Дело не в дороге, которую мы выбираем,
дело в том, что внутри нас
заставляет выбирать дорогу.
О. Генри
Глава первая.
«Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах», думал я, пытаясь справится с, возрастающим с каждой секундой в моей душе, раздражением.
Тут и впрямь было от чего прийти в уныние. Когда несколько остановок назад, я садился в пустую маршрутку в надежде отдохнуть, привести свои мысли в порядок и подумать над тем, что делать дальше, она как нельзя лучше отвечала моим интересам в соотношении с моими финансовыми возможностями. Сунув мятую купюру, живописному азербайджанцу чем-то похожему на Роберта де Ниро, я занял место в самом конце салона, у приоткрытого окна и подставив лицо прохладному ветерку, скользил взглядом по проплывающим мимо фасадам домов, разноцветным кубикам киосков и пёстрым зонтикам, раскрытым над столиками летних кафе. Однако по мере того, как салон заполнялся людьми, мне становилось всё более очевидным, что мой «безупречный» план потерпел полное фиаско. В конце концов решив, что с меня довольно, я, дождавшись, когда, сердито буркнув маршрутка остановилась, я поднялся и извиняясь на право и на лево, устремился к выходу.
Ступив на мягкий от зноя асфальт, я огляделся по сторонам. Я не часто бывал в этой части города. Прямо за моей спиной за высокой чугунной оградой, сквозь которую тянули свои зелёные лапы кусты акаций, виднелось величественное жёлтое здание с белыми колоннами, толи выстроенное в духе старых московских особняков девятнадцатого столетия, толи и в самом деле являющееся таковым.
Постояв какое-то время я медленно побрёл вдоль ограды. Однако не успел я сделать и пол сотни шагов, как до моего слуха донёсся всё нарастающий гомон, состоящий целиком из детских голосов. Вскоре из-за угла показалась невысокого роста, пышнотелая женщина, с раскрасневшимся лицом в жёлтом платье и белой шляпке. За женщиной, выстроившись в четыре колонны, смешно семеня ножками шли пёстро разодетые малыши. Я отошёл в сторону пропуская мимо этот весёлый, шумный поток, извергающий в воздух искристые фонтанчики звонкого смеха.
Какое-то время я стоял на месте глядя в след ребятне, а затем продолжил свой путь.
В этом месте, дорогой читатель, я позволю себе небольшое отступление, дабы поведать тебе кое-какие подробности из своей биографии.
Я родился и вырос в Москве, в одном из спальных районов Сокольников. Моё детство прошло среди тенистых тополей, высоких сугробов, ледяных гоок, ласковых переборов плохо настроенных гитар, мороженного за несколько копеек и жалостливых песен Юры Шатунова, которому в ту пору было ещё далеко до усиленно молодящегося миллионера Юрия Васильевича, виртуозно спекулирующего на своём прошлом.
В целом моя судьба мало чем отличалась от судеб многих молодых людей моего поколения.
Вполне обычными людьми были и мои родители. Мой отец, начав трудовой путь простым инженером в одном из крупных строительных трестов, дорос до поста заместителя начальника. Мать трудилась в одном из секретных институтов, о которых в советскую эпоху никто не говорил в слух, но про которые все и так всё знали из слухов и анекдотов.
Я закончил самую обычную советскую школу, в туалетах которой все стены были исписаны нецензурными словами, а завуча - толстую строгую тётку ребята боялись гораздо больше, чем инспектора по делам несовершеннолетних - долговязого парня с покрытым прыщами лицом со странной фамилией - Гноба.
Потом была армия, по возвращению из которой я не столько по велению сердца, сколько под нажимом моих родителей, поступил в один из столичных вузов, который благополучно окончил.
Честно говоря, для меня до сих пор остаётся загадкой как, мне, не понимавшему решительно ничего из того о чём говорили на лекциях преподаватели, удавалось успешно сдавать многочисленные зачёты, курсовые, и в результате довольно сносно защитить диплом, однако, факт остаётся фактом.
После окончания института, я некоторое время работал, вернее, если уж говорить на чистоту, всеми доступными мне способами имитировал полезную деятельность, захватив синекуру в одном из столичных НИИ. И, наверное, моя жизнь прошла бы не лучше и не хуже, чем у других подобных мне персонажей, если бы над страной не задули ветры перемен, и моё учреждение, выпестовавшее в своих пыльных и гулких недрах не мало изощрённых преферансистов и виртуозных очковтирателей, согласно справедливым, хотя и не очень деликатным, законам свободного рынка, не особо не сопротивляясь, прекратило своё существование.
Несколько последующих лет я позволю себе опустить, тем более что почти ничего из того периода, за исключением кончины моих родителей, я толком не запомнил. Не запомнил, скорее всего, по тому, что моё сознание, защищая психику, отказывалось запечатлевать творящийся вокруг ужас. Наверное, до конца моих дней мне не забыть то жгучее чувство стыда, заполнявшее мою душу, когда, прогуливаясь по району я, опустив голову, спешил сменить маршрут, узнав в старательно роющейся в мусорном контейнере, старушке, мою любимую школьную учительницу. Многие мои коллеги, лишившись заработка, решили попытать счастья на ниве частного предпринимательства. Часто, проходя мимо расставленных на тротуарах лотков, заваленных домашними солениями, а то и просто обычным хламом, выдаваемом за предметы старины, я слышал бодрое:
«Носков, а ты здесь какими судьбами?» я, переполняемый смешанными чувствами, спешил пожать руку бывшему коллеге, стоявшему за раскладным прилавком, заваленным пёстрым ширпотребом. Впрочем, довелось и мне попробовать свои силы в бизнесе, однако, после того, как увлечённый радужными перспективами, развёрнутыми передо мной одним моим бывшим однокашником, я вложил в его проект добрую половину, скопленных на чёрный день, денег, а через неделю получил приглашение на его похороны, я навсегда распрощался с подобными иллюзиями.
За последующие годы я сменил множество мест работы, пока однажды один из водоворотов моей судьбы не прибил меня к одному из московских универмагов, где я и устроился охранником.
Наверное, до конца моих дней мне не забыть тот процарапывающий до крови, взгляд, каким по мне прошлась директор магазина - краснолицая, пышнотелая хохлушка со странной фамилией Чуткая, прежде чем вымолвить царственное: «Годишься. Принимаю».
Как известно человек привыкает ко всему. Вот и я мало по малу свыкся с новыми реалиями. Денег на жизнь хватало. Кроме того, кое-что, приносил мне и частный извоз.
Однако шли годы, и в окружающей меня действительности постепенно стали проявляться сначала робко, а затем всё более смело, черты минувшей, как мне, некогда, казалось, навсегда эпохи. Складывалось впечатление, что где-то, где это можно, кто-то, кому это дано, поставил перед собой поистине грандиозную задачу: восстановить рухнувшую цивилизацию. И восстанавливать её он начал именно там, где только и возможна смерть любой великой цивилизации: - в сознании её обывателя.
Сначала я всеми силами пытался отмахнуться от этого впечатления, находя его одним из проявлений пресловутого «кризиса среднего возраста». Однако, время шло, и признаки прошлого становились всё более отчётливыми, и мало по малу я стал находить подобную грандиозную задачу не столь уж бесперспективной. И в самом деле, если сознание советского человека на поверку оказалось настолько податливым, что кое кому вполне успешно удалось инсталлировать в него ненависть к режиму, то почему, спрашивается, не возможен обратный процесс?
Как известно клин клином вышибают.
«Если, - подумал должно быть таинственный «некто», - дешёвые западные фильмы, сумели в течение нескольких лет инсталлировать в сознание советского человека, привыкшего жить от зарплаты до зарплаты на свои сто двадцать рублей и мечтающего день и ночь о квартире, машине и путёвке в Болгарию, образ запада как земли обетованной, где у каждого полицейского двухэтажный дом с гаражом, в котором ждут пара ретивых мустангов, а счастливые старики, выходя на пенсию только и делают, что катаются вокруг света на роскошных круизных лайнерах, то и образ потерянного рая нужно подавать тоже через экраны, по средством знакомых с детства лиц, пейзажей и мелодий. Сказано-сделано. И вот уже сонм немолодых, вышедших в тираж, актрис подобрав свои целлюлитные телеса, со всех экранов, давая пространные интервью, самозабвенно упиваясь, принялись вливать в народную кровь вакцину ностальгии, рассказывая о своей, давно минувшей молодости, когда они были нужны не только пронырливым юнцам, алчущим их квадратных метров и сбережений. И вот уже вновь по сценам вышагивают полысевшие певцы, изображающие мужественность с рвением, на которое способны только природные гомосексуалисты.
И случилось. Им таки удалось внушить многим, ещё не успевшим отойти от хмеля внезапно обретённой свободы, зекам, что если они и пребывали доселе в лагере то уж во всяком случае лично им достался не самый плохой барак, а кое кому и место в хлеборезке.
Несколько трудно проверяемых, по причине царящего в российских архивах перманентного бардака, псевдо-фактов, вброшенных в массовое сознание ловкими продажными демагогами. Щепотка упоительной для ленивых умов, лжи вроде «В советском союзе образование было бесплатное», или, «Квартиры рабочим давали”, вот уже общественное сознание, уставшее от ежемесячных выплат за ипотечные квартиры, и автомобили, взятые в кредит, без особых усилий, нарисовало себе образ потерянного «Рая», который украл кто-то злой и который нужно во что бы то ни стало вернуть. И вот уже снова понурые толпы бредут под красными знамёнами и транспарантами исписанными разнообразной нелепицей. Как тут не вспомнить Максимилиана Волошина с его бессмертным «Вчерашний раб, уставший от свободы, заропщет снова требуя цепей».
Несколько часов я блуждал по улицам, изредка останавливаясь у киосков, чтобы купить бутылку минеральной воды или подкрепиться горячей сосиской в тесте, а затем продолжал свой путь.
Растянутые над проезжей частью многочисленные растяжки, которые в ветряную погоду надувались словно широкие паруса, спешащих куда-то фрегатов готовых унести в страну, где все радости этого мира доступны «в рассрочку, по низким ценам», или «в кредит, под смешные проценты», сейчас, свисали печально сморщенными мешочками.
Москва, изнывала от июльского зноя.
Казалось, даже время замедлило свой ход.
Временами выхватывая из людского потока красивое женское лицо, я отдавался во власть фантазии, и тогда мне казалось, что стоит мне только захотеть и наши судьбы, сольются в единый поток, который, подхватив, пронесёт нас обоих через многие годы.
Когда солнце, покинув зенит устремилось к западу, а у подножий деревьев и фонарей появились серые кляксы, теней, я свернул на длинную липовую аллею.
Здесь, в тени, под навесом из ветвей и листьев, я какое-то время бродил по узкой асфальтовой дорожке, потягивая тёплую минеральную воду. По сторонам от дорожки, на расстоянии нескольких метров друг от друга были вкопаны скамейки. Опустившись на одну из них, я поставил рядом с собой полупустую бутылку и погрузился в размышления.
«Что делать дальше?» думал я, вглядываясь в расплывшееся у меня под ногами серое пятно тени, словно ожидая, что на нём вот-вот проступит ответ.
Что делать человеку, который на сорок пятом году жизни, проснувшись в собственной постели, в собственной спальне, в собственной квартире, спустя всего пару часов пополнил собственной персоной огромную, расквартированную по вокзалам, чердакам и повалам столицы армию бомжей? Что!?
Думаю, у меня не будет другой возможности поведать тебе, дорогой читатель, историю матримониальной части моей жизни, завершившейся моим изгнанием из семейного гнезда.
Я познакомился с моей будущей женой, незадолго до армии, на вечеринке у знакомых. Мероприятие сие, насколько мне помнится, не было приурочено ни к какому торжеству. Просто несколько молодых людей и девушек, собрались в конце недели дабы провести время в весёлой, дружной атмосфере.
У каждого, человека, я полагаю, есть хотя бы одна добродетель, которой он искренне гордится. В моём случае такой добродетелью является страстная любовь к чтению. Я любил читать с ранних лет.
Поскольку мой старший брат, почти всё своё свободное время посвящал занятиям лёгкой атлетикой, огромная домашняя библиотека находилась в моём полном распоряжении. В то время как мои сверстники колесили на велосипедах по окрестностям, удили рыбу или лазали по деревьям, я читал, читал и читал. И даже когда мои встревоженные родители, предлагали мне отложить книгу и пойти погулять, я придумывал всевозможные отговорки, чтобы уединиться с очередной книгой. К концу восьмого класса я, с удивлением обнаружил, что прочитал едва ли не все книги, имеющиеся в нашем доме.
Перегрузив свою память всевозможными датами, событиями, фамилиями я не упускал ни одной возможности блеснуть своей эрудицией. упиваясь собственным превосходством на фоне моих сверстников. Однажды, когда я в очередной раз посреди урока, перебив учительницу, старую, грузную еврейку с огромными печальными глазами, которую за глаза называли «Израильский агрессор», заставил весь класс прыснуть от смеха, меня попросили задержаться после урока.
Когда мы остались вдвоём я напрягся, ожидая порцию нравоучений, на которые «Израильский агрессор» была весьма горазда. Однако, нравоучений на этот раз не последовало. Вместо этого она села напротив, и грустно посмотрев мне в глаза, усталым голосом сказала: «Алексей, запомни на всю свою жизнь, из всех умений, необходимых в этой жизни человеку, одним из самых важных является умение держать язык за зубами».
Как и большинство полезных советов, полученных в том возрасте, в котором я тогда находился, этот я благополучно пропустил мимо ушей, лишь изредка вспоминая о нём, когда моя очередная колкость, вставленная не к месту ремарка или историческая справка, навлекали на меня очередную порцию неприятностей.
Однако, случалось порой и так, что моя эрудиция и острый язык, приносили мне и очевидный профит. Именно так произошло и в тот далёкий день, когда я познакомился с моей будущей женой.
Сейчас уже не припомню, как случилось, что обсуждение какого-то идущего в кинотеатрах модного, иностранного фильма, перетекло в самый настоящий, политический митинг со всеми сопутствующими подобным мероприятиям атрибутами, как-то: пылкие лозунги, мутные тезисы, бурные рукоплескания и конечно пламенный оратор - долговязый молодой человек, едва покинувший розовую пору отрочества. На его некрасивом, усеянном густой россыпью прыщей, лице, двумя мутными бельмами, поблёскивали маленькие, юркие глазки. Строгий, серый френч, стрижка «под ёжик» и манера постоянно прятать руки за спиной, по всей видимости должны были придавать ему, в глазах окружающих сходство с каким-то его кумиром.
Выпитое ли спиртное было тому причиной, или расшатанные нервы, но тому напору, с которым он произносил свой торжественный спич, мог бы позавидовать римский трибун.
