.
Я вскочил. В лапах сил хватило бы на долгое путешествие, но чутьё мне подсказывало, далеко идти не придётся.
Рядом стояло то, что можно было бы назвать посёлком. Только разбитым и пустым. А жили здесь шахтёры. Это я понял по террикону и копру — это высокая башня с подъёмной установкой. Таких и на Урале много. Вот только угледобычу там свернули, и шахты закрыли. А здесь… Здесь в воздухе еще витал запах антрацита, угольной породы, метана, а если принюхаться, то даже запах борща и детского смеха. Вот только запах гари поглощал другие запахи.
На маленькие сельские домики страшно было смотреть. Они стояли с чёрными провалами окон. Заборы и угольные сараи посечены осколками снарядов. Разбитый шифер. Жуткое зрелище. Ни улицах ни души. Только собаки. И те перепуганные, с поджатыми хвостами и особой непередаваемой болью в голодных глазах. Они охраняли вход в подвал разбитой сельской школы.
Бомбоубежище. Там собрались все, кто решил остаться. Те, кого не ждут с распростёртыми ни на востоке, ни на западе. Те, кто не бросит родной край, родной дом, родную землю. Те, кто родился здесь и готов здесь умереть, но только не сейчас, а попозже, когда снова будет мир и будут яблони цвести, как в старые добрые времена…
В лабиринтах бомбоубежища сидели люди. Старики, женщины, дети. Они прижимались друг к другу, кутаясь в тёплые пледы, тихонько разговаривая о своих домах, о своих страхах и надеждах. Все с тревожными сумками, захудалыми запасами воды и продуктов. Они знали, что война придёт и к ним.
Я остановился внизу ступеней. Меня обволокло затхлостью. В бомбоубежище было холодно.
Первой меня увидела девочка лет пяти, с большими голубыми глазами и жиденькой пальмой на макушке. 
— Мама, смотри, котик, — обрадовалась она.
Все обернулись и затихли.
— Какой хорошенький, — услышал я от мамы девочки. Она смотрела на меня усталыми глазами. Я подошёл ближе. — Бедолага, проходи, и для тебя место найдётся.
Девочка погладила меня по голове, почесала за ушком. Её пальцы пахли пылью и, кажется, мятной конфетой, которую она носит в кармане своего платья и не ест.
— Можно я возьму его себе? — она спросила маму.
— Бери, — ответила женщина, — мне теперь всё равно.
Девочку звали Алиса. Первое время она не выпускала меня из рук, а когда она уснула, я пошёл дальше по длинным лабиринтам бомбоубежища, чтобы разведать обстановку.
Наверху стреляли. Внизу жили семьями. Прятались. Пережидали. Молились. Верили. Баба Зина, которой было за восемьдесят, не расставалась с иконой. Дед Гриша, бывший шахтёр, постоянно так кашлял, что казалось, дрожали стены. Но стены дрожали от прилётов снарядов, а не от кашля старика с чёрными от угольной пыли лёгкими. Молодая пара укутывали во всё, что могли, младенца. Я плакал, когда они кормили его из бутылочки последней молочной смесью, что осталась. Ребёнок сосёт соску, а сверху война. Магазин разворован, голые полки… Чем они будут его кормить?
Много было таких, усталых, испуганных, но не сдавшихся. А ещё в бомбоубежище был Саня. Он охранял склад с боеприпасами. Были и другие в военной форме. Они менялись. Но Саня сразу показался мне родным. Когда я впервые увидел его, он сидел на бетонном полу, обхватив голову руками. Молодой, почти мальчишка, в камуфляже без погон. Глаза у него были пустые. Такие глаза я уже видел. У солдат, которые видели слишком много.
Саня не был местным. Он пришёл из Ростова, потому что «наши люди гибнут, нельзя было не прийти». Его руки пахли потом, порохом и хлебом. Он тоже чесал меня за ушком, гладил. Саня назвал меня Ангелом. Так меня ещё не звали. Ангел на Донбассе — это судьба.
Я выбрал Саню новым хозяином и другом, но каждый из обитателей бомбоубежища стал мне родным. Алиса, которая первой меня заметила, делилась со мной крошками от печенья, и приговаривала: «Кушай, Ангел, кушай, нам всем нужно пережить ещё одну ночь, а завтра, может быть, всё плохое закончится».
Но ни завтра, ни послезавтра обстрелы не прекращались. У Алисы уже и дома не было. Всю улицу сравняли с землёй. Весь посёлок. Школа рухнула. Остались одни руины. А баба Зина всё молилась. Как-то я забрался к ней на колени посмотреть, кто там на её иконке: Иисус Христос, божья Матерь или Николай Чудотворец? Кого она просила о помощи, и кто не помогал? Иисус Христос.
— Господи, спаси и сохрани. И котика этого спаси. Он тоже живая душа. За что ему такое наказание? — шептала она.
Дед Гриша иногда рассказывал про забой, о том, как темно под землёй, про Шубина — горняцкого духа, похожего на гнома, и про своих пчёл, которые бросили разбитые ульи и улетели… Куда только? На запад или на восток?
