Личинка стрекозы. гл. 3, гл. 4

                III.

Проводив взглядом угловатую фигуру Шурочки, Огнев вышел, пересёк террасу и, остановившись на её ступеньках, достал из портсигара папиросу, чиркнул спичкой и выпустив дым вверх, невольно засмотрелся.
 Вековые сосны стояли так близко одна к другой, что их кроны, сомкнувшись и переплетясь ветвями, закрывали всё видимое пространство неба. И лишь ветер, пролетев вдруг где-то высоко, разрывал это сцепление, на мгновение, словно дразня, показывал голубой клочок и снова закрывал эту брешь…
 По козырьку террасы прямо над его головой что-то зашуршало, посыпались высохшие сосновые иголки на плечо, и белка, перепрыгнув на ближайший ствол сосны и замерев на секунду, начала легко и нервно спускаться вниз головой.
- Бр-рысь! – рыкнул Огнев и выщелкнул в её сторону окурок.
Зверёк убежал вверх так быстро, что крошки коры посыпались из-под её коготков. 
- Не обижай наших белочек!
Николай Львович вздрогнул, повернул голову и увидел сестру.
 - Так это была белочка? Я думал – выхухоль! – казарменно отшутился Огнев, смущённый, как мальчик, которого застали врасплох за непристойным занятием.
- Ха! Ха! Ха! – с расстановкой произнесла Ольга Львовна, подошла вплотную и, уже в который раз, за последние три дня от его приезда, обняла брата. – Они у нас ручные, а ты в неё папиросой!
- Обещаю – больше не буду! – поцеловал он её рыжую макушку.
- Никак не могу нарадоваться твоему приезду. Поднимаюсь от пляжа, вспомнила, что сейчас увижу тебя и чуть не захлебнулась от счастья. Даже щекотно где-то под рёбрами сделалось.
- Сейчас тебе сделается ещё радостнее! Угадай кто приехал?
Из-за угла на дорожке появилась кухарка Зинаида – краснощёкая женщина, о каких говорят "полнота старит", в сопровождении мальчишки – подростка лет пятнадцати. Мальчишка толкал впереди себя небольшую тележку, с чем-то, завёрнутым в бумагу, с чем-то, в льняных кулёчках и холщовых мешочках….
- Аккуратнее, Ирод! Объезжай, объезжай камень-то! – покрикивала на него кухарка и подправляла тележку, дёргая за дышло.
- Зина, молоко, сливки и мясо сразу на ле;дник, остальное – на кухню! – крикнула ей Ольга Львовна. – Так кто там приехал? – снова обратилась она к Огневу.
- Дудин!
- Да, Дудин… Я знаю. У меня записано. Титулярный советник Дудин с женой.
- Оля! Ар-ка-ша Дудин!.. – улыбался Огнев, ожидая ответной радости.
Но её не последовало. Нет, она была! Николай это верно увидел в глазах сестры! Но только в первый миг. А потом глаза потухли, не успев растянуть губы в улыбке, словно светлячка, только засветившегося в темноте, накрыли грубой дерюгой.
- Да, я поняла. Тот самый Аркаша Дудин – твой друг. С женой…
Ольга отстранилась.
- Хорошо, Коля, я пойду. Нужно ещё некоторые распоряжения к ужину сделать. Позже увидимся!
Она поднялась на террасу и скрылась за дверью…

Глядя ей вслед, Огнев вдруг вспомнил потерянное лицо Дудина после провальной попытки сватовства, когда он пыхтящим и сияющим самоваром ворвался в их дом, но после строгого родительского: "Думаем, Ваше решение слишком скоропалительно!.." – весь как-то сжался и потускнел так, что, казалось, даже белая хризантема в петлице его сюртука увяла…
А потом Николаю пришлось мучительно долго успокаивать рыдающую сестру, призывая её к спокойствию, настаивая на том, что через какое-то время Аркаша повторит свою попытку и тогда…
Но вторая попытка не случилась.
Вдруг налетевший ветер больших перемен разбросал всё и всех, как фантики, спутал и обрушил мечтания и планы…