- Случись завтра честные выборы, - гремел юнец, грозно обводя грозным взглядом всех присутствовавших, при этом воздев к потолку указательный палец, словно, призывая небо, принять его слова к сведению. - Не сомневайтесь ни секунды дорогие мои, именно лидер нашей партии набрал бы большинство голосов, и получил бы власть в этой стране. Словосочетание “В этой стране” молодой человек произнёс таким тоном, что невольно складывалось впечатление, что в недрах его организации, основную часть членов которой составляли, главным образом такие-же измученные половым воздержанием юнцы, и экзальтированные девицы, вряд ли хотя бы раз оплатившие квартирные счета из собственного кармана, зреет план по захвату всего мира.
Мне часто доводилось видеть на московских улицах митинги и шествия, устроенные активистами партии, к которой принадлежал сей юнец. На многих таких митингах, часто можно было видеть и самого отца-основателя. Это был сухощавый старик, с длинной, клинообразной бородкой, и причёской, делавшей его похожим на вяленого Чиполино.
Устремив взгляд в светлую даль, раскинувшуюся в его необъятной фантазии, партиец (так я про себя окрестил пылкого юношу), на протяжении полу часа, самозабвенно вещал о том, как будет хорошо жить в те благословенные времена, когда его партия обретёт власть. Улучив момент, когда юноша замолчал, очевидно с тем, чтобы позволить слушателям пропитаться торжеством момента, я незаметно обвёл взглядом всех присутствующих. Большая часть присутствующих сидела со скучающим видом, изредка обмениваясь друг с другом саркастическими улыбками.
Затем выступление продолжилось.
- Видите ли, дорогой мой друг, - сказал я, когда молодой оратор в очередной раз ненадолго прервал свой пламенный спич, - не всё в этом мире так просто, как вам, представляется. И уж точно не всё обстоит так как нам бы с вами хотелось. Я конечно понимаю, что конституция в этой стране это, в общем-то большая условность, в которую можно, при особой нужде даже отстреляться из танков, и всё же я настоятельно рекомендую вам принимать её в расчёт, во всяком случае на данном историческом этапе, если, конечно, вас не прельщает перспектива оказаться за решёткой, подобно многим вашим соратникам, набирающимся политического опыта, как выразился в одном из интервью ваш лидер, который, к слову, продолжает занимать свой пост на протяжении долгих лет, при том, что сам на каждом углу орёт об отсутствия в нашей стране сменяемости власти.
Мои слова были встречены громким, дружным смехом. И громче всех смеялась одна белокурая особа. Когда наши с ней взгляды встретились, я понял, что пропал, ибо, как я выразил позже в неловкой строке, так и не ставшей стихотворением: «Не было в тот миг ничего прекрасней, чем глаза незнакомки, что блестели словно капли росы на листьях дерев в садах богов».
Я решил развивать наступление, ибо теперь праздный разговор внезапно обрёл чёткую цель: (я ей понравился. Это было несомненно. И я хотел продолжать ей нравится). И хотя мои доводы были убедительны, а аргументы были весомы и сильны (так во-всяком случае мне, тогда, казалось), моему противнику всё же удалось несколько раз не только довольно ловко отбить несколько моих выпадов, но даже организовать, весьма стремительное контрнаступление. И в тот момент, когда я было выронил своё знамя, чьи-то хрупкие нежные руки подхватили его. Это была та, чей взгляд незадолго до этого обжёг моё сердце. Это была Лена. Моя будущая супруга.
Устремив на несколько сбитого с толку оратора, свои, сияющие альпийским льдом, глаза, она произнесла спокойным и уверенным тоном, что его грязная, патлатая банда (она так и сказала «грязная, патлатая банда») никогда не придёт к власти, а если и придёт, то только через её труп.
Признаться, глядя, в тот момент на её волевое лицо, я подумал, что её труп уж точно будет не самым лёгким препятствием, которое предстоит преодолеть на пути к власти «грязной, патлатой банде».
Окончательно обескураженный парень, отойдя в другой конец комнаты, уселся в кресло, и весь оставшийся вечер просидел молча, потягивая пиво, изредка вонзая острые взгляды то в меня, то в моё очаровательное, белокурое «подкрепление».
Спустя годы, остывая после очередной ссоры, я, вспоминая тот вечер, приходил к выводу, что тогда, вместо того, чтобы, растоптав чью-то, пусть и спорную, но искреннюю гражданскую позицию, упиваться дешёвой победой, над слабым противником, мне, оболтусу эдакому, следовало бы обратить внимание на то, как безжалостно она расправилась с противником. Однако, как известно, влюблённые слепы.
Позже, когда собравшиеся стали расходится, она попросила меня проводить её до дома.
По пути мы дружно хохотали, обсуждая пункты обнародованной программы.
Затем были долгие прогулки по скверам и паркам столицы, пара совместных выездов к морю. Потом я ушёл в армию, а Лена поступила в институт.
Поженились мы на шестой год нашего знакомства. Лена к тому времени благополучно окончив один из медицинских вузов, трудилась медсестрой в детской поликлинике. От отца, ушедшего из семьи вскоре после рождения дочери, ей осталась небольшая двухкомнатная «Брежнёвка» на проспекте Калинина, недалеко от кинотеатра «Октябрь», в которой мы и свили своё семейное гнездо.
В целом наша жизнь мало чем отличалась от жизни многих молодых семей того времени. Были радости, были и неприятности среди коих самым тёмным пятном был день, когда я узнал, что в силу объективных причин, моя жена никогда не сможет иметь детей.
Должно быть вооружившись своим любимым правилом, что все проблемы в этой жизни делятся на две категории: те, которые можно решить, в следствие чего по их поводу не имеет смысла беспокоится, и те что решить нельзя, по их поводу тоже нет смысла беспокоиться, моя супруга, будучи от природы, женщиной весьма практичной и приземлённой, ни разу в течении последующих лет не прикоснулась к теме детей.
Глава вторая.
Причиной роковой ссоры послужила телепередача.
Не помню, кому из великих принадлежат слова, что брак можно считать законченным, когда супругам не о чём поговорить за завтраком. В нашем случае всё обстояло с точностью до наоборот. У нас с моей благоверной тем для разговоров за завтраком всегда было хоть отбавляй. Точнее, тема то была одна, но она была неисчерпаемой.
Дело в том, что в последнее время моя супруга просто помешалась на нашем президенте. Едва заслышав его голос, она бросала все дела и спешила к телевизору. Вот и в это утро, выйдя на кухню, и включив телевизор, она увидела президента, дававшего пространное интервью какой-то большеглазой, грудастой блондинке, и в этот момент мир вокруг, включая ожидающего завтрака мужа, перестал для неё существовать.
- Классный мужик, - произнесла Лена мечтательно, когда президент в очередной раз одарил мир своей по-мужски скупой улыбкой, от которой по его лицу побежали добрые, но вполне серьёзные, и наверняка внимательно продуманные, морщинки.
Повернувшись, она устремила на меня вопросительный взгляд.
- Прекрасный - сердито пробурчал я. - Осталось только поставить ему при жизни нерукотворный памятник, объявить божественным Августом и поручить какому-нибудь сумасшедшему историку провести его родословную от Солнца.
В ответ на мои слова жена по-детски надула губы
- Нет Алёша, ты, как человек неплохо знающий историю, просто обязан согласится, что на данном этапе нашей стране с президентом очень повезло.
- Угу - пробурчал я сердито. - Стране-то может быть с президентом и повезло, однако если так будет продолжаться дальше, один москвич скоро начнёт думать, что ему с женой не слишком повезло.
Мой намёк, по всей видимости, остался незамеченным. Во всяком случае моя жена никак на него не прореагировала. Вместо этого она спросила:
- А всё-таки, скажи Лёшка честно, как он тебе?
- Как талисман команды, - нарочито смиренно ответил я.
- Какой команды? – удивилась она.
- Той, что забивает миллиардные голы в ворота швейцарских сейфов, - проворчал я.
- Он тебе что, не нравиться? - произнесла моя жена. Когда живёшь с человеком на протяжении многих лет, научаешься видеть за самыми незначительными проявлениями контуры более серьёзных следствий. Вот и в том вкрадчивом тоне, которым были произнесены эти слова, мне уже слышались первые отзвуки грядущей грозы, и потому счёл за благо отступить.
- Видишь ли, милая, - сказал я как можно более миролюбиво, - как человек он мне скорее всего даже понравился бы, если бы нас кто-нибудь взял на себя труд нас представить друг другу, но как президент государства, в котором нам с тобой выпало жить… я замолчал, размышляя над тем, как сделать переход более мягким
Поднявшись со стула, она молча отошла к окну. Сложив руки на груди и устремив на меня пристальный взгляд, она холодно произнесла:
- Продолжай.
- Продолжаю, - сказал я, игнорируя зашкаливающие барометры. -Если я тебя правильно понимаю, ты приглашаешь меня оценивать нашего президента как человека. Извини, но подобный подход мне представляется не совсем правильным, в данном случае. - с этими словами, я поднялся со стула и подойдя к супруге, притянул её к себе и звонко поцеловал в обе щёки.
-Интересно узнать дорогой, а что в твоём понимании значит «относится правильно»? – пробурчала жена, всё тем же холодным тоном, освобождаясь из моих объятий.
-А относится правильно, в моём понимании, возлюбленная моя женщина, - сказал я, чувствуя, как в моей душе поднимается раздражение - значит, относится к нему, прежде всего, как к нанятому в том числе и нами с тобою менеджеру, призванному блюсти и отстаивать повсеместно и ежечасно наши интересы, однако сдаётся мне, что пока он нас использует больше чем мы его. Даже сейчас, на этой кухне, он беззастенчиво пользуется вниманием моей жены, которой бы давно следовало переключить внимание на приготовление мужу завтрака.
- Много ты понимаешь, умник. - огрызнулась жена, надевая фартук.
Завтрак прошёл в недоброй тишине.
После, всё утро жена демонстративно не разговаривала со мной. Я решил было, что очередной конфликт спущен на тормозах, однако дальнейшие развитие событий показало, что я ошибся. Под медленно остывающим пеплом сохранился-таки подлый уголёк, из тех, что превращают в никчёмную суету все девяносто девять и девять десятых, приложенных ранее усилий.
В качестве «казуса белли» был использован кран в ванной.
- Нормальный мужик давно бы уже всё заменил, - громко отчитывала меня жена, стоя у меня за спиной.
Старательно обматывая резьбу кран-буксы лентой Фум, я, не поворачивая головы, заметил как можно более непринуждённо, что возможно нормальный мужик и заменил бы, потому что я, как ненормальный, порывался сделать это добрых раз двадцать, однако, всякий раз меня останавливала моя любимая супруга, для которой всё в этой паршивой квартире, включая этот кран, видите ли является памятью о её любимом отце. В следующий момент что-то металлическое со звоном ударившись в стену рядом с моей головой, упало на пол. Это был совок для мусора.
Не стану утомлять тебя читатель, перечнем всех взаимных упрёков, которые мы вылили друг на друга. Тут было всё: от совершенно надуманного, «Тебе совершенно наплевать на меня, у тебя полно шлюх», до вполне законного: «Сколько можно сидеть у меня на шее». Надо бы заметить, что к тому моменту минуло вот уже полгода как я остался без работы в силу того, что магазин закрылся в связи с экономическим кризисом.
Сколько раз, возвращаясь домой с бесплодных поисков работы, я провожал взглядом проносящиеся мимо такси в душе проклиная тот день, когда принял решение продать свой автомобиль.
В добавок ко всему за неделю до описываемых мною событий, я, возвращаясь домой, обнаружил что у меня из кармана пропал подаренный мне на день рождения супругой телефон.
В конце концов чувствуя, что мне всё труднее становится контролировать свой гнев, я направился в прихожую.
Завязывая шнурки на ботинках, я услышал над головой злобное шипение:
- Домой можешь не возвращаться. Чтоб я еще раз связалась с таким мудаком как ты!
- Ну что же, дорогая, если встречу дураков вроде меня, передам им, что ты у себя не принимаешь! - сказал я, и сорвав с вешалки свою джинсовую куртку, в кармане которой лежали мои документы и несколько оставшихся от недавно подвернувшейся халтурки купюр, я выскочил из квартиры, едва успев увернуться от фарфоровой чашки.
Так я оказался на улице. Без работы, без жилья, и практически без денег.
Когда, спустя пару часов блужданий по дворам и переулкам района, я зашёл в магазин, с целью купить мороженного, стоя возле кассы и ожидая пока продавщица отсчитает сдачу я вспомнил, что в пылу ссоры забыл прихватить из квартиры свой телефон.
Выйдя из магазина, я двинулся в сторону, пересекающей улицу, липовой аллеи.
«И надо было мне кусаться с ней из-за такой мелочи, - с досадой думал я, опустившись на одну из скамеек, над которой склонила заботливые ветви старая липа. - Подумаешь, президент ей понравился. Бабам, я слышал, вообще нравятся мужики при власти. Это у них вроде даже заложено природой. И потом, если говорить честно, то с фасадной точки зрения я и в самом деле выгляжу не слишком-то выигрышно на фоне президента. Да что там президента?! Любой подтянутый мужик будет выглядеть красавцем-мачо, так стоит ли злится, по поводу того, что моя супруга, молодая женщина, обратила внимание на здорового, подтянутого, и кое чего добившегося в жизни мужика. Задумайся я об этом раньше, сидел бы сейчас дома, на диване, перед телевизором, а не слонялся бы сейчас по душному городу, не зная где приклонить головы. В этих запоздалых приступах самокритики имелась изрядная доля правды. У меня уже давно появился ощутимый животик, должно быть сказывалось моё, порою чрезмерное, увлечение пивком.
Мне вдруг припомнился один разговор, случившийся за пару недель до этого: Выслушав во время обеда, очередной панегирик моей супруги в адрес президента, (тогда она взялась расхваливать очередную инициативу власти, призванную усилить борьбу с коррупцией в силовых структурах) я вставил очередную колкость, и замер в ожидании её реакции. Однако вместо того, чтобы уколоть меня в ответ, как это бывало обычно, супруга посмотрела на меня долгим взглядом, и устало вздохнув, сказала:
- Знаешь, Лёшка, в чём заключается главное различие между такими как ты, и такими как он.
- Ну и в чём же, дорогая? - спросил я усмехнувшись.
- В том, дорогой, - ответила она, оставив без внимания мой сарказм, - что такие как он, имея возможность есть по сто раз в день, до преклонного возраста держат себя в прекрасной физической форме. В то время как ты, и тебе подобные, не умея заработать достаточно, что иметь возможность набить себе желудок три раза в день, через несколько лет после свадьбы, становитесь похожими на неуклюжих жирных тюленей.
