Личинка стрекозы. гл. 9

                IX.

 
           Когда Ярик проснулся, свет луны, просачиваясь сквозь кремовые занавески, окрашивал стены в нестерпимо грязно-жёлтый, который был виден даже сквозь закрытые веки. Саднили ушибленные при падении колено и локоть, пижама казалась колючей и было душно...
Он открыл глаза, поднялся с постели, одёрнул занавеску и распахнул окно. Огромная луна пыталась спрятаться за стволами деревьев, но у неё это плохо получалось. Прохладный ветерок доносил шум прибоя, запах хвои и близкой воды…
Вдруг еле слышно, но где-то совсем близко и отчётливо он услышал: "Ярослав Маркови-и-ич, идите к нам!..", затем короткий девичий смешок колокольчиками рассыпался в воздухе и затих. Он наклонился, чтоб заглянуть за срез подоконника. Окна первого этажа были неясны и дремотны, как и всё обозримое пространство вокруг. Единственное, что привлекло его внимание – вход в погреб, который был почему-то открыт настежь и его проём светился изнутри мягким фосфорическим светом. Может это ему лишь казалось, но натолкнуло на дерзкую мысль, от которой он уже не мог отказаться. Следуя ей, он осторожно вышел из спальни и спустился в холл.
Уже у парадной двери он услышал чьи-то шаги и спрятался за колонной. Шаги проследовали из коридора, ведущему к спальне хозяйки пансионата, пересекли холл и стали подниматься по ступеням. Юноша осторожно выглянул и увидел фигуру Дудина, поднимавшуюся по лестнице. Подождав ещё какое-то время в своём укрытии пока все звуки не смолкнут, он шагнул к двери, отодвинул щеколду, вышел наружу и быстрыми шагами направился к погребу.
Вход в него, действительно, светился. Свет исходил из глубины.
Придерживаясь за стену, Ярик осторожно пошёл вниз. Только сейчас он услышал, что там кто-то дёргает хомус, приглушённые звуки которого отзывались ознобом на затылке. К тому же, покрытые толстым слоем инея, стены, шурша, осыпались ледяными иглами при каждом прикосновении, а изо рта шёл пар…
На нижней площадке, подслеповато щурясь, Ярик всмотрелся в темноту погреба.
Тускло освещая сферическое пространство потолка, на полу мерцала лампа. Именно оттуда, эхом отражаясь от стен, исходило металлическое дребезжание хомуса похожее то на тихий плачь, то на завывание ветра в печной трубе, то на бешеный стук копыт, несущегося по промёрзшей земле стада северных оленей. Мерно покачиваясь, две размытые фигуры сидели около неё.
Юноша стоял в нерешительности и уже подумывал о возвращении в тёплую постель, но в какое-то мгновение хомус будто заговорил приветливо: " Что же вы? Смелее, Ярослав Маркович!..". Ярик подошёл ближе и, узнав сидящих, вздрогнул. Это были Зина и Шурочка, одетые в светлые кухлянки, отороченные белым мехом, расшитые бисером унты и белые песцовые шапки. Их глаза были закрыты, а лица казались восковыми. И если бы ни это мерное покачивание их тел, то можно было подумать, что они не живые.
Ярик кашлянул, чтоб привлечь к себе внимание.
Зина оборвала игру.
- Ну вот, а ты сомневалась, - сказала она, усмехнувшись, Шурочке.
Шурочка открыла глаза, взглянула на юношу и приветливо улыбнулась.
- Доброй ночи, Ярослав Маркович! А мы вас уже заждались.
Зина спрятала в нагрудный карман хомус, подняла лампу и сказала, поднимаясь:
- Ступайте за мной!
Странно, в любой другой момент своей жизни, Ярик, как минимум, удивился бы происходящему, но сейчас он воспринимал всё как должное и даже обыденное. Не удивился он и тому, что на выходе из погреба он не увидел ни строений, ни сосен, а вместо них из снега торчали редкие корявые берёзы рядом с которыми чум, куда они направлялись, казался великаном. Всё так же ярко старалась огромная луна над горизонтом, освещая тропу, ведущую к чуму, по которой шла их процессия: впереди Зина с лампой, ссутулившийся от холода Ярик в пижаме и тапочках на босу ногу и последней – Шурочка. По округе бродили олени, выкапывая из-под снега ягель, несколько лаек лежали у входа в чум, свернувшись в калачики.   
- Заходите скорее, Ярослав Маркович! – сказала Зина, откидывая полог входа в чум.
Внутри – медный закопчённый чайник над небольшим костерком, оленьи, медвежьи и волчьи шкуры, расстеленные вкруговую у стен, тепло и сухо, как в предбаннике давно протопленной бани.
Ярик прошёл осторожно, стараясь ступать по ягелю, вокруг костровища немного вперёд и, присев на шкуры, протянул ладони к весёлому огню. Следом вошла Шура, расположилась рядом, откинула на спину мех капюшона, поправила волосы…
- Замёрзли, Ярослав Маркович? Сейчас мы вас горячим чаем напоим – согреетесь!
Ярик кивнул.
- Где мы? Я сплю? – спросил он шёпотом Шурочку, с трудом сдерживая зубовную дробь.
Она взглянула весёлыми глазами и, словно передразнивая его, так же шёпотом, ответила:
- Все мы спим в той или иной степени! С самого рождения спим!.. Лучше давайте я смажу Ваши ушибы!?
Откуда-то из-под шкур она достала маленький плоский пузырёк.
- Это чудодейственное масло – приговаривала она, осторожно касаясь ссадин тёплым, мягким пальчиком.  – Завтра проснётесь – и даже царапинки не найдёте!..
Зина подала пиалу с прозрачным жёлто-зелёным напитком, на поверхности которого одиноко кружила ярко красная брусничка.
- Сейчас согреетесь! – повторила она. – Пейте – не бойтесь! Жалко сахарку нет! Вы, чай, с сахарком-то больше любите? Только нету его! Уж Вы не обессудьте!..
- Зина! – одёрнула её Шура. – Прекрати! Чего ты нервничаешь? Всё будет хорошо!
- Да как же не нервничать! Время идёт, а их всё нет!..
- Кого нет? – спросил недоумевающий Ярослав.
В этот момент снаружи заскрипел снег, зашуршал откидываемый полог…
Зина суетливо уселась рядом с Шурой. Ярик прочёл на её губах беззвучное: "Слава богу!.."
- После Вас, Ольга Львовна! – послышалось снаружи.
В чум вошли Березина и её спутник.
Это был невысокого роста полноватый мужчина, одетый, как и она, в песцовую кухлянку. Его круглое, возможно некогда приятное лицо, а теперь с бельмом на глазу, портил длинный шрам, идущий через левую бровь и щёку к уголку рта.
Они вошли, на ходу продолжая разговор начатый перед тем, по-хозяйски расположились на противоположной от входа стороне чума.
- …ну, а Вы же знаете, что лучше опоздать на собственное венчание, чем к Государю?! – гость криво улыбнулся собственной шутке. – Так что покорнейше прошу простить!
- Не стоит извинений, любезный Модест Карлович! Вы ничуть не стеснили меня! Зина, налей гостю чаю! Как Государь?
- Э-э… Знаете, бодр! Да-а… Я бы даже сказал, чересчур бодр наш Пётр Алексеевич!..
- Позвольте представить, Модест Карлович, этого замечательного юношу – указала Ольга Львовна жестом на Ярика – Корич Ярослав Маркович. Гимназист шестого класса.
 - Рад знакомству, Ярослав Маркович! Сколько Вам теперь? Тринадцать? Четырнадцать?
- Пятнадцать! – не без гордости возразил Ярослав.
- У-у-у!.. Совсем взрослый!..  А я ведь, собственно, здесь из-за Вашего вопроса…
- Моего вопроса? Я не задавал никаких вопросов! – пролепетал растерянно Ярик.
- О, простите мне Ваше непонимание, но объяснять сейчас что-либо нет времени. Просто ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос: из каких источников Вы узнали о золоте?
- О золоте? – переспросил Ярик.
И без того суровое лицо Модеста Карловича вдруг стало ещё суровее.
- Я бы Вам не советовал, юноша, теперь юлить! Вы прекрасно понимаете о чём идёт речь! Вы ведь ехали сюда не за тем, чтоб увидеть харчевой погреб? Итак…
Ярик громко сглотнул.
- Видите ли, я, как дядюшка, хочу стать учёным. Мне чрезвычайно интересна история Отечества…
- Похвально! Но потрудитесь опустить подробности!
- Дядюшка раздобыл мне абонемент в архив…
- Вы ведь Петербуржский?
- Да.
- Припомните литеру документа, что Вы нашли в том архиве?
- Не помню...
- Может литеру ячейки?
- Да откуда ж?
- Стеллаж?
- Нет, не помню.
- Назовите хотя бы этаж!
- Это в подвале. Там такая винтовая лестница вниз…
- Ну, уже проще! И от лестницы – направо?
- Да. Э-э… Нет, налево!..
- Вначале? Посерёдке? В конце?
- В самом-самом конце! И я сейчас вспомнил, что это был стеллаж по правую руку и на самой верхотуре! Я ещё лесенку приставлял. И в ящике сверху папка с чёрными тесёмками… Зелёная такая…
- Шура? – позвала Ольга Львовна.
- Я поняла, – кивнула девушка. – Займусь незамедлительно.
- И последний вопрос, Ярослав Маркович… В подоплёку своего открытия Вы посвящали кого-нибудь?
- Н-нет…
- Подумайте хорошенько, юноша! Это очень важно! – сверлил бельмом Модест Карлович.