                ***

В холодном и дождливом августе Петербурга четырнадцатого года, когда разгульный дух русского патриотизма разгромил немецкое посольство на Исаакиевской площади и убил ни в чем не повинного посольского кельнера, когда во всём городе не осталось ни одной целой витрины магазинов немецких и австрийских купцов, а немецкое слово "бухгалтер" повсеместно замещалось словом "счетовод", едва окончивший университет, Николенька объявил семье о своём твёрдом намерении идти добровольцем на войну, но семья ответила почти истерикой матери и суровым молчанием отца.
- Аркаша, я не могу так! Нынче же иду на призывной пункт! Ты со мной?
- Конечно с тобой! Я и сам думал, но не решался тебе предложить!..
И они, счастливые своим общим решением, бежали по хмурому городу, разбрызгивая лужи и пугая редких прохожих, к ближайшему пункту, возбуждённо перекидываясь на ходу какими-то короткими ничего не значащими фразами, не обращая внимания на скупой, по-осеннему холодный дождик и теряли друг друга в линиях очередей таких же разночинных добровольцев, идущих постоять за царя и Отечество.
А потом, прощаясь на вокзале, в колышущемся и орущем море людей, Аркаша имел такой же печальный вид увядшей хризантемы и, чуть не плача, сетовал другу: "Как я тебе сейчас завидую! Чтоб ему пусто было – этому докторишке! Будь народу не так много, ей-богу взятку бы дал!.."
Николай же наоборот – сиял, поминутно оглаживая свою новенькую форму, и, казалось, не находил себе места от нетерпения поскорее сесть в поезд и мчаться в неизвестность…
Через два дня по отъезду Николая, Дудин Аркадий Григорьевич получил предписание общественной палаты отбыть в Гатчину на открывшуюся по вакансии должность в земской управе.
А ещё чуть позже, в начале ноября Огневы "удачно" сосватали дочь Ольгу.
Жених был небогат: усадьба где-то под Петербургом и небольшой двухэтажный дом где-то в Сибири. Но китель полковника с аксельбантами, орден святого Владимира на груди и усы, торчащие далеко в стороны за пределами бороды, произвели на родителей впечатление.
Ольга противилась, угрожала монастырём, утоплением в Неве, но те были непреклонны. И в конце декабря того же года полковник Березин, сразу после скромного венчания, увёз свою жену сюда, на берег Финского залива, в имение, доставшееся ему от отца, которое, в свою очередь, тот выкупил у разорившейся вдовы Мухиной "задёшево". 
В отношениях со своим новоиспечённым мужем Ольга была дикой кошкой: сторонилась мужа, односложно отвечала на вопросы и на ночь запирала спальню.
Муж отнёсся к поведению жены с пониманием и лишний раз не тревожил, тем более, что по долгу службы появлялся редко, иногда буквально на несколько часов и вновь уезжал на несколько дней. Так продолжалось весь январь. А в первых числах февраля Березин объявил, что призван штабом армии в Пруссию. Проводы были недолгими – без слёз и поцелуев…
Письма с фронта приходили почти каждый день. Ольга читала их без интереса, перескакивая взглядом через строку, и бросала в прикроватную тумбочку своей спальни…
В конце марта, прибывший вестовой, вручил Ольге ещё два конверта. Первый извещал о том, что полковник Березин погиб в бою под Сольдау и похоронен с воинскими почестями там же; второй – о его посмертном награждении мечами к ордену Святого Владимира третьей степени.
Ольга заперлась в спальне и два дня не выходила.
Растерянная и перепуганная прислуга передвигалась на цыпочках, не зная, что предпринять.
К исходу третьего дня, когда Василий пришёл с топором, чтоб взломать замок, дверь внезапно распахнулась и опухшая от слёз Ольга вышла, одетая в чёрное…
               
                IV.