Глава третья.
Так, сидя на скамейке в тени старой липы, предавшись воспоминаниям, я провёл часа три. Приближался вечер.
Бросив пустую бутылку в одну из вкопанных по обе стороны от скамейки чугунных урн, выполненных в виде мортир, целящихся в зенит, я поднялся со скамьи, и двинулся вниз по аллее, перебирая в уме возможные варианты дальнейшего развития событий.
О том, чтобы напроситься на ночлег к кому-нибудь из моих знакомых, не могло быть и речи. Слишком уж хорошо мне были памятны моменты, когда жёны моих друзей, вернувшись с работы и застав нас на кухне за мирными возлияниями, не мудрствуя лукаво, выгоняли гостей в шею, иногда подгоняя последних кухонной утварью разного веса, в то время как их мужья, скинув с себя маски мужественности и самодостаточности, вмиг превращались в банальных подкаблучников, трусливо бубнящих что-нибудь вроде: «Марина не кричи на него так громко пожалуйста, ну пусть он хотя бы нормально шнурки завяжет».
Нет, этот вариант мне не подходил никак.
О возвращении в родовое гнездо, так же не могло быть речи. После того как я женился, в родительской квартире остался жить мой брат, обычный московский врач-стоматолог, который, давно обзавёлся семьёй, и мне совсем не хотелось вносить своим появлением суету в чужую жизнь. К тому же, мне так и не удалось наладить по-настоящему родственные отношения с женой брата. Я знал, что лет пятнадцать тому назад она приехала в столицу за счастьем откуда-то из-под Рязани, где у неё осталась больная мать, к которой они с братом регулярно, раз в год, ездили всей семьёй.
Последним в списке к кому я мог напроситься на ночлег, был мой школьный друг, Саня. На первый взгляд, этот вариант не сулил мне ни каких препятствий. Мы дружили с Саней ещё с начальной школы. Когда он пришёл к нам в класс, все девчонки сразу влюбились в него, и едва ли была такая, кто, милостиво принимая комплименты от этого стройного, сухощавого украинца, в ответ не одарила бы его многообещающим взглядом и улыбкой. От него исходило нечто, заставляющее всякого, попавшего в его ареал, искать его расположения. Во всём, Саня превосходил меня на голову. Он был очень хорош собой, весел и умел увлекать людей. Вдобавок ко всему, он был круглым отличником. Единственное, что я умел делать лучше его, это драться. Постепенно мы сблизились настолько, что я стал бывать часто у него дома. Его родители, хоть и занимали важные должности в одном из министерств, дома были людьми радушными и приветливыми.
Когда же пришёл срок, как сказал поэт: «Заполнить хоть чьи-нибудь глаза, хоть сколь-нибудь собой», мне, постепенно открылась истинная природа наших отношений. Я понял, что всё это время был для Сани чем-то вроде фона, на котором все его достоинства должны были выглядеть ещё отчётливее. Однако моё внезапное осознание столь меркантильной природы наших отношений, как ни странно, никак не отразилось на них. Мы по-прежнему продолжали оставаться друзьями. К тому-же определённый профит из наших отношений извлекал и я. Мой друг имел, уже в юные годы, имел всё то, о чём многие его сверстники могли только мечтать. У него первого в нашем классе появился компьютер, он первым съездил, или как тогда говорили «смотался» за границу. Когда же наступил возраст, котором мой друг очень остроумно обозначил как: «Время, когда в деда-мороза ты уже не веришь, а снегурочки ещё не верят в тебя» Саня был первым из нашего класса, кто попробовал настоящий секс.
Последний пункт был тем самым кирпичиком, который увенчал величественный зиккурат, воздвигаемый годами в моей душе в честь моего друга.
Однажды, когда я пришёл к Сане в гости, его мать - Мария Ивановна, - полноватая женщина с краснощёким, добродушным лицом, похожая на тётушку-метелицу из детского мультфильма, проводила меня к дверям его комнаты. Когда, интеллигентно постучав три раза, она известила сына о моём визите, из-за двери послышалось:
- Заходи Лёха.
Я вошёл.
Мой друг лежал на диване, который одновременно служил ему и кроватью. В руках его был какой-то журнал.
-Закрой за собой дверь и иди скорей сюда, - произнёс он таинственным шёпотом.
-Хочешь посмотреть, - спросил Саня, кивнув на журнал, когда я приблизился
-А что это, - спросил я.
- Это?! - осклабился Саня, при этом став поразительно похожим на задорного Джокера, какими их изображают на игральных картах. - Это, старик, «нечто». И это такое «нечто», по сравнению с которым всё остальное просто «ничто». Гляди, - с этими словами он раскрыл передо мной журнал, и одновременно, сам того не ведая, перевернул нежно-лазоревую страницу детства в книге моей судьбы, ибо томно взирающие на меня с глянцевых страниц, обнажённые девицы, возлежащие в завлекающих позах, навсегда заслонили своими соблазнительными формами, те детские, наивные желания, коими полнилась доселе моя невинная душа.
Я направился в сторону автобусной остановки.
Шагая по тротуару, вдоль длинной белой «девятиэтажки», я внезапно ощутил на себе чей-то взгляд. Остановившись, я с минуту шарил по окнам взглядом, в поисках источника моего дискомфорта. Наконец мои поиски увенчались успехом: в одном из окон четвёртого этажа я заметил морщинистое лицо старика. Тот, не мигая, смотрел на меня. Вид этого старика был столь жалок, что это заставило меня на время отвлечься то мыслей о ночлеге и подумать о том, что пройдёт не так уж и много времени, и может статься, и я буду так же сидеть у окна, глядя на то, как за окном протекают чужие жизни.
Глава четвёртая.
В салоне автобуса кроме меня находилось всего четыре человека.
«Хорошо бы весь путь так» - думал я с наслаждением подставив лицо под поток, проникающего сквозь приоткрытое окно, прохладного воздуха. Однако и на этот раз моим надеждам, не суждено было сбыться, ибо на следующей же остановке, едва дверь открылась, в салон автобуса с громким смехом вбежали пятеро маленьких, чумазых цыганят.
Весело и громко перекрикиваясь, мальчишки расселись по сидениям при этом, изредка бросая в мою сторону пристальные взгляды. Следом за ребятами в автобус вошла старая пышнотелая цыганка. Посмотрев на меня долгим испытывающим взглядом она задорно подмигнула мне, после чего мы обменялись улыбками.
Доехав до нужной остановки, я вышел из автобуса и осмотрелся по сторонам. В окружающем меня пейзаже чувствовалось что-то первозданное. В дали между коробками многоэтажек проглядывала тёмная полоса леса.
Всякий раз на протяжении многих лет, выходя на этой остановке, в моей душе просыпалось что-то такое, что, казалось, не попади я сюда, так и проспало бы в моей душе конца моих дней.
Меня с детских лет удивляло одно странное качество, присущее Москве. Это качество заключается в умении этого города, глуша нещадным шумом и давя суетой, внезапно окунать в прозрачные и тихие омуты таких мест как это. Здесь, словно былинный, поросший зелёным мхом далёких дремучих веков богатырь, спит дух старой боярской, стрелецкой, старообрядческой Москвы. Попадая в такие места, невольно начинаешь думать, что поставь ты здесь избу, и в её двери в течении многих лет не постучится ни один человек.
К самым известным из таких мест, несомненно, относятся знаменитые Чистые пруды.
Раньше мы с женой часто гуляли на Чистых прудах. Особенно дороги моему сердцу наши прогулки в тихие и прохладные утренние часы, когда не выспавшееся, блеклое солнце, ещё не успевшее подняться над землёй, сверкает в обвислых ветвях ив, словно искрящийся, напутанный ветром, огромный колтун. Изредка тишину тревожат птичьи трели, звуки людских голосов и шум автомобилей. В воздухе царит непередаваемая свежесть. И в этой свежести, словно новорожденный ребёнок, тянет руки к миру, уже готовый принять крещение вечностью, новый день. Мне вспомнилось как однажды, когда, гуляя под воспетыми бессмертным Булгаковым, липами, мы с женой подошли к ограде, за которой поблёскивала зеркальная, водная гладь, она взяла меня за руку и тихо сказала:
- А хочешь Лёшка я расскажу тебе почему эти пруды называются «Чистыми»?
Я кивнул, хотя со школьных лет прекрасно знал эту историю.
В то утро, заканчивая свой рассказ, она поведала мне о том, как в школе, когда они всем классом выбрались однажды на экскурсию на Чистые пруды, учитель истории, среди прочего, сказал, что именно на этих берегах начался закат старой Руси и родилось новое государство, - Россия, которая, не смотря на все жертвы и усилия стать частью старой, аккуратной, педантичной Европы, в конце концов так и осталась для последней полудикой и непредсказуемой Московией.
После, обнявшись, мы долго гуляли по набережной, и под неспешную беседу наслаждались мороженным.
Немного постояв, я направился к виднеющемуся в дали скоплению новостроек, над которыми поднимался полукруг «чёртового» колеса.
Глава пятая.
«Такие подъезды, должно быть, существуют специально для того, чтобы, напоминать людям о их грехах» -. думал я, усилием воли заполняя лёгкие зловонием, перешагивая лужи блевоты и кучи кошачьих экскрементов.
Квартиру в этом доме Сане выхлопотали родители. Это было последним, что они успели сделать для своего единственного отпрыска, пользуясь своим положением, ибо спустя всего несколько месяцев после этого приказало долго жить и само советское государство, а спустя ещё месяц, и министерство, в котором они работали, прогибаясь под задорным ветром перемен, принялось усиленно сокращать штаты. Попали под сокращение и родители моего друга.
Подойдя к двери Саниной квартиры, я нажал кнопку звонка. Послышалось звонкое, соловьиное пение. Отпустив кнопку, я замер, прислушиваясь к тишине за дверью.
Прошло несколько томительных минут. Я позвонил снова, и снова ответом мне была лишь тишина.
Нажав на кнопку звонка ещё несколько раз, я обречённо смирился с жестокой реальностью. Моего друга дома не было.
«Сидит, должно быть сейчас наш уважаемый Александр у одной из своих многочисленных подружек, - раздражённо думал я, шагая по ступеням, - и потягивает коньячок под её усыпляющий лепет, при этом поглаживая её коленки».
Выйдя из подъезда, я огляделся по сторонам. Во многих окнах уже горел свет. В зарослях росшей под окнами сирени сгущались сумерки.
Оставался, правда ещё один вариант избежать ночлега под открытым небом. Правда вариант сей находился для меня примерно в той же доступности в какой от простого-смертного находятся ковёр-самолёт и шапка-невидимка, и заключался он в том, чтобы попытаться напроситься на ночлег к тёще.
Главным образом трудность моя заключалось в том, что, не смотря на годы мне так и не удалось по-настоящему сблизиться с Ниной Ивановной (так зовут мою тёщу). Она редко гостила у нас, и ещё более редко мы с Леной бывали у неё в Митино. Мать моей супруги относилась к той породе людей, которые благодаря хорошему пищеварению и крепкой нервной системе до преклонного возраста сохраняют довольно презентабельный облик. Когда я видел её в последний раз, она представляла собой высокую суховатую особу, с чертами лица, приглашающими к допущению, что среди предков этой женщины имелись аристократы голубых кровей.
Тут надо бы сказать, что и я со своей стороны особо не стремился преодолеть, несомненно, имевшую между нами, стену холодного отчуждения возникшую между нами ещё на заре нашего общения. Признаться, мне несколько претила та сочащаяся осознанием своего положения в этой жизни, манера, с которой Нина Ивановна предпочитала общаться с окружающими.
Однажды, ещё до свадьбы, я пришёл к Лене в гости. Дверь мне открыла Нина Ивановна.
- Лены нет дома, - сказала она сухим дежурным тоном, выслушав причину моего визита. Однако, когда я уже хотел было развернуться и уйти, она остановила меня.
- Алексей, - сказала она, грозно сверкнув очками. - Мне несколько неловко от того, что мне приходится говорить неприятные вещи такому взрослому мужчине как вы, но судя по вашим манерам ваши родители не слишком утруждали себя вашим воспитанием.
Когда же я, в душе кипя от возмущения, поинтересовался, что она имеет ввиду, Нина Ивановна, с невозмутимым видом сложила руки на груди, и устремив на меня строгий взгляд, пророкотала:
- Вас, молодой человек, здороваться учили?
- Проходите на кухню, Алексей, - сказала она, после того как я, поспешно извинившись, исправил свою оплошность, - Будем чай пить и знакомиться. Должна же я как мать, в конце концов, знать с кем моя дочь проводит время.
И, видимо заметив мою нерешительность, добавила:
- Да не бойтесь вы так, я вас не съем.
Надо сказать, что слово «Вас», она произнесла таким тоном, словно Лену она уже съела.
Так или иначе, близко сойтись с тёщей мне так и не удалось. Когда она приезжала к нам в гости, или же нам случалось бывать у неё, моё с ней общение сводилось к нескольким дежурным фразам, всё же остальное время, она посвящала дочери. Вся информация, которой я располагал относительно её биографии, по большей части, была почерпнута мною из рассказов жены. Из этих рассказов я знал, что, до того, как выйти на пенсию, Нина Ивановна много лет проработала хирургом в одной из больниц Москвы. Знал, что у неё есть брат, на двенадцать лет её старше. Знал я, что зовут её брата Альфред.
Подумав ещё немного, я, всё же, отмёл вариант с тёщей как несостоятельный.
Нет, не поеду я к вам Нина Ивановна. Сидите спокойно в своём Митино и поливайте герань на окне.
Глава шестая.
Спустя примерно час бесцельных блужданий по, стремительно остывающим, улицам микрорайона, я купил на последние деньги в киоске бутылку пива, и зашёл в один из дворов.
Остановившись, я огляделся. Это был самый обычный московский двор, коих великие тысячи. Исчерченный асфальтовыми дорожками, по сторонам от которых росли кусты сирени, похожие на огромные, пушистые гнёзда в которых высиживала своих чёрных птенцов грядущая ночь. Во множестве из земли торчали все возможные качели, турники, и прочие конструкции знакомые мне с детства, но названия которых так и остались для меня загадкой. Напротив одного из подъездов, стоял старый, серый Мерседес.
Я перевёл взгляд. Возле вырезанного из дерева, грустного медведя, с обломленной лапой, была вкопана скамейка. К ней я и направился.
Опустившись на гладкие доски, я ловким движением свернул с горлышка пробку. В следующую секунду я с наслаждением влил в себя добрую половину содержимого бутылки.