…Они вошли в ямской трактир, стряхивая с пальто влажный октябрь. За дверью сразу стало тесно и тепло. Воздух был густой — в нём смешались запахи квашеной капусты, варенного мяса, мокрой лошадиной шерсти и табака. Лампы горели жёлто, неярко, и казалось, что свет здесь не освещает, а только обозначает присутствие вещей.
Ярослав снял фуражку и положил её рядом. Его гимназический друг сел напротив, молча, как всегда в начале вечера. Они были в одинаковых тёмных пальто, аккуратных, но уже потерявших новизну. Так одеваются те, кто старается выглядеть взрослее, чем есть на самом деле.
Половой подошёл быстро. Он говорил негромко, как бы между делом, и всё время оглядывался через плечо.
- Что кушать будете?
Они заказали щи и пирожки с яйцом. Половой записал, кивнул и вдруг посмотрел на них иначе – чуть внимательнее, с пониманием. Потом наклонился ближе.
- Может, вина-с желаете?
Он подмигнул. Это было сделано легко, без нажима, как будто речь шла о чём-то естественном.
Ярослав почувствовал, как друг напротив него замялся. Сам он тоже колебался. Но половой уже добавил, почти оправдываясь:
- По чуть-чуть. Чтоб кровь разогнать-с…
Они переглянулись. В этом взгляде было согласие, ещё не оформленное словами. Ярослав кивнул.
Вино принесли быстро – тёмное, хранящее тайну тёплой крови, холодное на ощупь… Первый глоток оказался резким. Горло сжалось, но через мгновение по телу разлилось тепло. Стало легче сидеть, легче дышать. Шум трактира отодвинулся, будто его отгородили ширмой.
Янтарные щи дымились. За соседними столами говорили громко, смеялись, кто-то ругался. Звякала посуда. Всё это не мешало — наоборот, создавало ощущение укрытия.
Через некоторое время к ним подсели двое ямщиков. Они были старше – лет по восемнадцать – двадцать. Это чувствовалось сразу: их лица были обветрены, движения – уверенными… Они поздоровались просто и без лишних слов. Один из них поставил на стол ещё бутылку.
- Не против?
Никто не был против.
Разговор пошёл сам собой. Сначала о скверных дорогах, о лошадях, о том, что в городе теперь всё стало странным. Потом — о том, кто откуда. Ярослав говорил больше остальных. Вино делало его слова плавными, связными, и ему казалось, что его слушают внимательно.
Он рассказал про дядю – профессора, про архив, про старые бумаги, которые хранятся в тишине и пыли, про документы, где упоминалась усадьба Мухина на берегу Финского залива… Говорил спокойно, почти деловито, как будто пересказывал не мечту, а уже решённое дело.
- Там под землёй… – Он на мгновение замолчал, подбирая слова. – Хранилище… Золото… Не слухи – бумаги!..
Ямщики переглянулись. Один усмехнулся недоверчиво, другой покачал головой, но оба слушали. Друг Ярослава смотрел в стакан и иногда тоже кивал, словно подтверждая сказанное.
- Дом куплю, — продолжал Ярослав. — Большой. С железной оградой.
Он видел этот дом. Он стоял в его мыслях ясно и надёжно, как что-то уже существующее.
Вино заканчивалось и появлялось вновь. Время стало текучим. Лампы тускнели. Голоса вокруг становились тише или, наоборот, громче – Ярослав уже не различал…
Когда они вышли, на улице было темно и холодно. Небо висело низко. Ярика мутило. Где-то далеко слышались шаги и крики. Из подворотен, глядя на тусклые фонари улиц, щурилась угроза. Ярослав шатко шёл домой и чувствовал усталость…
Утром он с трудом воспринимал нравоучения дядюшки, а из вчерашнего помнил только лампы, вкус вина и смутное, саднящее беспокойство — словно вечером он оставил где-то часть себя, не заметив, как это произошло…