С трудом разыскав во мраке коридора восьмой номер, Дудин постучал.
- Войдите! – отозвался приглушённый голос изнутри.
Дверь подалась легко…
Белизна подоконника, затенённого кронами сосен, полумрак узкой комнаты, ещё более суженной тяжёлыми шкаф-буфетами справа и слева, колоннадными залежами постельного белья, матрёшками кастрюль и тарелок вдоль стен, двумя, застеленными безукоризненно, железными кроватями и столом между ними. Когда-то предназначавшаяся для гостей, эта комната, видимо, за отсутствием свободных складских помещений, давно превратилась в камору.
Огнев заулыбался, поднялся из-за стола навстречу другу, ещё раз пожал руку, ещё раз обнял и, как бы оправдываясь за своё временное жилище, вскинул руку, обводя стены:
- А я вот, видишь, по-походному. Ольга предлагала мне комнаты попросторнее, но я отказался и выбрал эту. Отвык на войне, знаешь ли! Тут мне спокойнее, что ли? Чувствую себя, как в блиндаже…
Только сейчас, услышав это – "отвык…", Дудин обратил внимание, как изменился Огнев за те три года, пока они не виделись. Едва заметная небрежность в одежде в виде матового блеска болтающейся пуговицы, готовой оторваться от кителя и закатиться туда, где её уже никто не найдёт, чернота щетины, слишком явной, чтоб претендовать на утреннее бритьё…
- Да ты проходи, присаживайся!.. – указал он на задрапированный синим чехлом стул возле стола, а сам распахнул дверцу шкаф-буфета, извлекая из глубин его: лафитники, графин с водкой, холодную телятину, уже порезанную большими кусками и украшенную веточками петрушки, дольки лимона на ажурном блюдечке, хлеб в маленькой плетёной корзинке, тарелки, столовые приборы… Всё это он проделывал суетливо, но ловко, словно всю жизнь только этим и занимался, на ходу бормоча под нос:
- Ага… Вот они… Вот… Вот так… Сейчас быстренько… Так… Это не здесь… - и открывал следующую дверцу. И, наконец, закончив эти приготовления, сел напротив.
- Хомяк…
- Хомяк? – переспросил Аркадий.
- Я, как хомяк! – уточнил, улыбаясь, Николай и наливая водку. – Натаскал тут из кухни… Но ты не думай – всё свежее! Видишь, даже петрушка не привяла!
- Да я не сомневаюсь – стушевался Дудин, ещё больше смущаясь тем, что неаккуратно поднятый, вслед за Огневым, лафитник закапал водкой с ножки на скатерть.
- Давай, Аркаша, за встречу! – провозгласил Николай Львович. – И, Бог даст, - не последнюю!
- За встречу! – эхом повторил Аркадий Григорьевич.
Выпили.
Помолчали, закусывая.
Дудину не терпелось расспросить про Ольгу, но, не зная, как начать, он спросил:
- Давно ты здесь?
- Третий день.
- И как тебе пансионат?
- Скучно! – ответил Огнев, не задумываясь. – Хотя, знаешь, в госпитале было ещё скучнее!
- В госпитале? Ты был ранен?
- Пустяки! Осколочное ранение в бедро.
- Расскажи! – заинтересовался Дудин.
Огнев хмыкнул и нахмурился:
- Если ты о романтике, то её там нет. Это мы с тобою тогда выдумали, Аркаша. Война – это лишь гигантское упрощение жизни. Решать задачи мирного времени намного сложнее, чем воевать. Ведь в мирное время действует чеховский принцип: люди пьют чай, а в это время разбиваются их судьбы... Всё самое страшное происходит в наших гостиных и кухнях мирного времени. Война – это отдых от него! Война – это кровь, грязь, вши, предательство и подлость…
- Подлость?
- Подлость, подлость, Аркаша! Там этого полно! Вшей встретишь реже!
- Да как же – подлость?  А фронтовое братство? В газетах пишут…
- В газетах пишут чушь, чтоб не волновать публику! – перебил его Огнев. – А подлость… Да вот тебе свежее! В прифронтовом лазарете – конвейер, где идёт борьба не за жизни, а за минуты…
Огнев умолк, словно припоминая что-то, подхватил графинчик и наполнил лафитники.
- Принесли меня с ранением… Старичок в белом халате подошёл, глянул на мою ногу, что-то буркнул сестричке и пошёл к следующему.  Я и рта не успел открыть! А сестричка – девчонка тоненькая такая, как веточка, идёт за ним, карандашик слюнявит, да на бумажке что-то пишет и мне с весёлой улыбкой в карман нагрудный суёт. Я достал, а там одно слово – "Аmput." Да не тут-то было! Я эту бумажку выкинул и написал на своей, таким же карандашиком – "ad sanandum" – и в тот же кармашек. И что ты думаешь? Лечили стервецы! Осколок вынули, рану зашили и в госпиталь под Вяткой поездом доставили! Вот такие дела, Аркаша! Никакой романтики! Чистая подлость!
Он опрокинул лафитник в рот и, не закусывая, продолжил:
- Ах, как я благодарил матушку, царствие ей небесное, – перекрестился Огнев, возведя глаза куда-то вверх, за спину Дудина, – лёжа в том, Богом забытом госпитале, что заставляла меня учить латынь!