Отставив бутылку в сторону, и откинувшись на спинку скамейки, я закинул голову и устремил взгляд в небо, на котором, уже искрилось десятка два звёзд. В моей душе царил покой. Как будто не было вовсе ни ссоры с женой, ни заполненного скитаниями знойного дня, и надвигающейся холодной ночи, ни череды грядущих за этой ночью других ночей и дней, наполненных неопределённостью и тревогами. Был только я, прохладный летний вечер и стоящая рядом со мной на скамейке полупустая бутылка пива.
Не в силах противится охватившему меня блаженству, я закрыл глаза.
Неизвестно сколь долго я провёл бы в подобном положении, если бы, до моего слуха не донесся звук открывающейся двери.
Открыв глаза, я увидел направляющегося в мою сторону широкоплечего, коротко подстриженного мужика, примерно одного со мною возраста, с серьёзным, волевым лицом. Судя по виду, этот человек вполне мог оказаться одним из тех горемык, кого сбило с вершины жизни немилосердным ураганом разразившегося недавно финансового кризиса. Одет мужик был в синие джинсы и чёрный пиджак, под которым виднелась белая сорочка. На ногах его были коричневые мокасины.
Какое-то время в моей душе теплилась надежда, что незнакомец пройдёт мимо, однако устремлённый на меня пристальный взгляд, развеял эту иллюзию.
«Должно быть, - думал я, прощаясь с благостным расположением духа, - какая-то не в меру участливая старушка, увидев во дворе незнакомца, попросила сына прогнать его».
Остановившись напротив моей скамейки, мужик принялся внимательно разглядывать меня, при этом чуть склонив набок крупную голову. Уж не знаю, что в тот момент на меня нашло, внезапно ли проснувшаяся гордость или раздражение, что в мой покой вторглись столь бесцеремонно, но я решил ответить на его взгляд своим. С минуту мы неотрывно смотрели друг на друга.
-Слушай, земляк, - наконец обратился он ко мне, - ты, это, хм.., подраться не хочешь?
-Я вас не понимаю? - ответил я, старательно изобразив искренне удивление.
- Подраться, говорю, не хочешь? - повторил мужик, склонив голову в другую сторону.
Возникла пауза, в течение которой мы продолжали неотрывно разглядывать друг друга.
Первым молчание нарушил мужик:
-Понимаешь, земляк, - произнёс он, виновато улыбнувшись. -Тут такое дело; накануне дружок армейский ко мне из Сибири в гости приезжал. Я его много лет не видел. Всю прошлую ночь с ним службу вспоминали, - при этих словах он звонко щёлкнул себя ногтем по горлу. - Сегодня утром друган уехал, а я вот, - он развёл руки в стороны, - как видишь, остался. Ну так как там на счёт подраться?
-Я драться вообще-то не очень люблю, - ответил я осторожно, изо всех сил стараясь придать лицу равнодушное выражение,
-Ну если драться не хочешь, - он добродушно улыбнулся, - так давай, землячок, хотя бы напьёмся. Выпить то со мной я надеюсь ты не откажешься? - и он так выразительно подмигнул мне, что у меня не осталось сомнений относительно того, что мой лимит отказов исчерпан полностью.
Немного поколебавшись, я согласился.
- Василий, - он протянул мне огромную ладонь, вложив в которую свою, я, внезапно, ощутил себя маленьким и беззащитным.
- Алексей.
- Приятно познакомится, Алексей.
Вынув из внутреннего кармана пиджака маленькую, металлическую фляжку, обтянутую крокодиловой кожей, он, хотел было скрутить крышку, но что-то его остановило. Поднеся фляжку к уху, он потряс её, прислушиваясь к происходящему в стальных недрах. Фляжка оказалась пустой. Я облегчённо вздохнул.
- Не боись, землячок, - улыбнулся Василий, убирая фляжку в карман, - Праздник состоится в любом случае и в любую погоду. Идём в кабак. Я угощаю.
По дороге Василий рассказал мне о себе. Из его рассказа я узнал, что он работал дальнобойщиком и совсем недавно вернулся из рейса. Когда настала моя очередь исповеди, и я поведал ему о том, как оказался на той скамейке, Василий сочувственно похлопал меня по плечу.
Глава седьмая.
Заведение, в которое меня привёл мой новый знакомый, называлось «Трактир». Располагалось оно в полуподвальном помещении старого, многоэтажного дома.
Глядя на неоновую вывеску, у меня невольно проскочила мысль, что пригласи меня Василий в трактир он вполне мог бы называться «Кабак».
Судя по всему, это был один из тех злачных вертепов, что на протяжении долгих лет будучи мёртвыми, могут вполне сносно проявлять все признаки жизни, вроде электрика из знаменитого анекдота, который, упав с крыши, полагал, что нет повода для беспокойства, когда пролетал мимо шестого этажа.
Пройдя мимо двух огромных кавказцев, которые, прервав свою гортанную беседу, устремили на нас недобрые взгляды, мы спустились по бетонным ступеням, и открыв негостеприимно тугую дверь, вошли внутрь. Миновав пустующий гардероб, левый угол которого занимал огромный сейф с двуглавым орлом на дверце, а правый, старинные напольные часы, мы вошли в небольшой зал.
Неизвестно откуда льющаяся нежная, восточная мелодия и таинственный полумрак, создавали в помещении вполне уютную атмосферу. Возникшая словно бы из неоткуда белокурая, миловидная официантка, выслушав моего спутника, пригласила нас следовать за собой.
Огибая столик за столиком, мы проследовали, за ней в противоположный конец зала.
Когда мы уселись за свободный столик, Василий принялся перечислять заказы, которые, официантка предупредительно склонившись, тут-же записывала в крошечный блокнотик таившейся у неё доселе в крошечном кармашке на груди. Я огляделся по сторонам. Изредка то тут, то там огоньки сигарет вырисовывали в полумраке витиеватые петли. Через два столика от нашего стоял полукруглый, накрытый белой скатертью стол, обилием расставленных на нём тарелок с зеленью и фруктами напоминающий макет тропического острова. Сидящие за столом граждане восточной наружности о чём-то громко беседуя, энергично размахивали руками. Судя по интонациям и голосам, переходящим временами на визжащий фальцет, я было заключил, что ещё немного и грянет буря, однако внезапно раздался взрыв громкого смеха.
За столиком, что стоял за спиной у Василия. сидел высокий, красивый молодой человек, с бледным лицом, которому царящий в зале полумрак придавал сходство с благородным вампиром, которых мне случалось видеть в дешёвых западных «ужастиках». Напротив «вампира», сидела облачённая в строгий деловой костюм, полноватая особа, весьма преклонных лет, явно несколько переусердствовавшая с косметикой. Судя по взгляду, который дама не сводила с молодого человека, трудно было удержаться от того, чтобы не прийти к определённым выводам о характере отношений этих двоих.
Переведя взгляд на Василия, я нашёл его сильно побледневшим.
- Да всё нормально, - ответил он, когда я справился о его самочувствии. Посидев с минуту, он поднялся со стула и сделав рукой жест, который я истолковал как: «Ты же понимаешь», устремился к выходу, при этом прикрыв ладонью рот, словно опасаясь, что бы оттуда не выскочило неловкое слово.
Пока Василий отсутствовал, принесли заказ. Глядя на то, как, не спеша, официантка расставляет на столе тарелки с зеленью, шашлыком, аджикой, я вдруг почувствовал, до чего я голоден.
Вскоре вернулся Василий. Сняв пиджак, он повесил его на спинку стула. Затем, усевшись, он взял со стола бутылку «Оджалеши», и, вытащив пробку, уже хотел было наполнить мой бокал, но я не позволил ему сделать этого, накрыв бокал ладонью.
-Ну как знаешь земляк, - сказал он, равнодушно пожав плечами. -А я с твоего позволения выпью. Жуть как люблю это вино. Осушив залпом бокал, он поставил его на стол. Затем, взяв вилку, он ловко подцепил крупный кусок шашлыка, и обмакнув его в аджику, отправил в рот. Не в силах более сдерживать себя, я последовал его примеру.
Пока я с наслаждением пережёвывал горячее мясо, изредка делая незаметный вдох дабы притупить жгучесть великолепной аджики, Василий вновь наполнил свой бокал.
- Итак, землячок, - сказал он, устремив на меня немигающий взгляд. -Если я тебя правильно понял, твоя жена выкинула тебя как ненужную тряпку из дому? Как бывший гвардеец, должен заметить, что это не делает тебе чести.
- Благоволите дорогой граф изъясняться менее туманно, - сказал я, даже не пытаясь скрыть сарказм в голосе. - Расскажите, что привело вас к подобным выводам.
- Ты только не обижайся, Лёха, - сказал Василий, отправляя в рот веточку кинзы - но настоящий мужик никогда не позволит своей бабе, вышвырнуть себя из дому.
Словосочетание “настоящий мужик” он произнёс таким тоном, что не оставалось сомнений, кого именно он имеет ввиду.
Если бы эти слова не застали меня за наполнением моего бокала минеральной водой, я бы, наверное, вспылил. В самом деле. Какого чёрта? Каким бы вкусным не был шашлык, я не собирался выслушивать подобные вещи от малознакомого человека.
- Хочешь, Лёха, тачку отхватить, за здорово живёшь? - внезапно сменил Василий тему.
Я поднял на него удивлённый взгляд:
- Какую ещё тачку?
- Мой “Мерсик”. Я его пригнал лет пятнадцать назад из Германии. Продавать его поздновато. Много не выручишь. Старьё-старьём. Отправить на металлолом, жалко. Как-никак всю Россию вдоль и попрёк на нём изъездил. А тачка - просто огонь. Нигде не подведёт. Ну так что? Хочешь?
- Хочу, - ответил я, ожидая в следующую секунду услышать чего-нибудь вроде, «А больше ты ничего не хочешь».
- Ну не совсем даром, - Василий широко и добродушно улыбнулся, - Услуга за услугу. Согласен?
Я снова насторожился:
- Смотря какая услуга от меня потребуется.
-Да не боись ты, Лёха. - осклабился Василий, и перегнувшись он хлопнул меня по плечу. - С моста прыгнуть не попрошу. Давай на руках поборемся. Годится?
С этими словами он сунул руку в боковой карман пиджака и вынув, положил на стол брелок в форме подмигивающего клоуна, в синей куртке и красных штанишках. Расставив в разные стороны ножки в бутафорских башмаках, клоун сжимал обеими руками над головой кольцо с ключами.
- Ну что, Лёха, дерзай, - бросил Василий, и закатывая рукава сорочки. Затем, азартно подмигнув мне, он поставил руку на стол
- Одолеешь ты меня - тачка твоя. А если победа останется за мной, ключики отправляются назад, в карман, а ты, хм… Ну скажем. Хм… выпиваешь полный стакан водки. Согласен?
Я согласился.
Должен признаться, что в тот момент, когда я давал согласие, мною двигала не столько возможность обзавестись собственным автомобилем (в неё я, откровенно говоря, по-прежнему не верил), сколько желание поставить на место «доблестного гвардейца» взявшегося меня научить жизни.
Думаю, нет нужды утомлять тебя читатель всеми подробностями нашего поединка, скажу лишь, что победа осталась за мной.
- Ты, когда сидел на скамейке во дворе серый «Мерс» видел?- спросил Василий, опуская рукава сорочки.
- Видел, - ответил я, наполняя стакан минералкой.
- Теперь он твой, - произнёс Василий. Затем взяв со стола бутылку и наполняя доверху свой бокал.
- Поздравляю. Доверенность найдёшь в отделении для перчаток. Имя и дату впишешь сам. Права-то есть?
- Есть.
- Надеюсь успел прихватить из дому?
Я кивнул.
Несколько минут мы просидели в молчании.
- Слушай, Лёха, ты веришь в загробную жизнь? – вернул меня в реальность голос Василия.
Несколько обескураженный тем, какой оборот приняла беседа, я пожал плечами.
-Ну ты веришь, что существуют рай, куда попадут все хорошие люди после смерти и ад, куда попадут все плохие?
- Честно говоря не очень, - ответил я, при этом на всякий случай пожав плечами.
- Я к чему спрашиваю, - усмехнулся Василий. -Я тут по телеку недавно интервью одного индуса видел. Неглупый, должен заметить, старикан. Знаешь Лёха, как он ответил, когда ведущий спросил у него, существуют ли, по его мнению, ад и рай, и если существуют, то где они находятся?
- И как же?
- Он сказал, - Василий воздел над головой указательный палец - что рай, это то место, где мы находимся в данный момент, а в ад ведёт любая местная дорога. Каково, а, Лёха?! Здорово сказал?
- Да, - охотно согласился я - сказано неплохо.
Мы просидели ещё часа два. Когда тарелки и бутылки опустели, изрядно захмелевший Василий, грузно поднимаясь из-за стола сказал:
- Значит так, Лёха, мой «Мерсик» переходит в твоё полное распоряжение. Бензин в баке есть. Правда сколько его я не помню. Но то, что есть, это точно. Доверенность, хм..., впрочем, хм… об этом мы уже говорили. А сейчас, друг мой прояви милосердие к поверженному тобой сопернику, и вызови мне такси. Мне сегодня надо успеть одну мою боевую подругу навестить, - он улыбнулся и заговорщицки мне подмигнул. - Не всё же с сослуживцами ночи проводить. Надо и сослуживиц изредка навещать. Эй! Красавица! Счёт, пожалуйста.
Глава восьмая.
Во дворе, куда я вернулся, усадив Василия в такси, по-прежнему не было ни души. Какое-то время, я издали разглядывал свой трофей, не решаясь приблизиться к нему. Затем, набравшись смелости, я подошёл к машине, и осторожно провёл ладонью по прохладной, полированной поверхности капота.
Всё ещё не до конца веря своей удаче, я вынул из кармана ключи, выбрал нужный, и сунул в замок.
Надо сказать, что ощущать себя за рулём собственного автомобиля, после длительного перерыва, было как-то непривычно.
Когда волнение улеглось, я открыл отделение для перчаток. По верх кипы каких-то бумаг лежал свёрнутый вчетверо листок бумаги. Это и была доверенность, выданная Гариповым Василием Ивановичем. В бардачке же нашлась и шариковая ручка, с помощью которой я незамедлительно узаконил моё пребывание в салоне.
Прежде всего я решил сменить место своей дислокации.
Я бросил взгляд на датчик уровня топлива. Бак был почти полон. Встроенные в приборную панель часы показывали без четверти одиннадцать. Я попробовал было включить радио, но оно не работало. Однако это обстоятельство не испортило мне настроения. Да и вообще, вряд ли что-либо в тот миг способно было испортить мне настроение.
Глава девятая.