И сейчас, по прошествии пары дней, то, что скоро станет сказочно богатым и то, что купит большой дом с железной оградой он, вроде, говорил… Остальное стёрлось. Даже лиц не запомнил… И Ярик уверенно соврал:
- Нет, не посвящал!
Модест Карлович облегчённо вздохнул и почти шёпотом сказал Ольге Львовне:
- Вроде беды нет, но что-то мне подсказывает, что лжёт отрок! Потому будьте осторожны, голубушка! И повторюсь – от документов не должно остаться и следа! Очень надеюсь на Вас!
- Да, конечно – улыбнулась она. – Всё, как договаривались… А что ж Вы к чаю даже не притронулись? Очень полезный! Зина из трав разных и ягод приготовила. Чрезвычайно бодрит!
- В другой раз, любезная Ольга Львовна, в другой раз!.. Вот что ещё хотел спросить – а что у Вас? Получилось?..
Женщина, смущаясь, одарила гостя широкой улыбкой.
- Кажется да… Я чувствую тепло… – и положила ладонь себе на живот.
- Вот и славно! Я рад за Вас!
Модест Карлович сунул руку за пазуху.
- А это Вам, Ярослав Маркович – передал он ему золотую монету петровской чеканки – На память, так сказать. Положите её в кармашек, чтоб не потерять случайно.
Ярик покрутил подарок в руке и сунув его в карман пижамы, спросил:
- Позвольте, Модест Карлович, и мне в свою очередь поинтересоваться? Кто Вы? В смысле, какую должность изволите занимать в обществе? – смутившись своей дерзости, спросил Ярик.
- В обществе? – Модест Карлович хмыкнул. – Вы наверняка поймёте о чём это я, но, услышав мой ответ, у Вас появятся новые вопросы. Только объяснять всё – не хватит ночи. Поэтому давайте договоримся: это были последний вопрос и последний ответ… Я построил Санкт-Петербург и погреб, что Вы искали. А засим будем прощаться!
- Что ж, не смею Вас более задерживать, Модест Карлович! Зина, сыграй нам!?
Зина достала хомус из большого нагрудного кармана кухлянки, продула его, и зажала зубами. Первый звук получился настолько резким, что Ярик вздрогнул.
Кырлым-кылым-табута-табу… – повёл дальше свой рассказ инструмент под ударами пальца. От его монотонного рассказа веки Ярослава стали нестерпимо тяжёлыми.
- Шура, простите, я не понял, - заплетающимся языком возле самого уха Шурочки спросил Ярик – что сказал Модест Карлович про строительство Санкт-Петербурга?
- Положите голову мне на колени! Так будет удобнее… – почувствовал он щекой горячий шёпот Шурочки.
Ярик безвольно повалился набок.
- Модест Карлович был одним из тех, кто построил Петербург. Он был доверенным лицом самого Петра I! И он же построил подземное хранилище. А потом его казнили…  За большую растрату казённых средств.
- Как казнили? Он же…
- За шею, Ярослав Маркович… За шею…            
Хомус стал звучать гуще, словно уплыл куда-то за тонкую стенку из оленьих шкур, но всё ещё заглушал то, что нашёптывала ему девушка, губами почти касаясь его уха. До него долетали лишь обрывки её слов, из которых, как он не силился, но был не в силах сложить какие-нибудь фразы. Последнее, о чём подумал юноша, что впервые соприкасается, пусть только щекой, с ногами женщины. Это ощущение было необычно…

Когда он открыл глаза хомус молчал и рядом никого не было. В номер сквозь занавеску, покачиваясь, заглядывали мокрые стволы сосен, по стеклу стекали струи дождя вперемешку с крупными хлопьями мокрого снега.
Ярик прихлопнул ладонью пустой карман, смял его в кулаке… "Приснилось" – подумалось ему. Но, вскочив, он на всякий случай, поднял и потряс одеяло, заглянул под подушки, нырнул под кровать, но монету не нашёл.
В задумчивости посидел на краю постели… Снял пижаму… Ощупал места вчерашних ссадин и не обнаружил даже царапин. Кожа на плече, едва уловимо, ещё хранила запах масла, делая картинки ночи реалистичными, почти осязаемыми и это испугало его. Вспомнилось вдруг, как когда-то, как ему казалось, "очень давно", в детстве, он случайно подслушал разговор двух старушек в лавке. Одна из них утверждала, что за два – три дня до смерти человеку начинают сниться "особые сны". Особость их заключалась в том, что эти сны слишком реалистичны, запоминаются в мельчайших подробностях и зачастую их героями являются давно умершие родственники, но не всегда…
Мысли, одна нелепее и путанее другой, суетились, как мыши в тесной банке.
Леденящей водой из рукомойника он ополоснул лицо, мокрыми пальцами пригладил волосы на голове, дрожа от холода, оделся в свою, уже почищенную кем-то, гимназическую форму и вышел из номера…