- Как? Елена Александровна умерла разве? – удивился Аркадий.
- О-о-о, брат, ты совсем выпал из обоймы! Впрочем, как и я… М-да… Нету уже, Аркаша ni papa, ni maman.
- Как, и Лев Романович тоже?
- Да. Они, как в сказке говорится, "жили долго, счастливо и умерли в один день". – буднично, словно скучая, произнёс Огнев, хрустя лимоном. – Ночью случился пожар. Причины пожара – умышленный поджог или случайность – полиция не знает до сих пор. Но тогда сгорел не только родительский дом, но и соседям досталось. В том огне они и погибли. Банк сразу арестовал счета, в счёт компенсации всем пострадавшим, а пепелище пошло под снос…
Редко и едва слышно капала вода из рукомойника в таз где-то за шкафом у двери.
- Ты так буднично об этом рассказываешь, будто и не родители они тебе! – ведомый эмоцией сказал Дудин и заметил, как вспыхнул глазами Николай. Но этот огонёк также быстро исчез...
- Что ж, возможно! Просто, Аркаша, мы стали смотреть на смерть по-разному. Для тебя она осталась – нечто такое – ах!.. А для меня там, на войне – повседневность. Если хочешь, - будни, привычка…
- Извини! – смутился Аркадий.
- Не извиняйся! Они шли к этому – они к этому пришли. Логика жизни.
- Не пойму – ты о чём?
- А разве не смерть — смысл жизни? Разве она не то, к чему стремится человек с самого рождения?
- Конечно нет! – категорически возразил Дудин. – Для всего живого смысл жизни в продолжении себя! Ведь даже то живое, кому Богом отмеряно жить ничтожно мало: комар, например, или бабочка-однодневка, стремятся к воссозданию себя, к продолжению жизни!
- Чушь! – Огнев поднялся с места, открыл окно и, усевшись на подоконник, закурил. - Философская чушь, придуманная теми, кто ничего не знает о смерти! – уточнил он. – Ведь подумай, если бы человек изобрёл эликсир бессмертия, он утратил бы смысл жизни! Представь, Аркаша, что жить тебе отмеряно много тысяч лет!.. Разве смысл твоей столь долгой жизни заключался бы в продолжении себя? Конечно нет! Зачем? Ведь ты не собираешься умирать! А это означает только одно – что в смерти и заключается конечный смысл жизни!
- Эк, ты закрутил! – не находя что возразить, хмыкнул Аркадий.
Их словесная перепалка, словно уперевшись в тупик, растерялась и сникла. Оба вдруг замолчали, оставшись наедине со своими мыслями.
Дудин разглядывал бледную тень Огнева, бесцеремонно улёгшуюся на стол, и вертел в руке вилку. Было неловко молчать и нужных слов для смены темы не находилось.
- Что же я всё о себе, да о себе!? – нарушил молчание Николай. – Ты-то как? Где служишь?
- Да, собственно, ничего интересного.  Обычная бумажная рутина: пятьсот пудов мяса – туда, двести пудов пшеницы – сюда, ржи двести пятьдесят пудов – тому, яиц две тысячи – этому, договоры, предписания… Кормим народ потихоньку!..
- Так ты, небось, секретарь?
- Нет, Николя, бери выше! Как шутят нынче – "ещё не статский, но уже не секретарь".
- Да-да, Ольга мне сказала: "Титулярный советник Дудин".
- Ольга? Как она? – ухватился Дудин.
- Ну-у… Как… Вдовствует! Муж-то её погиб где-то в Пруссии пару лет тому, а она организовала из семейного гнезда вот этот пансионат. Летом, говорят, тут полно народу. И откуда в ней взялась эта купеческая хватка? Ведь тихоней всегда была!  Вот эту гостиницу пристроила для господ победнее, электричество провела, водонапорную башню поставила, там на задах ещё конюшня небольшая, правда, пока без лошадей, летняя кухня… А пойдём, я тебе всё покажу?! Заодно и Ольгу увидишь. – улыбнулся Николай. – Она сейчас там - на летней кухне. У неё же два повара работали – братья-близнецы, но их на мать на днях умерла, и они уехали на похороны. Зина одна не успевает, вот Ольга и взялась ей помогать…
- Да-да, пойдём! – обрадовался Дудин. – Душно здесь!..
Они вышли на террасу.
- Знаешь, что самое страшное на войне? – неожиданно спросил Огнев – Это становится понятно вдалеке от неё, вдалеке от фронта.
- И что же это? – остановился Аркадий.
- То, что убитых так много, что лица их просто не запоминаются. Помнятся обстановка, обстоятельства, какие-то подробности: оторванные конечности, чьи-то внутренности, озерца крови, изрытая земля… А вот лица… Я не могу вспомнить ни одного своего солдата. Странно, да?
Он повернулся и в упор посмотрел на Дудина, словно в глазах искал ответа на свой вопрос, но увидев лишь растерянность и смущение, весело улыбнулся, похлопал друга по плечу.
- Ну, пойдём?..

          (продолжение следует)