Представь себе, дорогой читатель, что проснувшись однажды, ты, обнаруживаешь себя хм… ну скажем герцогом, владельцем собственного огромного замка, из окна которого видны принадлежащие тебе неоглядные просторы, полные радостей и приключений. Представил? Тогда ты можешь понять, что чувствовал я в тот миг, когда, утопая в удобном кожаном сиденье, взирал на проплывающие за окном моего мерседеса, залитые вечерними огнями улицы столицы.
Вскоре, покинув пределы МКАДа я устремился на восток, мимо залитых серебристым лунным светом, полей, отдыхающих от дневного зноя. Временами, искрящимися во тьме ожерельями, в дали мелькали ветхие деревушки или одинокие домики, подмигивали глазами горящих окон.
Машина великолепно слушалась руля. Легчайший прохладный ветерок, проникавший через приоткрытое боковое стекло, приятно освежал лицо. Этот ли ветерок, или ни с чем не сравнимое ощущение скорости, знакомое каждому автомобилисту, зародили в моей душе страстное желание прокатится от души. В тот миг я, взрослый, сорокапятилетний мужик, казался самому себе свободным искателем приключений. Самых настоящих, с опасностями, и трудностями. Не в силах более сдерживать себя, я, отдавшись во власть этому упоительному ощущению, ещё сильнее нажал на педаль газа.
Глава десятая.
До реки, которую я увидел ещё издали, дорога пролегала по залитому лунным светом полю. По обе стороны от дороги росли высокие деревья. Тени, отбрасываемые их ветвями, ложась на асфальтовое покрытие ломанным узором, рождали в моей душе ощущение, что подомною не асфальт, а дивная, желтая брусчатка.
Въехав на мост, доски которого, издали под колёсами моего автомобиля громкий и протяжный скрип, в котором какой -нибудь поэтичной натуре, несомненно, послышались и досада, и удивление, я остановился и заглушил двигатель.
Покинув салон, я подошёл к перилам и устремил взгляд в даль туда куда искрясь в лунном свете она катила свои чёрные воды, вдоль опушённых ивняком берегов, река. Постояв немного, я вернулся за руль и завёл двигатель.
Спустя минут двадцать, вдали показался контур какого-то высокого строения. По мере того, как я приближался, строение всё более и более проступало из мрака, пока, наконец не приняло своё истинное обличие, превратившись в полуразваленную колокольню. Неподалёку, на возвышенности, подобно семейке грибов стояли, тесно прижавшись друг к другу с десяток полусгнивших, бревенчатых изб.
Отъехав от колокольни на пару сотен метров, я остановился. Здесь дорога раздваивалась. Один её конец, изогнувшись, убегал на юг, другой продолжал свой путь на восток по залитым лунным светом полям.
Подумав немного, я, съехал на обочину, и заглушив двигатель, вылез из салона.
Несколько минут я прохаживался возле автомобиля, разминая изрядно затёкшие члены. Я был совсем один среди неоглядных пространств.
Затем я опустился на траву и задумался. Я думал о том городе, который остался за моей спиной. Есть ли в том городе место для меня? Это был очень хороший вопрос. Очень хороший.
Чисто гипотетически у меня, конечно, оставалась возможность вернувшись назад, в Москву попытаться наладить жизнь. Устроится на нормальную работу, попытаться помириться с женой, а если это не удастся, то найти женщину с квартирой и переехать жить к ней. Но как ты думаешь дорогой читатель, много ли найдётся женщин, которые будут рады разделить свою судьбу с сорокапятилетним бомжем? Вот и я, сидя на траве, у обочины ночной дороги, думал также.
Было свежо и тихо. Воздух был напоен пряными ароматами цветов и трав. Я огляделся по сторонам. Вокруг, насколько хватало глаз, простёрлась бескрайняя, залитая лунным светом равнина. Изредка, из темноты доносились таинственные шорохи. Пару раз, хлеща крыльями мрак, мимо проносились летучие мыши.
Подняв глаза к небу, я пробежался взглядом про протянувшейся до самого горизонта, цепочке, подсвеченных луной, облаков, между которыми, подобно осыпавшимся блёсткам, мерцали крупные, яркие звёзды.
«Один, на берегу Вселенной», - пронеслось у меня в голове. «Откуда это? подумал я, ухватившись за эту строчку. -Ах да, это же из когда-то столь любимого мною Джона Китса. Медленно и терпеливо, слово за словом, строчка за строчкой я выпросил у памяти всё стихотворение:
«Когда страшусь, что смерть прервёт мой труд
И выроню перо я поневоле
И в житницы томов не соберу
Зерно, жнецом рассыпанное в поле.
Когда я вижу ночи звёздный лик
И оттого в молчанье немею
Что символов огромных не постиг
И никогда постигнуть не сумею
И чувствую, что, созданный на час,
Расстанусь я с тобою незабвенной,
Что власть любви уже не свяжет нас
Тогда один на берегу вселенной
Стою, стою и думаю, и вновь
В ничто уходят слава и любовь.
Возможно, всему виной были те усилия, благодаря которым мне удалось извлечь из недр моей памяти некогда столь любимые строки, но внезапно мною овладело странное чувство: Мне казалось в тот миг, что я нахожусь в шаге от невидимой, но неизменно сущей границы, перешагнув которую я окажусь там, откуда никогда не смогу вернуться прежним. Странное, должен сказать, это было ощущение. Я было попробовал отделаться от этого странного ощущения, решив, что, должно быть, таким способом, мой истомившийся переживаниями за минувший день мозг, намекает мне на то, что пора бы и отдохнуть не много, однако ощущение осталось.
Посидев ещё какое-то время, я поднялся на ноги, отряхнулся и вернувшись за руль, повернул ключ зажигания.
Вскоре под тихое урчание двигателя я вновь уносился на восток.
Свежий ночной ветерок, врываясь в салон сквозь боковое окно, освежал лицо и сгонял сонливость.
Внезапно автомобиль сильно тряхнуло.
Съехав на обочину, заглушил двигатель и с минуту просидел неподвижно, дожидаясь пока мои мысли и чувства придут в порядок.
Заключив, что, вероятнее всего, причиной случившейся оказии стал попавший под колесо крупный булыжник, который теперь преспокойно лежит себе где-нибудь в траве у обочины, я переключил мысли на машину.
Желая узнать, цела ли подвеска, я потратил не мало времени, на поиски фонаря. Наконец мои поиски увенчались успехом. На самом дне отделения для перчаток, мне удалось найти маленький карманный фонарик.
В поисках домкрата инструментов, я осмотрел багажник. Мне повезло. Кроме набора инструментов, отличного домкрата и ножного насоса причудливой формы, я нашёл маленький топорик советских времён, тех-же времён складной нож, и большую, походную флягу, которую тут-же переложил на соседнее с водительским сидение.
И хотя для фонаря осмотр подвески оказался Лебединой песней, он, слава богу, не выявил никаких повреждений. Можно было смело отправляться в путь.
Усевшись за руль, я осмотрел приборную панель. Все приборы работали исправно, за исключением часов, они вышли из строя.
Пребывая в некотором раздражении, я завёл двигатель.
Дорога, бежала в даль среди, бескрайних, залитых лунным светом, полей.
Вскоре в дали что-то блеснуло в лунном свете. Это была река. Она была гораздо шире той, что я оставил за спиной.
Перекинутый через реку мост, в лунном свете, выглядел так, что я совершенно не удивился бы если бы один его конец упирался в огромные дубовые, закованные в железо ворота, по обе стороны от которых высились зубчатые стены, за которыми, угловатым утёсом поднималась в звёздное небо громада средневекового замка со множеством башен, увенчанных конусообразными крышами. Однако в реальности на противоположном берегу виднелись плохо различимые во мраке, строения. «Должно быть, -подумалось мне, - какой-нибудь полуживой городок, из тех, коим не нашлось места в будущем».
Когда до моста оставалось не больше десяти метров, я остановил автомобиль, но двигатель глушить не стал. Затем, включив в салоне свет, я достал из отделения для перчаток дорожный атлас, и раскрыв его на нужной странице попытался, следуя за указательным пальцем проследить свой путь из самой Москвы. Однако сколько я не искал, мне так и не удалось найти и деревню, возле которой должна была бы быть встреченная мной развилка. Я говорю «должна была бы быть» поскольку никакой развилки в том месте также не было, а дорога преспокойно сворачивала на юг. Это было странно. Выходило, что в данный момент я стоял на дороге, которой нет.
Я посмотрел год издания атласа, я почувствовал некоторое облегчение. Атлас был издан в девяносто первом году. Впрочем, облегчение это, продлилось совсем не долго. Однако если возраст моего атласа предлагал какое-никакое объяснение существования этой дороги и этого моста и даже города на другом берегу, (в конце концов, при достаточном финансировании и не полном разворовывании эта задача представлялась мне вполне реализуемой), то как быть с рекой, чьи воды, прямо передо мной искрились в лунном свете? О ней мой атлас тоже ничего не говорил. Что происходит? Где я? Куда я попал?
«Ладно, - подумал я, закрывая атлас и, убирая его в бардачок. - В городе всё и выясню».
Глава одиннадцатая.
Версия с новостроем умерла едва я, миновав городскую черту, скользнул взглядом по первым строениям, протянувшимися двумя шеренгами вдоль улицы. Только долгие десятилетия могли превратить их в то унылое убожество, которое не в силах была прикрыть даже ночная тьма. Один их вид вызывал в моей душе жалость к тем, кто обрёл приют в их стенах. Ни в одном из окон не горел свет. Впрочем, если последнее обстоятельство могло объясняться поздним часом, но как было объяснить, полное отсутствие транспорта на улицах? Кроме того, ни смотря на то, что я ехал уже минут пятнадцать, мне не встретился ни одной живой души, зато меня неотступно преследовала толпа демонов. Стоило свету моих фар встретить на своём пути препятствие в виде раскаявшегося фонарного столба, или изуродованного ветрами и временем дерева, как в ту же секунду, разлившаяся по земле тень, порождала очередное чудовище, которое пополняло собой ужасный, неистовый сонм. Силясь отогнать от себя нахлынувшее наваждение, я раз за разом, повторял про себя, что всё это не более чем мои детские страхи, разбуженные мраком, накопленной усталостью и этими странным местом, похожим на скопление мрачных декораций, подготовленных для съёмок какого-то чудовищно умного и тяжёлого фильма.
Внезапно, скользнув по стенам какого-то унылого ветхого строения с покатой крышей, свет растворился во мраке.
Остановившись, я заглушил двигатель, выключил фары (отчего то у меня в душе было ощущение, что их свет обнаружит моё присутствие для кого-то очень не доброго), и вылез наружу. Аккуратно закрыв дверь, я огляделся по сторонам. По обе стороны от дороги простирались густые заросли приземистых кустов, из которых, то тут то там возвышались уродливо изогнувшиеся стволы деревьев.
По всему выходило, что я, сам того не ведая, пересёк весь город и теперь находился у самой его окраины. Я заключил это исходя из того, как вольготно чувствовал себя в этом месте ветер. Холодный и резкий, он налетал невесть откуда, неся с собой сырость и клочья тумана. При каждом новом порыве деревья и кусты, подобно заходились в сомнамбулическом, мерном покачивании.
Из далека донёсся пронзительный крик какой-то птицы.
Это мрачное место наполняло мою душу тревогой. Что-то во мне кричало, что здесь не стоит останавливаться на долго.
Поёживаясь от холода, я вернулся за руль и завёл мотор.
Трудно передать словами, то чувство облегчения, когда последний дом остался позади, а вместе с ним и брусчатка, и свет моих фар растёкся по асфальту
Глава двенадцатая.
Ещё примерно полчаса дорога бежала среди полей, а затем за окном потянулись густые заросли бузины и орешника.
Когда заросли остались за спиной, я съехал на обочину, заглушил двигатель, и откинувшись на спинку сидения, почти сразу заснул.
Когда я проснулся солнце стояло уже высоко. В салоне было душно. Страшно хотелось пить. Желая узнать, который час, я было взглянул на часы, но в следующую секунду вспомнил, что они уже несколько часов как не работают.
Покинув салон, я при помощи нехитрых упражнений несколько минут возвращал гибкость суставам. Затем прихватив флягу, я отправился на поиски воды.
Всякий раз набредая на россыпь земляники, я, опускался на корточки, и положив на землю флягу, принимался собирать ягоды борясь с желанием отправить в рот, каждый вновь сорванный красный ароматный шарик. Лишь набрав полную горсть, я, не обращая внимание на жажду, закрыв глаза набил рот сладостью, детством, летом, радостью, жизнью. Затем я двинулся дальше. То тут то там вспыхивали яркие искры кипрея.
Вскоре мои поиски увенчались успехом. Обогнув невысокий, поросший малиной, холм, я вышел на берег небольшого ручья с чистой водой. Какое-то время я любовался чудным узором, созданным на галечном дне солнечными лучами. Казалось, что там, в толще воды, колышется призрак, древней рыбы.
Присев на корточки, я положил на землю флягу и зачерпнув ладонями прохладную, чистую воду, с наслаждением умылся. Затем я утолил жажду, и наполнил флягу.
Вернувшись к автомобилю, я ещё минуты две простоял, слушая пение птиц, а затем сел за руль, и подмигнув клоуну, повернул ключ зажигания.
Вскоре я уже вновь мчался вперёд. По сторонам от дороги, насколько хватало глаз, простёрлись обожжённые солнцем поля. Изредка на горизонте, возникали, тёмные силуэты каких-то строений. Они качались в волнах горячего воздуха подобно пустынным миражам, пока не пропадали из виду.
Ближе к вечеру на горизонте оказалась длинная гряда скал. Они торчали из земли словно гигантские зубы зарытого в землю в незапамятные времена животного. Подчиняясь причудам света и тени, скалы меняли оттенки от бурого, до нежно фиолетового с тёмно-синими рванными мазками расщелин.
Когда скалы остались позади, за окном вновь распростёрлись бескрайние поля.
Внезапно вдали, на самом горизонте, показалось тёмное пятно. По мере моего приближения пятно всё более увеличивалось. Вскоре я без труда мог распознать в длинной зубчатой полоске высокий частокол, над которым поднимались, точно семейка молоденьких опят, бревенчатые строения, увенчанные маковками.
«Ну наконец-то, - подумал я, решив, что передо мной одно из разбросанных по просторам моего отечества чудес деревянного зодчества.
Разглядывая возвышающиеся над частоколом строения над многими из которых, не смотря на жару струился дымок (впрочем, мне приходилось как-то слышать о том, что многие селяне часто топят дома даже летом, дабы избежать губительной для дерева сырости) я чуть было не проскочил мимо отходящего от дороги просёлка, который, жёлтым ручейком извиваясь по траве устремлялся в направлении города.