               
                *****


Перед ступенями Ярослав остановился.
Из холла поднимался гул голосов — ровный, слитный, как бывает в конце долгого вечера. Говорили много и сразу, будто боялись паузы.
- Сейчас швартоваться на Неве слишком рискованно, — говорил мужчина уверенной интонацией. — Пьяная матросня, бандиты… Здесь покойней и без ущерба… Вот, Ольга Львовна знает качество моего товара. Доставляют всегда только свежее… Барками… С лучших складов Питера! А покупатель, как покупатель – приехал подводой, получил скидки за опт и доволен. Или вот, как Зина – с тележкой…
- Да, не спокойно в Питере, — отозвался другой. – А будет ещё хуже!
- С чего Вы взяли?
- Наблюдательности достаточно.
- Интересно…
- Собаки, господа… Вы заметили, сколько стало бродячих собак? Пешком не пройти. Это всегда к беде.
- Вы преувеличиваете! Россия и не из такого выбиралась.
- А я вам говорю, что Керенский и Временное правительство…
- Господа, — перекрыл всех женский голос. — Мы же договорились. Сегодня ни слова о политике!
- Предлагаю тост за Ольгу Львовну…
Кто-то одобрительно сказал «да!». Зазвенела посуда. Почти сразу заиграло пианино.
Женский голос запел негромко, без усилия:

"Лишь только вечер затеплится синий,
Лишь только звёзды блеснут в небесах…"

Ярослав сошёл вниз.
В холле было теплей. Электрический свет ложился ровно, без резких теней. За окнами шёл первый снег — мокрый, тяжёлый. Он летел на свет и сразу таял на стекле.
Ярик подошёл к камину, зябко протянул руки к огню. Его тепло усилило запахи дров, кофе и табака. Так пахнет умиротворение.
За пианино сидел Огнев. Он играл небрежно, словно не боялся сбиться. Ольга Львовна стояла рядом и пела. Лицо её было спокойно и вдохновенно.
За столом сидели Аркадий Григорьевич с Верой Павловной, Яков Моисеевич Корич и Евраев Михаил Семёнович – владелец дебаркадера, крепыш с проседью на бакенбардах и усах.  Стол, ощетинившийся бутылками, был уставлен блюдами с остатками еды и чайными чашками. Центр украшали половина разрезанного торта и ваза с потухающими розами…
 