Дети очень боялись «градов» — ракетных систем залпового огня. Младенец особенно. Он заводился диким истерическим плачем и ничто не могло его успокоить. Только тишина. Только бутылочка с молочной смесью, которую ещё нужно было достать.
Саня время от времени приносил в бомбоубежище гуманитарную помощь. Крупы, тушёнку, воду. Как-то принёс пакет с яблоками. Беззубый дед Гриша отдал своё Алисе. Она ела, зажмурившись от счастья. А Саня в тот день с особой тоской говорил о доме, вспоминал свою яблоню, свою кошку Мурку…
— Родные не знают, что я здесь. Даже мама. Я сказал, что поехал работать на склад «Озон», а сам отправился на Донбасс.
Я залез к нему на колени и мурчал в утешение, а его сердце билось как сумасшедшее. Жалел ли он о том, что сам выбрал себе такой путь, я не знаю, но я был уверен, что и Саня, и другие ополченцы ждали мира.
Однажды утро выдалось на удивление тихим.  Я вышел из бомбоубежища полюбоваться рассветом. Баба Зина пошла за мной. Разрывов не было слышно даже вдалеке. Пели птицы, светило солнце, пахло гарью и соломой. Выбежали дети. С трудом поднялся по ступеням дед Гриша. Кашлял, задыхался. Сани с нами не было. Он ушёл до рассвета и ещё не вернулся.
Казалось, вот он мир… И началось. Сначала свист, потом удар, земля подпрыгнула и опустилась, а меня отбросило в колючие кусты тёрна. Я проткнул лапу, чуть не выколол глаз, разорвал ухо. У меня сердце чуть не остановилось от оглушающего взрыва. Школа продолжала рушиться. Звенели стёкла. Те, что уже давно вылетели и разбились.
— Все назад! — крикнула мама Алисы.
Опять удар. Волна отдавалась в каждом позвонке, в каждой лапе, в сердце. А потом тишина. Зловещая, густая, страшнее любого взрыва. Я еле дополз к входу. Меня кидало из стороны в сторону. А потом опять снаряд за снарядом, и я очнулся поздним вечером на коленях у деда Гриши. Моя лапа была перевязана лоскутком из платья Алисы. Голова раскалывалась.
— Попей водички, контуженый Ангел, попей водички. Больше и дать тебе нечего. Мы сегодня без каши и супа. Саня не вернулся. И вояк не было.
Саня не вернулся. Я ненадолго потерял сознание.
Я ждал его всю ночь. Дед Гриша так кашлял, что казалось, вот-вот выплюнет свои чёрные лёгкие. Наверху по-прежнему было неспокойно.
На рассвете я не выдержал ожидания и пошёл искать Саню. Баба Зина, как самая смелая, пошла со мной. Она хотела посмотреть на свой дом. Точнее на то, что он него осталось.
— Господи, спаси и сохрани. И меня, и котика… — шептала она.
Мы нашли Саню на тропе за зданием школы. Он лежал лицом в пыль. Рядом лежал автомат и коробка с продуктами. Баба Зина опустилась на колени и перевернула Саню на спину. Его глаза смотрели куда-то вдаль, туда, где догорало поле с подсолнухами.
— Саня, — разрыдалась баба Зина, — сынок…
Она закрыла ему глаза и перекрестилась.
Мы похоронили Саню на краю посёлка, под старым тополем. Копали все, кто мог держать лопату. Даже баба Зина и дед Гриша. Все бросили в могилу по горсти земли, и даже я со своей перевязанной лапой попрощался по-людски.
Я сидел под деревом и смотрел, как закапывают Саню. Думал. Переваривал информацию. Девятнадцать лет. Ростов. Мать, которая ждёт его с «Озона». Кошка Мурка, которая больше никогда не увидит своего хозяина.
Единственная конфета Алисы заняла центральное место на холмике…
— Пусть ему там будет сладко, — сказала она.
Я тоже хотел умереть. Дождаться наконец-то девятой жизни и умереть навсегда. Потому что война не кончается. Она просто переезжает с места на место. Из Афгана в Чечню, из Чечни в Донбасс. И везде одно и тоже: молодые мальчишки, которые должны жить, любить, растить детей, лежат лицом в пыль. А старики, женщины и дети, у которых не осталось ничего, кроме страха, закапывают их и идут дальше.
Стояла тишина. Та самая. Припятская, афганская, грозненская... Тишина, от которой уже тошнило.
Дед Гриша долго смотрел на то, что осталось от посёлка, а потом повернулся к людям и сказал:
— Надо уходить. Лесом. Ночью. На границу.
Я пошёл с ними. Так я стал беженцем.
Дед Гриша был уверен, что мы обязательно ещё увидим и зелёную траву, и чистое небо, и мирную жизнь. Мне уже было всё равно, где я, с кем я. Я вспоминал все свои жизни. Помнил всё.
— Ангел, — как-то в лагере для переселенцев дед Гриша сказал мне, — а знаешь, там в бомбоубежище, я думал, не спасёмся, но пришёл ты, и мы спаслись. Будто и правда Ангел. Будто Господь услышал…
Я мурлыкал в ответ. Что я мог ему сказать? Ведь я всего лишь кот. Кот, который видел слишком много. Кот, который живёт восьмую жизнь и надеется, что хоть в девятой всё будет спокойно.