Едва свернув на просёлок, я не проехал и сотни метров. Как вынужден был остановится, ибо путь мне преградил высокий, светловолосый парень. Широко улыбаясь, он стоял, посреди дороги уперев руки в бока и широко расставив ноги. Его красивое, скуластое лицо вероятно хорошо бы смотрелось на каком-нибудь агитационном плакате в купе с лозунгом «Вставайте люди русские. Доколе…», или, на худой конец, на обёртке конфет «Былина».
Светло-русый чуб, больше походивший на оселедец, свешивался на высокий, не испорченный глубокими морщинами, лоб. Под лихо вздёрнутым, крохотным носиком, серебрился едва пробившийся лёгкий пушок. Бычья шея и покатые, литые плечи, бугрящиеся под одеждой мускулы, говорили о не дюжей силе. Огромные, широко расставленные, голубые, как небо, глаза, взирали на мой автомобиль с неподдельным интересом.
Несмотря на царящий зной, одет парень был в свитер крупной вязки, из-под которого торчали полы белой рубахи, и широкие, и синие шаровары, заправленные в красные кожаные сапожки с загнутыми в верх носками.
С запястья правой руки гиганта на шнурке свисала довольно увесистая деревянная дубинка, формой напоминающая свиной окорок. Ну вот скажи читатель, что бы подумал ты окажись на моём месте? Вот и я тоже решил, что передо мной в лучшем случае душевно больной, сбежавший из местной клиники, либо же один из тех молодых остолопов, что, перечитав ставшей в последнее время модной псевдо-исторической литературы, мечтают, повернув оглобли телеги истории, попрощавшись с мрачным настоящим, отправится в уютное светлое кондово-домотканое прошлое.
«Хоть детство, Лёшик, давно закончилось, - думал я, вылезая из машины, - жизнь продолжает нас с тобой удивлять и радовать».
Примерно с минуту мы молча смотрели друг другу в глаза. Внезапно вышедшее из-за облака солнце, метнуло на землю очередной сноп своих лучей. Едва солнечный свет упал на парня, произошло немыслимое: он воссиял как ангел небесный в дарованной ему силе и славе. Сияние было настолько ярким, что я машинально прикрыл глаза руками. Признаюсь, дорогой читатель, что в тот миг я не на шутку испугался за свой разум. В конце концов за моей спиной за последние несколько часов осталось уже не мало чтобы заключить, что безумие занесло надо мной свою костлявую длань.
«Смогу ли я отныне доверять своим глазам?» Едва я это подумал, солнце снова скрылось за очередным облаком. Каково же было моё изумление, когда, присмотревшись я понял, что то, что я принял за свитер крупной вязки было ничем иным как начищенной до блеска, кольчугой. Самой настоящей кольчугой.
Пока я разглядывал парня, он говорил. Его речь, состоящая на добрую треть из слов, давно вышедших из употребления, всяких там: «Опричь», «Паки» да «Яко», звучала напевно и вместе с тем торжественно. Я попытался уловить на его лице незнакомца хоть тень улыбки, но тщетно. Он был абсолютно серьёзен.
Внезапно прервав свой причудливый монолог, он устремил на меня свои небесно-голубые глаза. Несколько минут мы простояли молча глядя друг на друга.
Первым молчание нарушил незнакомец:
- Как звать тебя, путник? - произнёс он, торжественным тоном. Это была первая фраза, смысл которой был целиком постигнут моим сознанием.
- Алексеем родители нарекли, - ответил, я в тон его буффонаде, при этом на всякий случай широко улыбнувшись.
- Алексеем говоришь, - задумчиво произнёс он, - А чей ты сын? К какому сословию причислен?
-Отца Иваном звали, - ответил я в последний миг удержав себя от того, чтобы, приложив руку к груди, низко поклониться. Вместо этого я добавил: -Из инженеров мы.
-Из инженеров говоришь? - протянул загадочно парень. Вновь повисла длинная пауза, во время которой, парень продолжал пристальным взглядом шарить по мне, словно незадолго до нашей встречи, он видел моё лицо на стене под надписью: «Разыскивается».
Внезапно остановившись на уровне моей груди, взгляд незнакомца замер. В следующий миг, его белесые брови, словно две тонкие гусеницы, медленно устремились к переносице. Почуяв неладное, я решил действовать на опережение.
- Ну вот что, уважаемый, - сказал я, придав своему голосу официальный тон, - Мне думается, что пошутили мы с вами достаточно. Или вы сейчас-же объясните мне что здесь происходит, или я позвоню куда следует.
- Ну что же, позвони соколик, позвони, - ласково прожурчал великан. С хрустом задрав полы кольчуги, он снял с пояса маленький, бронзовый колокольчик с длинной ручкой, вроде тех, какими прежде господа вызывали прислугу.
-Звони! - сказал он, протянув мне колокольчик.
Я стоял в замешательстве, не зная, как реагировать на происходящее.
- Да не робей ты, аки смерд зловонный пред ликом яростным. - пробасил великан. - Бери и звони. Глядишь и услышит кто.
С этими словами он несколько раз тряхнул колокольчиком. Над измученными зноем травами и полевыми цветами, поплыл нежный, космически-чистый звон.
- Нет, спасибо, - сказал я как можно более добродушно, и прикрыв рот ладонью, тихо добавил: -Наверняка мой абонент здесь недоступен.
Великан пожал плечами, дескать:
«Как хочешь. Была бы честь предложена».
Вновь захрустела под сильными пальцами кольчуга и спустя мгновение, колокольчик вернулся на прежнее место. Оправив полы кольчуги, парень постоял не подвижно несколько секунд обхватив рукой массивный подбородок и глядя себе под ноги. Затем, наклонившись, он вынул из-за голенища сапога и протянул мне какой-то странный предмет, с виду напоминающий короткую деревянную палку. Взяв в руки предмет, я осмотрел его со всех сторон. Это был скрученный в трубочку кусок старой бересты. Я поднял удивлённый взгляд на незнакомца. Тот осматривал мой мерседес. Уловив мой взгляд, он кивком указал на свиток.
Поняв, что от меня требуется, я не без усилий развернув свиток, обнаружил, что вся внутренняя сторона его покрыта какими-то странными письменами.
С трудом пробираясь сквозь, непостижимо витиеватую, вязь, изобилующую «ятями» и рецитными титлами, я прочёл следующее: «Явивший грамоту сию, что начертана была дланью властной воеводы городища Можня Путяты свет Безнамёкова, есть Яроблуд - сын Любавкин, зачатый в день Перунов, по договору честному аккурат пред гуляниями. Всякому ведущему род свой от сословия подлого надлежит почитать мужа сего за урядника и пребывать пред ним в смущении великом, и в пояс кланяться, и ломать шапку, (коли имеется оная). Холопу глупому али смерду зловонному паче чаяния вид же при том должно иметь лихой и придурковатый, дабы не смущать сего мужа многомудрого и многомощного, облечённого властью и силою многими. Грамоту сию начертали мы, пребывая в трезвости и сытости, на второй день от начала месяца Сеченя». В правом нижнем углу мелким убористым почерком было написано: «Судья наимудрейший и воин наипервейший воевода городища Можня, Путята свет Безнамёков».
Пытаясь осмыслить только что прочитанное, я осторожно, дабы не сломать, в первый раз в своей жизни скрутил в трубочку милицейское удостоверение, (а чем же по-твоему, дорогой читатель, являлась эта берестяная грамота?) и протянул сей странный документ странному человеку со странным именем - Яроблуд, занимающему странную должность - Урядник.
Взяв грамоту, он небрежным движением сунул её за голенище. Затем, приблизившись к моему автомобилю, он пару раз ударил дубинкой по капоту, после, отступив на шаг и внимательно осмотрев результат своих усилий, он одобрительно изрёк:
- Ладно сработан кузовок. Добротно.
- Не жалуюсь, - ответил я в душе умаляя небо чтобы моему странному знакомому внезапно не взбрело в голову проверить ладно ли сработано лобовое стекло, или скажем, фары.
Помолчав с минуту, великан резко повернулся ко мне, и чуть склонив набок голову, спросил:
- Кем, мил человек, пожалован тебе сей кузовок?
- Да так, - уклончиво ответил я, - знакомый один подарил.
Наверное, я не сильно погрешу против истины, если замечу, что к зрелому возрасту любой нормальный, здоровый, образованный человек (к каковым, к слову, относил себя и я) подходит с твёрдым убеждением, что исходы многих жизненных ситуаций предрешены. Что сколько ни подкидывай камень вверх он с неизбежностью упадёт на землю, и если ты садишь картошку, глупо ждать, что вырастет морковка. Исходя из всего выше сказанного, скажи, дорогой читатель, разве не вправе был я, житель огромного мегаполиса, родившийся во второй половине двадцатого века, ожидать, что в конце концов весь этот фарс, увенчается громким смехом и похлопыванием меня по плечу, дескать: «Ну ладно. Пошутили и хватит». Однако ничего подобного не последовало. Напротив. Лицо моего нового знакомого стало настороженным.
- Сдаётся мне, - произнёс он, прищурив левый глаз - не простой ты гость, коли тебе такие (он кивком указал на мерседес) дары преподносят.
Я пожал плечами.
- Сведу как я тебя к воеводе нашему, - хлопнул в ладоши великан. - Сам я такие дела решать неспроможен. Не по чину мне сие.
На всём протяжении пути мне приходилось объезжать рытвины и колдобины. Изредка, когда мне случалось на какой-нибудь камень или, вдавленное некогда в землю, полено, салон наполнялся тонким мелодичным звоном. Первое время я не мог понять, где находится источник этого звона, пока в конце концов не вспомнил про колокольчик на поясе моего попутчика.
Не лучше в плане дорожного покрытия обстояли дела и в самом городе. Собственно говоря, никакого покрытия не было вовсе. Лишь к самым богатым теремам (именно так назывались подобные строения, когда я видел их на страницах детских брошюр), были проложены дощатые настилы.
Глядя на украшенные резными коньками крыши поднимающих теремов и домов, на все эти причелины, коньки, подзоры, ставни и наличники, я мысленно представлял себе обретающихся за бревенчатыми стенами пожилых пышнотелых билетёрш, вяжущих очередные носки для давно повзрослевших внуков, облачённых в старо-русские наряды женщин-экскурсоводов старательно прячущих за серьёзным видом усталость, от отсутствия личной жизни и финансирования, тщедушных техничек, тайно влюблённых в Сталина, но вынужденных довольствоваться полу спившимися реставраторами. Однако судя по той картине, что раскинулась за окнами моего автомобиля, город Можня был самым настоящим жилым населённым пунктом. По выложенным досками тротуаром, сновали люди. Завидев мой автомобиль, они останавливались и провожали нас долгими внимательными взглядами. Лица большинства из встретившихся нам по дороге людей обоего пола хранили хмурое выражение. Женщины прятали волосы под косынками. Неухоженные сальные космы большинства мужчин ниспадали космами на плечи и покатые лбы. Лишь у некоторых (в основном это были юноши или очень молодые мужчины) волосы были собраны на затылке в пучок.
В одежде тоже просматривалось унылое однообразие. Мужчины большей частью были одеты в длинные белые рубахи на выпуск, подхваченные в поясе витыми шнурками, и синие, широкие штаны. Несколько раз выглянув из-под красных плащей в свете солнца блеснули кольчуги.
На женщинах были белые сорочки и яркие сарафаны. Длинные волосы были собраны в тяжёлые, похожие на исполинских размеров спелые колосья, косы. Головы многих украшали высокие расшитые бисером кокошники. В плане обуви разнообразия было ещё меньше: лишь на двух встречных я увидел такие же сапоги, как и на моём попутчике, большая же часть встречных была либо обута в самые настоящие лапти, либо же вовсе не имела обуви.
У дверей многих домов, на табуретках сидели согбенные старики и ветхие старухи. Завидев нас, они начинали энергично двигать беззубыми челюстями, словно пережёвывая остатки отпущенного им времени.
На растянутых между берёзами верёвках сушилось бельё. Взволнованные куры возмущённо отгоняли от своих владений юрких воробьёв. На небольшом пространстве между сложенными из потемневших от времени, покрытых длинными косыми трещинами брёвен домами, куда не добирались солнечные лучи, щипали траву козы, овцы и стреноженные лошади.
Несколько раз за нами устремлялись весёлые стайки, покрытых пылью и загаром ребятишек.
Глядя по сторонам, я испытывал двоякое чувство: с одной стороны, я, уроженец большого, современного города, после одиночества оставшихся за спиной выжженных зноем бескрайних равнин, был весьма рад вновь оказаться среди большого скопления людей. Однако, с другой стороны, я не мог не испытывать сострадания ко всем тем, кому выпало жить среди всей этой пересохшей красоты, где из всех удобств, без которых, к слову, не мыслима жизнь современного человека, имеются, разве что, электричество и пенсии. В остальном же уровень инфраструктуры в таких памятниках прошлого зачастую соответствует веку, эдак, девятнадцатому, или, в лучшем случае, началу двадцатого.
Предвидя твоё патриотичное возмущение, дорогой читатель, замечу, что, созерцая такой город сидя перед телевизионным экраном или, скажем, разглядывая открытку, невольно начинаешь завидовать всем тем, кому повезло родиться и жить среди этакой красоты, однако, стоит только поселиться в таком городе, как вскоре на собственной шкуре начинаешь ощущать всю разницу, между туризмом и эмиграцией. Чтобы не быть голословным, я расскажу тебе, дорогой читатель, одну историю:
Некогда водил я знакомство с одним человеком, которому случилось прожить год в одном небольшом городе, почти на треть состоявшем из памятников деревянного зодчества. Кроме туристов и студентов всевозможных ВУЗов, несколько раз в течении года в этот городок наведывались важные гости из Москвы и в сопровождении городского начальства внимательно осматривали в каком состоянии содержаться памятники, многие из которых, к слову, были заселены живыми людьми.
Надо бы отметить, что окна квартиры, в которой мой знакомец снимал комнату, выходили на центральную площадь, перед мэрией. И вот однажды, когда они сидели и ужинали с хозяйкой, добродушной, полной женщиной, которая работала в жил фонде этого города, за окном послышались громкие крики. Когда, прервав ужин, они подошли к окну, их взору предстала следующая картина: Прямо перед зданием мэрии возвышались огромные кучи всевозможной домашней утвари, за которыми шумела и неистовствовала толпа. Почуяв неладное, хозяйка бросилась к телефону. Вскоре выяснилось, что несколько часов назад в исторической части города, сгорел дотла один из старинных деревянных домов. Погорельцы, и стар, и млад, принесли свои спасённые от огня пожитки на центральную площадь перед домом градоначальника и потребовали от него предоставить им квартиры. На вопрос моего знакомого, есть ли у этих несчастных хоть какой-то шанс, что администрация города откликнется на их требования, и предоставит им новые квартиры, хозяйка смеясь ответила, что, если у мэра хватит глупости пойти на такой шаг, это будет началом конца самого города. Когда мой знакомый поинтересовался, почему она так решила, она пожурила его за наивность и сказала, что на следующую же после счастливого новоселья ночь, запылают остальные деревянные жилые дома, а к утру и от самого города, вполне вероятно, останется лишь куча тёплой золы. И не говори мне, читатель, что ты ничего не понял. Не поверю.