…Несколько секунд все молчали, слушая как затихает во чреве инструмента последний аккорд, захлопали, выкрикивая комплименты, и лишь потом заметили Ярослава.
- Идите к нам, Ярослав Маркович, — сказала Ольга Львовна.
Юношу усадили за стол. Шурочка склонилась около, что-то тихо говоря и указывая рукой то на одно, то на другое блюдо.
Яков Моисеевич посмотрел на него внимательно.
-Ты спал больше суток!
Ярик взглянул с недоверием.
- Больше суток?
- И правильно, — вступилась Ольга Львовна. — Мальчик такое пережил!
- Потому я его и не стал будить, — ответил профессор. — Но, голубушка, сейчас уже почти вечер!
- Значит, так было нужно, — сказала она. — Организм лучше знает!
Шурочка внесла канделябры с горящими свечами и поставила на стол.
- Господа, - похлопала в ладоши Березина, широко улыбаясь, – В восемь выключат свет. Не пугайтесь!
Ярослав слушал рассеянно и жевал. Мысли возвращались к ночи, и он не пытался их удерживать.
- Ты какой-то задумчивый, — заметил дядя. — Что с тобой?
- Сон приснился, — сказал Ярослав. — Странный…
- Не придавай ему значения, — ответил профессор. — Сновидениями мозг всего лишь освобождает себя от излишней информации.
Ярослав кивнул.
 Огнев отошёл от пианино и, не спеша, направился к камину, на ходу разминая папиросу в пальцах.
- А хотите, Яков Моисеевич, — спросил он, — я вам другую версию происхождения снов предложу?
Профессор повернулся к нему всем корпусом, скрестив руки на коленях.
- Что ж, извольте! Мне действительно интересно.
В этот момент люстра погасла и холл погрузился в полумрак свечей.
Канделябры, расставленные по краям стола, словно дрожали. Их живой, неровный свет сужал холл, превращая углы в глубокие ниши, забитые густым, как дёготь, сумраком. Тени от кресел и тяжёлой лестницы зажили своей жизнью: они то вытягивались, то испуганно прятались, когда пламя свечей приседало от неявного движения воздуха – теперь дом дышал прерывисто и тяжело, как больной в лихорадке, которому наконец-то удалось заснуть…
Огнев взял кочергу, осторожно раздвинул угли. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, осветив его лицо.
- В последнее время я почти не вижу снов, — начал он, словно размышляя вслух. — А сегодня приснилось… И так натурально, что я долго не мог понять, проснулся ли?.. Будто ведёт maman меня маленького за ручку через сад Зимнего дворца. Снег кругом изрыт воронками от разрывов… Деревья — где повалены, где изуродованы осколками. Пусто. Ни души…
Он сделал паузу, прислушиваясь к треску поленьев.
- Мы останавливаемся возле одной из воронок. Она указывает вниз и говорит: "Видишь, Николенька, нору? Полезай туда и набери картошки столько, сколько сможешь унести". Я скольжу на дно воронки, ползу в темноте — долго, мучительно долго — и вдруг оказываюсь в каком-то дворе. Полуразрушенные сараи, битый кирпич, присыпанный опавшей листвой… Свет — неизвестно откуда. И меня ничуть не удивляет, что всё это находится под землёй!
За столом слушали молча. Даже Евраев перестал крутить рюмку в пальцах.
- Я замечаю телегу с мешками картошки. И знаете, — голос Огнева дрогнул, — радость в груди такая, какая бывает только в детстве, в Сочельник. Я бегу к телеге, дрожащими руками распихиваю картошку по карманам, за пазуху… И вдруг замечаю у ног крысу. Беременную крысу. Она стоит на задних лапках и словно просит…
Он коротко усмехнулся, но тут же снова стал серьёзен.
- И вместо того чтобы бросить ей картофелину, я — сам не понимаю почему — со всей силы пинаю её. Она отлетает, ударяется о стену и умирает. И мне вдруг становится так жалко её, что горло сдавливает спазм, и я начинаю рыдать. Думаю, зачем? Зачем я убил её — и её детей? Кто дал мне такое право?
В холле повисла тяжёлая тишина.
- И вот с этими мыслями, — продолжил Огнев, — я начинаю понимать, что это сон. Но в тот же миг меня поражает другая мысль: а что, если именно во сне, когда душа и разум распахнуты и беззащитны, Господь и испытывает человека? Днём можно сколько угодно играть роль благочестивого: жалеть сирот, ходить в церковь, подавать милостыню. Но настанет ночь – и уже не забалуешь! Во сне нельзя притвориться. Господь подведёт к тебе беременную крысу — и ты либо пнёшь её… либо нет.
Он поднял кочергу, прикурил от неё и добавил уже почти буднично:
- Вот такая версия.
Некоторое время никто не решался нарушить молчание.
- А есть ли он вообще, этот Бог? — тихо спросила Вера Павловна.
- Да, — поддержал её заметно осовевший от водки Евраев, — что говорит наука, профессор?
Яков Моисеевич достал платок, протёр пенсне привычным, немного усталым движением.
- Если вас интересует, верю ли я, — сказал он, — то да, я верю в Бога. Но глубоко убеждён, что Бог выглядит совсем не так, как мы привыкли его изображать.
Кто-то попытался вставить слово, но Огнев поднял руку.
- Дайте Якову Моисеевичу договорить!
- Фантазия человека, господа, вовсе не безгранична, — продолжил профессор тихим голосом. — Она имеет весьма жёсткие пределы. Благоволите сейчас пригласить десять величайших художников и попросить их изобразить то, чего они никогда не видели, — скажем, жизнь на далёкой планете, — они соединят в одном существе рыбьи хвосты, собачьи лапы и оленьи рога, но выйти за пределы своего жизненного опыта никто не сможет.
Так же и с Богом. Вы всерьёз думаете, что Создатель не придумал ничего лучше, чем повторить в человеке самого себя? Это, согласитесь, несколько наивно!
- Я всё равно не понимаю, — сказала Вера Павловна. — Что это доказывает? Я, например, не приемлю теорию потусторонности!..
Профессор слегка улыбнулся.
- Прямых доказательств жизни после смерти нет. Но есть косвенные. Взгляните: все процессы во Вселенной развиваются волнообразно — приливы и отливы, восходы и закаты, движение планет, звук, свет, даже История… Но, если изобразить человеческую жизнь графически, мы увидим подъём — рождение, детство, юность, зрелость — затем спад, увядание, старение и… ноль. А математика утверждает, что после нуля синусоида должна продолжаться. – С напускной досадой хлопнул он себя по коленке. – А вот что там – за осью абсцисс — я не знаю. Моя фантазия тут бессильна.
- Чистилище!? — предположил Ярослав.
- Чтобы знать это наверняка, мальчик мой, — ответил профессор, — нужно, чтобы кто-то побывал там и, вернувшись, рассказал. Но, увы, с того света пока никто не возвращался!
Кто-то хмыкнул, и напряжение немного ослабло.
- Есть ещё один образ, — продолжил Яков Моисеевич. — Представьте, что мы с вами — личинки стрекоз. Мы живём в пруду, уверенные, что знаем об этом мире всё. Мы растём, спим, добываем пищу, посещаем церковь, оплакиваем тех, кто, поднявшись по стеблям осоки, ушёл "к богам" и исчез из нашей жизни… А в своё время и сами поднимаемся, превращаемся в стрекоз — и: "Ба!" – обнаруживаем оказию – прудик-то, в котором мы жили – ничтожная пылинка в безграничном пространстве!..
Он замолчал, улыбаясь, довольный собой.
Ярослав смотрел на огонь, на тёмные окна, на людей за столом и тоже улыбался.
Здесь было тепло. Здесь говорили о пустяках. Здесь старались не думать о том, что происходит за стенами. И всё же ощущение, что это спокойствие зыбко, ненадёжно, вызывало в его душе необъяснимую тревожность, словно время входило в дом…
               
