Личинка стрекозы. гл. 5, гл. 6

                V.

            Когда Дудин ушёл, Вера Павловна ещё некоторое время стояла не шелохнувшись, словно ждала, что он сейчас вернётся — не потому, что она этого хотела, но по разумению, что многие вещи в жизни возвращаются, не имея на то никаких причин.
Потом, словно очнувшись, она медленно прошлась по номеру, вернулась в спальню – комната была та же самая, но теперь в ней чувствовалось что-то лишнее, неустроенное. Один из чемоданов стоял у стены, слегка перекосившись, будто его сбросили с руки, второпях, второй – распахнутый, перегораживал проход между кроватью и шифоньером, внося дополнительную сумятицу; oбои — бледно-зелёные, с мелким узором — вдруг показались ей нестерпимо скучными, как давно прочитанная книга, к которой по ошибке вернулись; воздух – густым, но пресным...
Вера Павловна машинально закурила, закашлялась… Мундштук – длинный, тонкий, изящный – подарок отца – горчил на кончике. Она держала его неловко, как держат новички, и несколько раз пепел падал, не успевая к пепельнице, прямо на ковёр. Она с досадой втирала его кончиком туфли в серый ворс и то, что она это вынуждена была делать вопреки воспитанию, почему-то злило. Она выместила эту злость на распахнутом чемодане, закрыв его ногой и ногой же отодвинув в сторону. Ходить стало проще. Но ходьба по комнате — от окна к шифоньеру, от шифоньера к окну – не привносила в голову ясных мыслей. Было неприятно, тревожно и как-то досадно, словно день испорчен с самого утра и уже не исправить.
Она злилась на Дудина — за его холодность, за равнодушный тон, за то, что он ушёл именно так, ничего толком не сказав. Потом — на себя, за то, что ей вдруг стало жалко себя, на этот номер, на обои… На всё сразу! Злость не имела направления и потому облегчения не приносила.
Вдруг страшно захотелось уехать домой – в Гатчину, в их уютную квартиру… Или нет, лучше в дом отца, где всё до боли знакомо…
Мысли её задержались, скользнули к отцу…

Сергей Игнатьевич Горшевич воспитывал дочь один. Мать она почти не помнила — смутное лицо, смутный запах волос, шуршание платья, тихий голос... Всё остальное – об отце. Он никогда не говорил о своей усталости и, кажется, вовсе её не чувствовал. Для Веры у него всегда находилось время. Он радовался ей слишком откровенно, иногда даже неловко, как человек, которому давно не доводилось радоваться.
Она платила ему тем же. Часто забегала к нему в земскую управу — без всякого дела. Садилась рядом, обнимала, болтала о пустяках, показывала новые перчатки или шляпку, лепетала, что соскучилась. Ей нравилось, как он в такие минуты размягчался, становился моложе, словно забывал о своих бумагах и подчинённых, боявшихся даже его взгляда.
Именно там, в управе, направляясь в кабинет отца, она впервые увидела Дудина.
Тот стоял у окна, спиной к двери, что-то перелистывая. Когда же он обернулся, Вера смутилась, но не сразу отвела глаза и даже, кажется, улыбнулась. В нём не было ничего примечательного, и всё-таки она несколько раз в течение дня вспоминала этот момент, стараясь понять, что же тогда произошло. Возможно, ничего и не произошло — просто взгляд задержался дольше, чем следовало?..
Вечером она спросила отца о новом сотруднике. Спросила небрежно, будто между прочим, и сразу же устыдилась этого вопроса. Потом спросила ещё раз. Потом сказала, что неплохо было бы пригласить его как-нибудь на обед…
Обед состоялся через несколько дней.
Дудин был скован, говорил мало, но отвечал обстоятельно. Он не старался понравиться — и именно этим нравился. Когда он говорил о книгах или о делах земства, в его голосе появлялась уверенность, и Вера ловила себя на том, что ждёт, когда он снова заговорит.
После этого обеда всё в ней как будто поломалось. Она стала задумчивой, рассеянной и сама не понимала отчего. К отцу заходила реже, разговаривала с ним не так охотно, как прежде. Сергей Игнатьевич заметил это сразу, но не решался спросить, а решившись – спросил прямо.
Вера смутилась, потом рассказала всё — неловко, торопливо, со слезой в голосе, избегая смотреть ему в глаза. Сергей Игнатьевич слушал молча, вздыхал, понимая, что пришло то время, которого он, сам того не зная, ждал и боялся: время отдавать дочь в чужие руки…
После этого Дудин стал бывать у них чаще. Сначала по делам, потом просто к обеду. Он по-прежнему избегал Веры, и, если они оставались наедине, он находил повод уйти. Это тревожило её и одновременно дразнило ещё больше.
Сергей Игнатьевич действовал терпеливо. Он приглашал Дудина на ужины, на праздники, знакомил с нужными людьми, а однажды после обеда он пригласил его в святая святых – в свой домашний кабинет — "выкурить по папироске". Курили они долго. Когда же разрумянившийся Дудин вышел, взгляд его был тяжёл; он помедлил у двери, глядя на не замечавшую его появления фигуру Веры, словно видел впервые, прежде чем, не прощаясь, выйти в коридор…
Свадьба была скромной, без принятого в Гатчине купеческого размаха.
Медовый месяц прошёл в большой квартире, купленной её отцом в качестве подарка. Ещё через месяц Сергей Игнатьевич подал в отставку, а на его место, большинством голосов земского собрания, был избран Дудин Аркадий Григорьевич…
С тех пор прошло два года.
Дудин изменился. Он располнел, стал молчаливее, всё чаще раздражался по пустякам… Вера всё чаще ловила себя на том, что смотрит на него с недоумением, словно видит впервые. Иногда ей казалось, что она ошиблась — не в нём даже, а в себе, — но эта мысль была слишком неясной, чтобы за неё ухватиться.
Сейчас, стоя в задымленной комнате, она чувствовала только беспокойство и усталость. Мысли о пьесе, которую она задумала, о Дымшиц, о том, как всё это будет воспринято, заглушали всё остальное, не давая сосредоточиться.
Она машинально разобрала чемоданы, уже пустыми запнула их под кровать и открыла окно. Снизу, из-под навеса летней террасы, донёсся смех, голоса Дудина и Огнева. Они говорили громко, перебивая друг друга, и этот живой смех почему-то задел её.
- Два мальчика, которых жизнь по недоразумению именует мужчинами. – сказала она вслух самой себе, чуть улыбнувшись.
Быть одной больше не хотелось.
Вера Павловна затворила створку, постояла немного, словно решаясь, и вышла из номера…