Глава тринадцатая.
Я где-то читал, что мышление человека, основано на компромиссе воображаемого, с логикой. Автор этого мнения утверждал, что именно этот компромисс и позволяет вырабатывать психике тот субстрат, из которого сознание неустанно и ежесекундно лепит барельеф нашей действительности. Так мог сказать только человек, никогда не видевший того, что увидел я, когда обогнув двухэтажный дом мы выехали на широкую улицу: поскрипывая плохо смазанными колёсами, навстречу нам катила доверху заполненная берёзовыми поленьями, телега. В телегу были впряжены двое: Одним был тщедушный, седой старик, с обветренным, измождённым лицом. Второму на вид было не больше двадцати. Это был невысокий, чернявый крепыш. В чертах его скуластого, хищного лица было что-то азиатское. Не спеша переставляя босые, грязные ноги, эти двое вели оживлённую беседу. Когда же кому-нибудь из них случалось оступиться или увлёкшись беседой, замедлить ход, на его спину тотчас с весёлым треском опускался длинный кнут на одном конце которого имелась маленькая, кожаная кисточка, а на другом, маленькая босоногая девочка, лет десяти, с некрасивым, покрытым веснушками лицом, в ярко-красном сарафане. Позе, в которой восседала на куче поленьев маленькая мерзавка позавидовала бы царица Савская. Огретый кнутом, несчастный ненадолго замолкал, при этом сощурив глаза и подняв лицо к небу. В следующую секунду телега ускоряла ход, навёрстывая упущенное. Однако, спустя мгновение беседа, как ни в чём ни бывало, возобновлялась.
Я был настолько поражён увиденным, что едва не сбил, дородную женщину средних лет в синем сарафане, и расшитом мелким бисером кокошнике, которая несла под мышкой, накрытую полотенцем корзину.
Вскоре мы свернули в один из проулков. В этом месте дома стояли настолько близко друг к другу, что мне пришлось проявить всё своё умение.
В дальнейшем наш путь пролегал вдоль длинной стены, заборов, разделённых массивными, окованными в железо воротами.
Возле одних таких ворот мой попутчик приказал мне остановится.
Когда я заглушил мотор, он повернулся ко мне, и воздев к потолку указательный палец, произнёс нравоучительным тоном:
- Прежде, чем к воеводе идти, надлежит привести себя в вид сему великому действу подобающий. Наш батюшка-воевода не жалует голодных, и зело серчает, когда на него алчущими очами взирают. За кузовок свой не бойся. У моего дома его никто тронуть не осмелится.
Войдя в калитку, мы миновали широкий двор, обсаженный по периметру кустами смородины. Словно гигантские гнёзда диковинных птиц, они двумя полукольцами подступали к высокому крыльцу, примыкающему бревенчатому двухэтажному дому.
Задержавшись на последней ступени, я оглянулся, «Не хватает только голосящего петуха» подумал я, обведя взглядом двор, и в ту же секунду, словно откликнувшись на мой внутренний голос, из-за куста смородины вышел огромный белый петух. Замерев на месте, птица устремила в мою сторону взгляд, словно спрашивая:
«Чего звал?»
Когда мы вошли в просторную большую горницу, урядник, повесил на вбитый в стену у двери гвоздь свою дубину, и, указав мне рукой на скамью довольно грубой работы, придвинутую к столу не менее грубой работы, коротко бросил:
- Садись.
Когда я сел, он проследовал к одному из двух окон, где, сняв с пояса колокольчик, долго и пристально осматривал его, поворачивая к свету то одним боком то другим. Наконец, обнаружив что-то, он принялся усердно полировать бронзовую поверхность рукавом своей рубахи. Затем он вновь подверг плоды своих усилий тщательному изучении и оставшись, по всей видимости, ими доволен, он направился через всю комнату в противоположный угол. Здесь на высоте лица взрослого человека, была укреплена небольшая деревянная полочка, на которой стояла глиняная фигурка согбенного старичка, опирающегося на длинный посох. Перед фигуркой лежал кусок чёрного хлеба, и горсть сухих ягод.
Поверх этой полочки была укреплена другая, меньших размеров чем нижняя, но более искусно изготовленная. На эту полочку урядник и поставил свой колокольчик.
Отступив на шаг, он замер на месте, закрыв глаза.
Наблюдая за ним, я никак не мог отделаться от ощущения, что в данный момент на моих глазах свершается какой-то очень важный ритуал.
Прошло несколько минут.
Открыв глаза, хозяин какое-то время водил ими из стороны в сторону, словно пытаясь осознать, как он тут очутился. Затем, приложив ладонь ко рту, он громко пророкотал:
- Лебяда!
Спустя пару минут, до моего слуха донёсся звук шагов. Затем, издав тонкий скрип, открылась, дверь и в горницу вошла высокая, белокурая, ослепительно красивая девушка, облачённая в белое, льняное платье. Высокий чистый лоб пересекал тонкий, серебряный обруч. Светлые волосы были заплетены в тяжёлую косу, которая золотым ручьём стекала по хрупкому, девичьему плечу на высокую, красивую грудь. Проходя мимо, девушка скользнула по мне любопытным взглядом, но едва наши взгляды встретились, она, словно устыдившись своего порыва опустила глаза к полу. Остановившись в нескольких шагах от урядника, девушка низко поклонилась, Распрямив гордый стан, она не поднимая на урядника глаз, едва слышно произнесла:
- Чего желаете, муж мой?
- Собери-ка, жена, гостю нашему снеди на стол, - пророкотал Яроблуд, указав рукой указав на меня. - С дороги он. Пусть подкрепится да отдохнёт малость, пред тем как предстать пред нашим батюшкой-воеводой.
Всё происходящее выглядело настолько комично, что мне немалых усилий стоило не прыснуть от хохота. Однако на лице девушки не дрогнул ни единый мускул. Выслушав внимательно мужа, она вновь низко поклонилась, приложив обе ладони к груди. Должен признаться, что никогда прежде мне не доводилось видеть поклонов, исполненных с такой грацией и достоинством. Затем, повернувшись, она, походкой, которой позавидовала бы самая именитая модель, скрылась за той же дверью, из-за которой появилась.
Проводив жену взглядом, урядник, подошёл к двери, и сняв с гвоздя дубинку, принялся внимательно осматривать её со всех сторон. Глядя на него, я было решил, что сейчас дубинка будет подвергнута той же процедуре, что не за долго до этого колокольчик, однако ничего подобного не последовало. Подкинув дубинку в руке, он бросил на меня короткий взгляд и повернувшись вышел из горницы, закрыв за собой дверь.
Оставшись один я огляделся. Всё в этой комнате, на чтобы ни упал мой взгляд, дышало стариной. Причём не наносной, а самой что ни на есть настоящей стариной: сусальной, домотканой, кондовой, и сколоченный из грубых досок стол, за которым я сидел, и развешанное на гвоздях по стенам холодное оружие: палицы, мечи, топоры, кинжалы искусной работы. Венчал картину стоявший у окна огромный, обитый кованным железом сундук, хранящий, должно быть, в своих недрах не одну вековую тайну.
Вскоре вернулась Лебяда. В руках она несла обёрнутый белым рушником большой глиняный горшок, из которого обвивая ручку деревянного половника поднимался такой живописный многообещающий пар, что у меня невежливо-громко заурчало в животе.
- Гость, не откажется отведать моих щей? - скромно улыбнувшись, спросила девушка, приблизившись к столу.
Я молча кивнул, хотя в душе моей в тот миг ликовали ангелы.
Поставив горшок в центр стола, девушка удалилась. Вскоре она вернулась, с широким, деревянным подносом, на котором, кроме большой глиняной тарелки, и деревянной ложки, стояла небольшая берестяная кружка, вроде тех какими торгуют кустари на ярмарках. Рядом лежала увесистая горбушка зернистого чёрного хлеба. Поставив поднос на стол, девушка принялась аккуратно расставлять передо мной принесённое. Закончив, и отставив пустой поднос в сторону, она взяла тарелку, и вылив в неё два половника густых щей, поставила её передо мной. Затем, она подхватила поднос и удалилась.
Взяв кружку, я поднёс её к носу. В кружке был квас. Поставив кружку на стол, я принялся за еду.
Едва закончив трапезу, я отодвинул пустую тарелку, открылась дверь и вошла хозяйка. С кроткой улыбкой, выслушав мой восторженный панегирик во славу её кулинарных способностей, она жестом руки пригласила меня следовать за собой.
Поднявшись по узкой лестнице, каждая ступень которой отзывалась на каждый наш шаг уютным поскрипыванием, мы остановились перед обитой кованным железом дверью.
Взявшись за ручку, выполненную в форме выгнувшего спину кота, Лебяда отворила дверь и отступив в сторону, склонилась в лёгком полупоклоне, пропуская меня вперёд. Едва я переступил порог, дверь закрылась.
Какое-то время я простоял неподвижно, прислушиваясь ко всё более затихающему скрипу ступеней, после чего принялся за осмотр помещения.
Комната, в которой мне, по словам хозяина предстояло «отдохнуть малость» к большему, должен заметить, и не располагала. Мне никогда не доводилось бывать в монашеских кельях, но оглядывая потемневшие от времени, бревенчатые стены и низкие, дощатые потолки, я подумал, что именно так могли бы выглядеть монашеская келья. Это было довольно тесное помещение, с очень низкими, дощатыми потолками, освещавшееся проникающим сквозь небольшое окно дневным светом, в потоке которого, заходилась в безумном кружении пылевая взвесь.
Большую часть пространства занимала деревянная кровать, накрытая не то пледом, не то одеялом, пёстрый вид которого напомнил мне самодельные половики, которые я видел в детстве, когда гостил у родственников в деревне. У изголовья лежал красный тюфяк.
Подойдя к окну, я выглянул наружу, и почти сразу мой взгляд упал на огромного, важно расхаживающего из стороны в сторону, каплуна, который важной походкой шествующего в сторону ворот. Что же здесь за маскарад такой, размышлял я наблюдая за птицей, которая гордо вышагивала по двору яростно потрясая гребешком. Когда каплун скрылся, из виду я направился к кровати. Сев на край. Я скинул обувь и улёгшись на спину заложил руки за голову.
Прислушиваясь к звукам доносящимся из недр дома, я не заметил как заснул.
Глава четырнадцатая.
Разбудил меня громкий стук в дверь.
Открыв глаза, я нашёл комнату погружённой в синеватые вечерние сумерки.
- Эй, гость дорогой Алексей сын Иванов, - послышался из-за двери бодрый голос урядника, - Просыпайся поскорей, да снаряжайся попроворней. Пойдём к воеводе.
Спустив ноги с кровати, я довольно долго возился со шнурками. Это, дорогой читатель, знаешь ли, несколько неудобно, когда в комнате темно и нет возможности включить свет. Покончив с ботинками, я поднялся, и протёр глаза, прогоняя остатки сна. Внезапно мой взгляд упал на стоящий у двери, не замеченный мной ранее, табурет на котором стоял, поблёскивая холодноватым, матовым блеском, небольшой серебряный таз с водой. Рядом с тазом лежало белое полотенце. Это было очень кстати. Умывшись, я тщательно вытерся полотенцем, и открыл дверь.
Когда я спустился в низ, Яроблуд ждал меня сидя на лавке спиной к столу. Супруги его в горнице не было.
Увидев меня, урядник громко шлёпнул себя широкими ладонями по коленкам и грузно понявшись с лавки, произнёс:
- Поедем на твоём кузовке. Уж больно лихо ты с ним управляешься. Любо-дорого глядеть.
Пока мы шли по двору, я, поддавшись какому-то душевному порыву обернулся, и в ту же секунду, (если мне, конечно, не привиделось), от одного из окон второго этажа, отпрянул силуэт.
Оказавшись за воротами, я огляделся по сторонам. В ветвях деревьев и кустов шумел свежий ветер. Над острым, длинным шпилем, венчающим конусообразную крышу одного из теремов, висела крупная мерцающая холодным светом звезда. Где-то вдали сатанела собака.
Пока мы ехали по залитым синеватыми сумерками, улицам, я изредка бросал взгляд на своего попутчика. Тот был собран и серьёзен.
Вскоре мы достигли окраины города. В этом месте протянувшийся вдоль дороги высокий забор упирался в высокий частокол.
Покинув салон, я хотел было последовать, за Яроблудом, однако тот, жестом руки остановил меня.
Подойдя к воротам, урядник сделал несколько глубоких вдохов, словно пред этим он не сидел развалившись на мягком удобном сидении чужого автомобиля, а безостановочно бежал несколько километров в полной боевой выкладке. Затем, зажмурившись, он несколько раз отрывисто постучал в ворота своим огромным кулаком. Вскоре, до моего слуха донёсся скрип открывающейся двери. Затем я услышал шаги. Лязгнул метал, скрипнуло рассохшееся дерево, и в открывшуюся калитку выплеснулось зарево пылающего факела, который держал в руке не высокий, полный человек, Половину его лица скрывала густая окладистая борода. Одет незнакомец был в длинную белую сорочку, полы которой, спускаясь до колен, совсем немного не доставали голенищ высоких сапог. Штанов на бородаче не было.
В другой руке он сжимал какой-то странный предмет. Приглядевшись получше, я невольно напрягся, узнав в предмете, самый настоящий кистень.
-Кого там леший принёс на ночь глядя - прогундосил бородач, приподняв над головой факел. Отсветы пламени, отразившись в лобовом стекле, тут же затеяли причудливый танец.
- Я это, батюшка воеводушка, урядник - произнёс мой спутник, низко склонившись.
- А, это ты, Яроблудка? – пробасил бородач.
Заметив меня, он поднял факел выше, и устремил на меня заспанные глаза. - А кого это ты, пёс, с собой привёл?
Урядник подозвал меня жестом руки.
Когда я приблизился, он положил руку мне на плечо, словно мы были закадычными друзьями.