Слова профессора словно повисли воздухе — неизбежные и окончательные, как долгожданный приговор. В них больше не нужно было вслушиваться, их не нужно было обсуждать; они, точно внезапный солнечный луч, прорезали привычный сумрак душ, высветив в них то, чего каждый из присутствующих тайно ждал всю свою жизнь. Слышно было только, как едва уловимо, тоненько звякает ложечка о край фарфора в чьей-то руке и звук этот казался теперь пришельцем из какого-то бесконечно далёкого, неведомого будущего. Вера Павловна не шевелилась; её шёлковое платье больше не шуршало; она замерла, боясь выдохнуть то новое, огромное чувство, которое вдруг заполнило душу.
Профессор, довольный произведённым эффектом, потянулся к вазочке с вареньем, но вдруг замер, не донеся руку. Он чуть наклонил голову набок, словно ловил какую-то фальшивую ноту в тишине дома.
Ольга Львовна, собиравшаяся что-то сказать, вдруг осеклась на полуслове и посмотрела в сторону темных, запотевших окон. В её взгляде промелькнуло не то недоумение, не то старая, привычная тревога.
- Шура, — негромко, как-то неуверенно позвала она в сторону кухни, — у вас там... чайник, что ли, закипел?
Из глубины коридора отозвался глухой, неразборчивый голос служанки, и снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — густой и колючей. Огнев перестал смотреть в огонь.
- Нет, это не чайник, — едва слышно проговорил он, и в этом коротком «не» прозвучало нечто окончательное.
Где-то далеко, за сосновыми стволами, едва уловимо дрогнул воздух. Это был ещё не звук, а скорее предчувствие звука — далёкий, невнятный ропот, какой издаёт море перед переменой ветра. Но прошло мгновение, другое, и в окна ударило отчётливым, неритмичным перебором: тук... тук-тук...
- Мы ещё кого-то ждём? — спросил он, и голос его прозвучал сухо, как треснувшая ветка.
Ольга Львовна только отрицательно качнула головой, плотнее кутаясь в шаль.
Вера Павловна нервно коснулась нитки жемчуга на своей шее.
- Да, кто-то едет. — подтвердила она, и голос её перешёл шёпот. — Кто это может быть так поздно?
А звук уже рос, наливался тяжестью. Стук копыт — тяжёлый, глухой,
безжалостный — полоснул по нервам, как железо по стеклу. Скрипела рессорами повозка, приближаясь с той вызывающей, бесцеремонной поспешностью, с какой в размеренную жизнь врывается беда, не считающая нужным стучаться…

Стук копыт оборвался у самого крыльца — резко, будто коней осадили на полном скаку. Все, взгляды, с почти детским любопытством, прикипели ко входной двери. Послышались неясные голоса, скрип снега на ступенях крылечка, тяжёлые шаги по настилу террасы и дверь распахнулась. Холодный воздух, ворвавшись галопом, побежал обнюхивать ноги тех, кто ещё минуту назад пытался заглянуть за бесконечность.
Первым вошёл долговязый малый в мешковатом овчинном полушубке. На его рукаве болтался вырванный клок — жалкий, чёрный треугольник овчины, который почему-то притягивал взор. Лицо выглядело бледным, с лихорадочным блеском в глазах и какой-то неуместной полуулыбкой.
— Здрас-сте, — выдохнул он.
Вслед за ним, прикрыв за собою дверь, вошёл коренастый парень и встал рядом не здороваясь. Его видавший виды азям был запорошён снегом.
Сердце Ярика, сделав болезненный кувырок, замерло где-то в горле. Он узнал их и инстинктивно опустил глаза в тарелку, надеясь остаться незамеченным в этом зыбком свете свечей.
Долговязый оглядел холл с тем особым чувством хозяина, которое внезапно просыпается в рабе.
- Мы, значит, это… Представители... — он натужно кашлянул, словно собираясь мыслями. — Представители Петросовета. Уполномочены, стало быть, это… Экспроприировать золото. В пользу революции. Мы знаем, что в подвалах у гражданки Мухиной припрятано. А это, выходит, здесь.
- Представители чего? – переспросил Огнев, опершись на кочергу.
- Представители Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов! – выпалил долговязый без запинки.
Он облизнул губы и добавил с издевательской мягкостью:
- Прошу добровольно, по-хорошему…
- А у Вас и мандат есть? 
Огнев отставил кочергу и встал прямо, похожий на зловещий блеск старого холодного оружия.
- А как же! – ответил долговязый уверенно и сунул руку в карман. – Осё-сё!
Вскрик Шурочки, тонкий и ломкий, как стеклянный волосок, пронзил воздух, когда нежданный гость раскрыл ладонь и показал гранату.
- А?! — заорал он, срываясь на фальцет. — Как вам такая куколка?!
Свет свечей заметался. Ольга Львовна быстро шагнула к брату, её пальцы судорожно вцепились в его рукав.
- Вы ошиблись, сударь, — сказала она спокойно, но с той ледяной вежливостью, от которой веет холодом. — Госпожа Мухина не живёт здесь уже двенадцать лет.
- Значит не хотите по-хорошему? – сделал вывод долговязый и дёрнул кольцо. – А так?..
"Не понимает, что будет…" – подумалось Огневу и эта мысль отозвалась привычным холодком в лопатках.
- Чо делаш? – по-бабьи визгливо вскрикнул второй и локтем ткнул локоть своего товарища.
Этого тычка было достаточно, чтоб граната жабой выпрыгнула из мокрой руки и, радуясь нежданной свободе, сначала сделала пару длинных прыжков, а потом просто покатилась, стуча рёбрами по вощёному паркету, к камину.
 
…Взрыв был не звуком — он был ударом в грудь.
Мир раскололся и померк. Занавески вспыхнули мгновенно, с жадным сухим треском, подбодрённые ветром, ворвавшимся в пустые глазницы окон. Холл заполнился плотным, едким дымом с запахами пороха, известковой пыли и жжёных волос…

… Когда Огнев открыл глаза, сперва он увидел белую пелену, за которой едва зримо языки пламени лениво уже лизали потолочные балки холла. Он приподнял голову и встряхнул ею, словно пытался стряхнуть пыль с волос. Ничего не болело, лишь звенела голова и покачивалось всё кругом. Он перекатился на живот и, с трудом поднявшись на четвереньки, пополз к выходу.
В этом сером мареве Николай нащупал женскую руку. Не выпуская её, поднялся, подтянул к себе, перехватил под коленями и осторожно понёс свою находку к выходу. Там уже во всю полыхало пламя, поддуваемое вертикальными вихрями, но было меньше дыма. Огнев пригнулся и неровно побежал на выход…

От свежего воздуха перехватило дыхание и ещё сильнее закачалась земля. Почти теряя связь с реальностью, он постарался не сильно уронить свою ношу и рухнул рядом, лицом в снег, в последний момент рассмотрев бледное лицо Шуры…