                VI.


Сосновый бор к вечеру потемнел, и от залива повеяло сыростью. Между деревьями, поднимаясь от земли, потянулся туман — белый с синью, как разбавленное водой молоко; казалось, весь воздух теперь полон этой зыбкой пелены.
Будто где-то рядом, но далеко внизу захохотала чайка, и звук её голоса — тонкий и беспокойный — разрезал сумрак.
Николай и Аркадий шли по дорожке к летней террасе. Песок мягко хрустел под ногами. Едва уловимый бриз с моря смешивал запахи сырой хвои, водорослей и выпечки с корицей, приправленной дымком.
- Не думал, что здесь так пустынно, — сказал Аркадий, зябко поведя плечами. — Как будто и не люди живут, а тени.
- Тишина — это хорошо, — ответил Николай. — После фронта тишина — как лекарство. Так что…
Он вдруг оборвал фразу.
Из-за сосен, будто вырастая из земли, показалась старуха.
Она шла медленно, шаркая, опираясь на кривую палку. На ней было что-то неопределённого цвета — то ли серое, то ли бурое, всё в заплатах. Платок сполз на плечи, обнажив ярко-белые волосы, свисающие на лицо. В руке — узел, перехваченный верёвкой, на конце которой болтался грубо выкованный железный крест.
- Кто там? — громко спросил Николай.
- Своя Богу! — хрипло откликнулась она.
Подойдя ближе, старуха подняла голову. Глаза её были странные — неподвижные, с мутным оловянным блеском, будто смотрели не на, а сквозь.
- Тебе чего надобно, матушка? — спросил Аркадий. — Уходи, тут пансионат для господ — не место для попрошаек.
- А я не прошу, — ответила она, улыбаясь лишь уголками губ. — Я хожу где велено.
- И кто ж тебе велел? — спросил он насмешливо.
- Кто могущественнее, тот и велел, — ответила старуха и перекрестилась. - Была земля одна для всех, а теперь всё взято, всё поделено. Остались только пепел да соль.
Голос её – хрипловатый и высокий, словно крик чайки, что хохотала минуту назад и от этой схожести в груди Николая что-то сжалось.
- Ты о чём говоришь, бабушка?
- О вас, милый, — ответила она. — О людях, что спят и видят сны про хлеб да вино. А над ними уж ветер крутится — ветер красный, горячий. Он всё выжжет, всё переменит!..
Аркадий усмехнулся, достал папиросу.
- Вот уж нашла кого пугать. Нам бы дождя не было, а ветер — дело привычное.
Старуха подошла ближе. Её лицо, иссохшее, с жёлтыми пятнами, теперь казалось не старым, а древним — как обветренный лик на иконе.
- Не ищи отражения, барин, — сказала она тихо, будто боялась потревожить воздух. — Зеркало нынче лжёт: не лицо твоё там, а чужая тень.
Он хотел что-то ответить, но старуха подняла руку, заслоняясь от невидимого света.
- Не я вижу — через меня глядят, — произнесла она. — Не я говорю — через меня вещают. Так будь же смирен и терпелив…
Она чуть повернулась, будто слушала кого-то сбоку, и продолжила:
- Был узел завязан не по правде: не небом, но хитростью людской. Мягкой нитью оплели, да туже всякой цепи вышло. Приковали Барбоску на цепку дочкиными ручками, да родительской властью — к земле тёплой, но пустой: сколько ни сей в неё — всё сорняком пойдёт! Но есть земля другая — позабытая, камнем придавленная, — стоит только дождю коснуться, как пробьётся росток живой. И потерянное не умерло! Вернётся оно — не в прежнем виде, но по сердцу твоему. Господь не берёт, не воздав, — где убыло, там прибавит...
Старуха коротко умолкла и, словно дослушав невидимого собеседника, заговорила вновь:
- Только ничего не даётся даром. За всё платить придётся. Ценою — огонь. Не небесный, но земной. Пламя встанет, как зверь, и всё, что ложно, пожрёт. Приросшее уродливо — вырвется с мясом и в том огне исчезнет: не дымом, так криком. Суд уж близок.
Она перекрестилась и опустила голову.
- А за тем огнём поднимется другая заря — красная, не от пожара, а от крови и зова. Ветер её понесёт по всей земле, и ни хаты, ни города не минует. Кого спалит, кого возвысит — не мне судить.
Старуха прижала ладонь к груди:
- Береги сердце. Не остуди его, барин. Без него не пройдёшь — ни через пламя, ни через зарю.
Потом шагнула к Огневу.
- Ты, офицерик, — сказала она тихо, глядя Николаю прямо в глаза, — землю помнишь!? Ко-ля… Кровь в ней тёплая, тела теплей... Не спасёшь никого, хоть и захочешь.
Он вздрогнул.
- Откуда знаешь кто я?
- Я всё знаю. Всё вижу. Виденье идёт впереди, а вы за ним — слепые кутята – тычетесь. Имена ваши, как и судьбы, в глазах ваших отражены; песни жизней при зачатии вашем написаны Господом! Так что не спасёшь, не старайся, — повторила она, — и сам не спасёшься!
Старуха вновь повернулась к Аркадию:
- А ты… в зеркало глянешь — и не узнаешь себя. Твоя правда — в серебре, да и то потускнеет скоро.
- Ну, полно! Полно! — махнул рукой Аркадий. — Идём с нами — там на кухне накормят.
- Накормят, — эхом повторила она. — Всех накормят, перед тем как ветер поднимется. И будет плач, и огонь, и дым, и песня чёрная — да не про тех, кто сгорит в этом пожарище.
Её голос дрогнул, стал почти шёпотом:
- А ты, офицерик, неси крест свой до конца. Когда загорится небо — не плачь, не кляни – только молчи!
Старуха вывернула голову, словно вслушиваясь в землю, и вдруг засмеялась — коротко, сухо, безумно, вскинув лицо:
- Всё смешалось: мёртвые встают, живые падают. Лошади без узд, собаки без хозяев, дети без матерей… Ах, Господи, Господи…
И, крестясь и бормоча что-то на ходу, побрела прочь, не оглядываясь.
Друзья стояли, растерянно провожая взглядами её сгорбленную фигуру, пока та не скрылась за соснами.

Николай держал руку на груди, будто придерживая скачущее сердце.
- Что-то… нехорошее, Аркаша. Не понимаю отчего, но будто холодом обдало.
- Да брось ты, — ответил тот. — Старая дура. Таких нынче пруд пруди, а то в цирке за деньги показывают.
- И всё же… — Николай оглянулся. — Ты заметил, как она сказала: “красный ветер”? Что бы это?
- Да мало ли что сумасшедшему в голову взбредёт!

Они двинулись дальше. Николай шёл молча, с нахмуренным лицом, время от времени поглядывая на сосны — будто ждал, что старуха появится снова. Аркадий тоже молчал, после каждой затяжки стряхивая пепел тонким мизинцем.
Когда они вошли на террасу летней кухни и свет, заходящего над заливом, солнца коснулся их лиц, Николай заметил на рукаве длинный седой волос, тонкий, как паутина. Он смахнул его нервно, как барышня, стряхивает паучка с кружев.
Они уселись за ближайший стол. Из кухни вышла Зина, извиняясь и обращаясь к Огневу:
- От обеда почти ничего не осталось — господа приехали поздно. А Ольга Львовна к свежести продуктов строга. Но есть сосиски по-баварски, гречневая каша с грибами и жареная в кляре корюшка.
- А из напитков?
- Из напитков только чай и пиво. Водка есть, вино…
- Тогда пиво, Аркаша? Давно не пили! — улыбнулся Николай.
Аркадий кивнул и тоже улыбнулся.
- Я кушать не буду!
- Ужин в девять, — предупредила Зина.
- Тогда баварских сосисок и пива? — спросил Огнев.
- Пожалуй, — ответил Дудин.

       (продолжение следует)