- Николай Львович… Николай Львович! – осторожно хлопала его по щекам Шурочка.
Огнев открыл глаза и сел.
- Слава богу Вы очнулись!
- Где все? – спросил Николай, ещё плохо соображая.
- Там… – показала Шура на горящее здание. 
Огнев обернулся и увидел ярко полыхающий дом, от которого к ним брели, словно обнявшись, Аркадий и Ольга. За ними, прихрамывая, ковылял Ярик.
Огнев вскочил, побежал им навстречу.
- Где остальные? – спросил он Аркадия.
- Всё ещё внутри! – ответил он и передал Шурочке вялую Ольгу.
Огнев побежал ко входу и слышал, как за ним тяжело, не в такт его шагам бежит Дудин. Но в нескольких метрах от крыльца жар пожара обжёг лицо так, что Николай вынужден был остановиться, закрыть лицо рукой и отступить.
- Стой! – схватил он за рукав пробегающего мимо Дудина. – Куда ты?!
- Там Вера! – заорал Дудин и, накрыв голову полой сюртука, снова бросился вперёд.
- Стой! Сгоришь, дурак! – не пускал его Николай. – Никого уже не спасёшь и сам не спасёшься!..
Дудин ударил Огнева по руке, пытаясь освободиться, но тот держал цепко. Второй удар был слабее. Третий – совсем вялый. Николай притянул к себе друга, обнял и Аркадий разрыдался на его плече… 

Жар стал нестерпимым. Из окон второго этажа, лопаясь сухим звоном стёкол, вырывались длинные рыжие языки пламени и, огибая карнизы, уже пробовали на вкус кровлю.
Огнев и Дудин, прикрывая лица руками, пятились к стене леса.
Аркадий Григорьевич, бледный, с остановившимся взглядом, что-то сказал, но
Огнев не расслышал.
            - Что? – переспросил он.
- За осью... они, Коля. Вера... профессор... Всё! Они просто поднялись по осоке… — повторил Дудин, и в его голосе не было страха, только бесконечная, выжженная пустота.
Вдруг он встрепенулся:
- А Зина? Василий? Где они?
- В Устье они! – ответила за Огнева подошедшая незаметно Шура. – Они по пятницам уходят в деревню сразу после ужина. Там они, дома… Живы!..
Дудин удовлетворённо кивнул и перекрестился, что-то прошептав.
- Николай Львович, – Шурочка легонько тянула за рукав Огнева, – Вас Ольга Львовна зовут к себе! И Вы, Аркадий Григорьевич, благоволите… – и тут же осеклась, вспомнив профессора – Ступайте с нами! Сгорите ещё, не дай бог!..
В этот момент сосна, стоящая ближе всего к крыльцу, вспыхнула разом – ярко, горячо, зашипела, осыпалась искрящимся пеплом отгоревшей хвои. Огнев задрал голову. На одной из верхних ветвей, охваченных огнём, он увидел белку в ореоле пламени. Зверёк вёл себя пугающе спокойно: усевшись на пылающем суку, белка вертела в лапах шишку, деловито исследуя её. Затем, словно не замечая рёва огня и летящих искр, она принялась чистить шёрстку, умываться, как делают домашние кошки у печки.
Огнев смотрел на этот крошечный островок будничного покоя посреди ада, и ледяной холод коснулся его затылка.
- Нет, Аркаша, — сказал он, не оборачиваясь к другу. — У меня такое ощущение, что это мы оказались за осью абсцисс. А они — остались жить дальше.
Но Дудин не ответил, видимо не расслышав слов за нарастающим гулом пожара, поглощённый своим горем, которое теперь казалось ему единственной нитью, связывающей с прошлым.

…Рыжие волосы Ольги, слегка опалённые, теперь, освещённые пожаром, казались бардовыми.
- Ах, мальчишки, мальчишки, – сказала она, шагнув навстречу, и в её голосе слышался игривый укор, - Что ж вас всегда так манит опасность?!
Тени причудливо бегали по её лицу, словно играли в догонялки.
- Как ты? – спросил Огнев.
- Лучше всех, как видишь! А у тебя сажа на лбу.
Огнев зачерпнул ладонями снег, растёр его по лицу и отряхнул руки.
- И всё же… Не стоит прятать за весёлостью свою беспечность! У тебя есть какие-то сбережения в банке?
- Есть, Коля, есть! – и на её губах промелькнула странная, почти хитрая улыбка, какой он не видел у неё с детства. — Не беспокойся! Всё будет хорошо. Поверь мне… А это – кивнула она в сторону огня, – не потеря! Как пришло – так и ушло.
- Интересно, где эти пролетарии с гранатой? – спросил подошедший Дудин.
- Сбежали наверняка! — сплюнул Огнев. — Мелкие, подлые трусы! Увидели, что натворили, и в лес.
- Да как же, — возразила Шура, указывая в глубь деревьев. — Вон их лошадь с повозкой. Не могли же они пешком?!
- Значит остались там?!. И поделом!.. А где гимназист?
- Я видел – он шёл за вами.
- Вон они сидят! – указала рукой Шура.
- Приведи его, Шура! – попросила Ольга Львовна. – Не гоже ему сейчас одному оставаться!
Служанка отправилась к сидящему на пеньке за деревьями Ярику.
 
…Лицо мальчишки, освещённое пожарищем, выражало не ужас, а восторженное, почти религиозное любопытство. Он впервые видел, как умирает огромный дом, и это зрелище поглотило его целиком так, что он не услышал, как к нему подошла Шура.
- О чём задумались, Ярослав Маркович?
Ярик вздрогнул, окинул мутным взглядом девушку и снова отвернулся к пламени.
- Идёмте к нам! Ольга Львовна беспокоятся, что Вам одиноко…
- Я всё думаю, – вдруг заговорил он, не поворачивая головы, – для чего живёт человек? Ведь те, кто умерли сегодня, наверняка думали о завтрашнем дне; люди, умершие утром, строили планы на вечер… Вот и получается, что жизнь – это просто ожидание: ожидание будущего, ожидание свободного времени, ожидание богатства… Вы согласны?
Он посмотрел на Шуру с надеждой, словно ища в ней опору.
- Да, – кивнула Шура. – Но после всего этого ожидания будет лишь сожаление. Мы слишком заняты, чтоб наслаждаться чем-либо, пренебрегаем любовью и тем, чтобы быть любимыми. Мы слишком толстокожи, чтоб замечать это.
- А что же по-Вашему есть любовь? – В голосе Ярика слышалась издёвка.
- Однажды я видела, как маленькая девочка прыгнула в реку за щенком, который упал с обрыва. – Спокойно ответила Шура. – Девочку спасли. И щенка, кстати, тоже. Но с тех пор я уверена, что любовь – это способность не задумываясь прыгнуть в эту самую реку, даже если не умеешь плавать… И вот, Ярослав Маркович, – протянула она золотую монету. – Вы потеряли. Дырочка в кармане Вашей пижамы видимо была…
Ярик принял монету склонился над нею, вертя в пальцах и Шура увидела, как слеза, пробитая светом огня, повисла на, не по-мальчишьи длинных, ресницах Ярика.
- Поплачьте, Ярослав Маркович, поплачьте! Это хорошо… Это полезно! – смущённо пробормотала она и отвернулась…

Когда пламя перекинулось на рядом стоящее строение, Огнев, словно спохватившись, кинулся к нему. Ольга запаниковала, когда увидела, что он забежал внутрь. Но через несколько минут томительного ожидания он вышел в портупее с кобурой и шашкой и шубой, перекинутой через руку…
Он набросил её сестре на плечи.
- Вот, пока искал в шифоньере портупею, нащупал твою шубу.
- Спасибо, Коля, но мне не холодно! – ответила она, но шубу не сняла, кутаясь в неё, как в доспехи.

Снег прекратил свой бег и небо в разрывах крон покрылось яркими звёздами. Пространство между соснами стало прозрачным, пепельно-голубым. Пламя уже не ревело, а глухо ворчало, хоть и было ещё высоким. Вдруг строение вздрогнуло, заскрипело и начало слаживаться на одну сторону.   Второй этаж, лишившись опоры, с тяжким стоном начал заваливаться набок. Его, ещё не до конца сгоревшие, брёвна, как санки с ледяной горки, заскользили по пазам и, описав дугу в воздухе и разбрасывая искры, падали на землю в том месте, где находились погреб и подземное хранилище. Крыша хранилища, не выдержав этого натиска, резко обрушилась и горящие брёвна с грохотом скрылись под землёй, выбрасывая в небо, словно из преисподней, языки пламени и гигантские снопы искр…
Ольга устало окинула взглядом догорающее пожарище и вздохнула:
- Ну, вот и всё… Коля, давай уже поедем отсюда!?
- Я приведу лошадь. – Вызвался Ярик.

…Двухместная пролётка была почти новой. Конь беспрестанно фыркал, испуганно косил глазом на языки пламени, но стоял смирно. Его мокрая от прошедшего снега шерсть густо парила в свете пожара.
Уже Шура, первой усевшаяся в повозку, протёрла подолом своего платья место рядом с собой и тут издали донёсся звук двигателя — чуждый, неправильный для этой предрассветной мглы. Рычание двигателя нарастало, становилось отчётливее и вскоре мотоцикл с коляской выехал из-за сосен. Черкес в папахе, в чохе с газырями, остановился у дороги. Он остановил свой взгляд на Огневе и, подойдя к нему, приложил руку к папахе.
- Есаул Алеев!
- Штабс-капитан Огнев! – представился в ответ Николай.
- Вам пакет, Вашблагородие!
- В Зимний дворец? – спросил Огнев пробежав глазами по строкам донесения.
- Так точно! Господин полковник велели на словах передать – безотлагательно!
- Хорошо. Дайте мне минуту, есаул!
Черкес направился к своему мотоциклу, а Огнев подошёл к Дудину.
- Ну, что, Аркаша, вот и пришло время прощаться?! Не знаю, вернусь ли? Но чувствую нутром – грядёт что-то страшное! Так что ты, пожалуйста, позаботься об Ольге? Ближе тебя у неё здесь никого не осталось.
- Не сомневайся, — твёрдо ответил Дудин.
Они обнялись, как никогда не обнимали друг друга.
Подошла Ольга, сказала с улыбкой:
- Ты уж там не лезь на рожон, будь добр! Береги себя!
- И ты береги себя, сестрица!
Она перекрестила его троекратно и троекратно же расцеловала.
- Прощайте, мой юный друг! – протянул Николай руку Ярику и тот, смутившись, пожал её двумя руками.
- Прощайте, барышня! Берегите Ольгу Львовну! – кивнул Огнев Шурочке.
- Всенепременно! Храни вас Господь! – ответила Шурочка и глаза её наполнились слезами…

- Едем! – коротко приказал Николай есаулу, удобно устроившись в коляске.
Мотоцикл, без усилий тронулся и встречный ветер прохладными пальцами начал укладывать назад волосы штабс-капитана.
Выехали на дорогу. Черкес, не обращая внимания на тряску, гнал торопливо своего железного коня. Но коляску подкидывало так, что Огнев изо всех сил вцепился в поручень, чтоб не вылететь на обочину.
- Ты бы полегче, братец! – крикнул он есаулу.
Черкес бросил на него гневный взгляд и вдруг, выгнувшись назад, потянул руль на себя с такой силой, словно хотел вырвать его из передней вилки. Двигатель странно кхекнул, запел на высоких оборотах и мотоцикл начал подниматься над землёй… Огнев почему-то внутренне удивился лишь тому, что теперь, всю жизнь смертельно боящийся высоты, он ничего, кроме детского восторга, не ощущал.
- А ведь я помню тебя! – крикнул он с улыбкой черкесу. – И даже имя твоё помню! Ты ведь Ибрагим? Верно?
Черкес кивнул, не поворачивая головы и тут же спросил:
- А что у вас там случилось?
- Пожар, братец, пожар!..
И вдруг улыбка сползла с лица Огнева.
- Постой, есаул, только я ведь помню, что убило тебя!?. Полбашки ведь тебе тогда осколком снесло!..
Есаул посмотрел на Огнева, кивнул и улыбнулся…