-Я его сегодня на дороге изловил. Я сперва было думал по своему разумению дело справить. Как с чернью полагается, да только не похож он ни на смерда, ни на холопа. Взгляд шибко смелый. Да и в речах больно разумен. Не всякое слово им речённое разумению моему поддаётся. Опять же, одёжа, на нём чудная, да кузовок… Не закончив мысль, он указал рукой на мой автомобиль. Я, батюшка, справился у него, откудава (это не опечатка, он так и сказал «откудава») у него такой кузовок, сказывает, что подарили. Я подумал, и решил его к тебе доставить вместе с кузовком?
- Словил, говоришь соколик, - протянул воевода. недоверчиво оглядев меня с ног до головы, он перевёл взгляд на урядника.
- Чай награды ждёшь? - произнёс он, после короткой паузы.
Урядник смущённо пожал плечами.
- Ну что-же, - произнёс воевода, оглаживая бороду. - Награжу я тебя. Однако прежде прикажу высечь тебя, поганца.
- Да за что же, батюшка? В чём, скажи, вина моя? - жалобно пролепетал, «муж мудрый и мощный».
- За что? - грохнул бородач, сверкнув глазами. -За то, шельмец окаянный, что ярма служилова совсем не тянешь. Болтаешься с утра до вечера по окрестностям, да девок высматриваешь. А намедни, Забавка говорила, опять приходили холопы с обжи, хотели нас на колья поднять. И подняли бы. Хорошо девка не сробела, да Ярушку на них стравила. Бородач громко и добродушно рассмеялся: - Убоялись поганцы окаянные. На силу ноги унесли. Ух! Чернь смрадная, погань аспидная, - и он, сверкая глазами, потряс кистенём.
- В последнее время совсем от них спасу нет. -продолжал ворчать воевода. - Повадились поганцы, побираться у теремов, и смрадом из-под тряпья исподнего смущать люд белый. Гляди урядник, ещё раз у моих ворот кого из сволочи замечу, не быть тебе урядником более. Так и знай. Ну об этом мы после поплотнее с тобой по гутарим. Пойдём в дом. Продрог я что-то.
Пока мы шли по двору, всюду куда бы не проникал свет факела, мой взгляд всё натыкался на какие-то странные предметы, назначение которых мне было не понятно. В самом центре двора был вкопан невысокий, в человеческий рост, крест. С поперечной перекладины свисал какой-то странный предмет, внешне напоминающий очень длинную воронку, и изготовленный, судя по бликам на его поверхности не то из меди, не то из латуни. Приблизившись на достаточное расстояние, я, не без удивления, распознал в предмете трубу, вроде тех какие сжимали в руках ангелы, на гравюрах, Гюстава Доре.
Когда мы поднимались по скрипучим ступеням, с факела воеводы, упала большая огненная капля. Пламя мгновенно растеклось маленькой лужицей по доскам крыльца, но в ту же секунду погибло под сапогом Яроблуда.
«Интересно, - подумал я, - а куда смотрит местный брандмейстер, или как он у них тут называется». Мои мысли прервал чей-то громкий сердитый мужской голос, доносившийся с верхнего этажа дома.
- Надо бы сказать Первуше, чтобы не очень шумел, - сердито пробурчал воевода, не поворачивая головы. - Совсем старый, в последнее время страх потерял. Не пришла ли пора капусточку сушить. Как считаешь, а, урядничек?
Я посмотрел на Яроблуда. У того на губах блуждала застенчивая улыбка.
Остановившись перед массивной дверью, воевода обратился к моему спутнику, перед этим, как бы ненароком, чиркнув по мне взглядом:
- Я пойду, обойду окрестности. Глядишь случай представится кистеньком крутонуть, - с этими словами, он, улыбнувшись, подмигнул мне. Затем, повернув голову, он устремил взгляд в даль. Проследив за его взглядом, я увидел в дали, у самого горизонта, небольшое скопление огней, похожее на крохотное созвездие.
- А ты, урядничек, - продолжал воевода, - сведи-ка его - он кивком указал на меня - к Первушеньке. Пусть старый поглядит на него с высоты прожитых лет, да умом как следует крутонёт, (он негромко хохотнул). - Уразумел?
-Уразумел батюшка, - ответил урядник. - Как не уразуметь? Всяко слово твоё, кормилец, разум просветляет, до самого сердца достаёт, достав, воцаряется в нём. - и он, приложив к широкой груди ладонь, низко поклонился.
- Да про чернь поганую, что я тебе сказывал, не позабудь, - добавил Воевода, когда Яроблуд расправил стан. - А коли не пойдёт тебе мой наказ в прок, уж не взыщи, - и он вновь грозно потряс кистенём. На этот раз перед самым носом урядника.
Окинув меня напоследок, пристальным взглядом, воевода повернулся и спустившись с крыльца, зашагал в сторону ворот.
Проходя мимо креста, он остановился, и обернувшись, бросил на меня пристальный взгляд. Затем он снял с перекладины трубу, он повесил её на плечо и неспешным шагом устремился в сторону ворот.
Взявшись обеими руками за железное кольцо урядник, не без усилий, открыл массивную дубовую дверь. Наблюдая за ним, я подумал, что случись мне когда-нибудь услышать из-за этой двери: «Войдите», я бы, пожалуй, хорошенько подумал, стоит ли оно того.
Миновав тёмную прихожую, мы очутились в обширной комнате, с довольно низкими, дощатыми потолками. Добрую четверть помещения занимала огромная русская печь, задумавшаяся о чём-то известном только одной ей, да ещё, пожалуй, остроумному Михаилу Осоргину. Десятка два горящих свечей, вставленных в изогнутые рожки кованных канделябров, заливали помещение уютным, мягким светом.
- Чего озираешься, касатик, - услышал я чей-то тонкий голосок. Повернувшись, я увидел сгорбленного старичка в длинной белой рубахе, какая была на воеводе. Он сидел на грубом табурете, привалившись спиной к бревенчатой стене, в дальнем углу комнаты, куда свет от свечи почти не проникал.
С минуту мы разглядывали друг друга.
Наконец, поднявшись с табурета, старик неспешной походкой направился в нашу сторону, шаркая по дощатому полу шерстяными носками. Пока он шёл, я успел разглядеть его по лучше.
В его, обтянутом сухой, покрытой пигментными пятнами кожей лице было что-то напоминающее актёра Катина-Ярцева.
Приблизившись, старик остановился в полуметре от меня и устремил на меня пристальный взгляд. Так продолжалось минуты две. Наконец он отступил на шаг и улыбнулся, не разжимая губ, и в тот же миг из уголков его, поблескивающих суворовским задором глаз разбежались десятки тонких нитей. Всем своим видом этот человек походил на тех, не раз встречаемых мною в дни моей стройотрядовской юности, доморощенных философов, которые, ютясь в забитых клопами и тараканами общежитиях и полуразвалившихся бараках, изо дня в день, неустанно, с помощью хитроумных словесных конструкций и не очень взыскательных мозгов своих собутыльников, возводят зиккураты собственного величия.
- Первуша, - проблеял старичок, остановившись в метре от нас, и устремив на меня внимательный взгляд (на моего спутника он не обратил никакого внимания).
- Алексей, - ответил я.
- Милости просим в наш дом Алексей свет...?
- Иванович, - произнёс я, несколько смутившись. Как никак передо мной стоял человек, которому, я годился самое малое в сыновья.
- Алексей свет Иванович, - старик улыбнулся ещё шире. -Мы весьма рады принимать у себя в доме гостей вельма дорогих, пред коими и в пояс склониться не в тягость, и туеса развельможить не в убыток, - он снова улыбнулся, на этот раз обнажив ряд на удивление хороших зубов, - не то, что сволочь ряженная, - и он, подмигнув мне, кивком головы указал на Яроблуда.
Я бросил взгляд на урядника. У того на лице не дрогнул ни один мускул. Как ни в чём ни бывало он продолжал смотреть на старика с сыновней любовью.
- А Путятушку-то нашего, где потеряли? - спросил старик, после короткой паузы.
- Ушёл по делам, - ответил урядник, - Серчал зело, мол шибко шумишь ты старче.
- Шумлю? - прищурился старик. -Я ещё не так зашумлю, если он не перестанет в свою трубу дуть по ночам, да девок окрестных крыть. Каплун окаянный. А то скоро окрестных обжах ни одного дома, где бы чадо его глупый лик не носило, не останется. Дурак великовозрастный.
Словно передразнивая старика откуда-то из далека донёсся срывающийся трубный глас.
- Лёгок на помине, - произнёс старичок, при этом подмигнув мне.
- Я вот думаю, - задумчиво произнёс старик, - не пора ли заменить этого старого пердуна воеводу, на кого-нибудь по моложе. Ну вот хотя бы на тебя, урядник. Потянешь?
Краем глаза я посмотрел на Яроблуда. Тот краем глаза смотрел на меня.
Я вот чего думаю, старче, - сбивчиво пролепетал урядник. - Не надо ли чем по хозяйству подсобить? Ты только скажи, а уж я твой наказ зараз исполню.
Пока урядник говорил, старик смотрел на него со снисходительной полуулыбкой. Так, должно быть, улыбается добрый психиатр, слушая душевно больного, когда тот усиленно предлагает ему вложиться в разработанный им в течении «тихого» часа вечный двигатель.
- И долго ты думал, прежде чем предложить свою помощь, а? - усмехнулся старик, когда Яроблуд замолчал, - Такие позывы, родной ты мой, должны исходить из сердца, минуя разум. Думать он взялся видите ли. Думальщик. Ты мне это сокол ясный брось, и впредь лобик свой покатый морщинками не порти. У нас в Можне окромя тебя есть кому думать. Ступай-ка ты в лучше сарай, да чего-нибудь из живности угомони к столу.
Поклонившись старику в ноги, Яроблуд повернулся и вышел из комнаты.
- Нет, - сказал старик, когда за урядником закрылась дверь. - Не ходить Яроблудке в воеводах. Услужлив больно. Путятку, конечно тоже давно пора спроваживать. Засиделся. Примелькался. Холопам он давно не указ, а многим из оных, так и вовсе посредством яцутки своей окаянной родственником кровным приходится. Я было взялся подыскать ему замену, а когда нашёл, ночь не спал. На троих с бутылкой «горькой» да свечкой стойкой, кумекали как бы нашему дубиноголовому Путятушке объяснить попроворнее, что пора бы ему так сказать, проветриться. А немного протрезвев под утро решил, что пустое это, потому как ведь и новый вскоре в скверне окаянной, да лихоимстве потонет. А после жалость накатила. К труду наш воеводушка совсем не спроможный. Да и духом в последнее время ослаб. И так пьёт не просыхая, а оставь его без чина, так он и вовсе пропадёт. Подумал я и махнул рукой, решив, впредь не мешать течению жизни. Чёрт с ним, пока народ безмолвствует пусть воевода остаётся. Глядишь, нет-нет, да и подсобит где своим, неучастием. Да и вести он из обжей в Можню приносит. Бабы, сказывал, под ним весьма разговорчивыми становятся. Врёт конечно зело, пакостник. Часто на ровном месте из искры пожар раздувает. Я как-то поинтересовался у него:
«На кой ляд, ты, дурень, в трубу свою по ночам дуешь? Зачем люд понапрасну пугаешь? А он мне ответствует:
«Затем, батюшка и дую, чтобы люд пугался. С вечеру пугнёшь, а поутру идёшь по городищу, у всякого, кого не встретишь, глаза благодарностью сочатся. Дескать: «Вот он, идёт, наш защитник. Пока мы спим. Он бодрствует да покой наш охраняет. Одно слово - шельма. Но, - старик развёл руками, - как говорится, никто не без греха. Да и чернь в обжах его уважать привыкла. Должно быть по старой памяти. Хотя, от себя замечу, что если уважают, то какая же, к лешему, у них старая память? Будь она у них и взаправду старая, то давно бы они всех нас на кольях на сквознячок сушиться поставили, а терема наши красному петуху пожаловали. Я, - он приложил к впалой груди обе ладони, - к слову, давеча погрузился в воспоминания дабы отыскать в ней за что бы такое нашего бравого Путятушку, можно было бы взаправду уважать? Рылся добрых пол часа, да вылез в явь не солоно хлебавши. Ни нашёл ни хрена, гость дорогой. Вот ведь незадача какая. А старше моей памяти в Можне не найдёшь, сколь не ищи. Слушай-ка гость дорогой, Алексей свет Иванович, - старик звонко хлопнул в ладоши. – Тут вот какое дело: я тут велел баньку для себя истопить. Думал перед сном кости старые прогреть, ну так и быть, уступлю я тебе свой парок. А уж ты после угости старика беседой застольной, хорошо? - Не дав мне ответить он приложил ладони рупором ко рту, и громко крикнул:
- Эй! Забавушка, банька готова?
- Готова, старче! - послышался откуда-то из-за стены тоненький, девичий голосок.
- Банька у нас знатная. - протянул старик, подмигнув мне, - Такой баньки, уверен, даже в Янинде не сыщешь. Вот помню Маруся как-то… Старик не договорил, так как в этот момент у меня за спиной раздался звук открываемой двери. Это был Яроблуд. Одной рукой урядник стряхивал с одежды приставший пух, а другой держал за горло двух жирных, только что ощипанных, уток. Тонкая, красная струйка крови, пересекая тельце одной из птиц, образовывала на гузке очередной крошечный рубиновый шарик, готовый сорваться вслед за другими такими же шариками, которые уже образовали крохотную лужицу.
«Быстро же он управился?» - подумал я.
- Быстро же ты управился. - произнёс старик, с одобрением глядя на урядника.
Тот смущённо пожал плечами.
- Забавушка, - вновь позвал старик.
Спустя минуту, в комнату открылась боковая дверь, и в комнату вошла девушка, в белоснежной сорочке. На вид ей можно было дать не больше восемнадцати. Правильности черт её лица, могли бы позавидовать первейшие столичные красавицы. В глубине огромных небесно-голубых глаз, было что-то непостижимое и вместе с тем простое.
Аккуратно прикрыв за собой дверь, девушка приблизилась к нам, и остановившись напротив старика почтительно поклонилась, приложив ладонь к высокой груди.
- Чего изволите, батюшка - тихим голосом произнесла она, подняв на старика заспанные глаза.
-Вот что Забавушка, - произнёс старик, - сведи как гостя. - он положил мне на плечо свою сухую ладонь. -А после зажарь их, - он кивком указал на уток. - да самовар приготовь. Уразумела?
Глава пятнадцатая.
Баня была прекрасной. Самой что ни на есть русской была баня.
Напарившись досыта дубовым веником, и окатив себя напоследок ушатом чистой, прохладной воды, я, обернув чресла широким льняным полотенцем, вышел во двор и опустился на прилаженную к стене бани, небольшую, но довольно массивную доску, игравшую, по всей видимости, роль скамьи.
Вокруг стояла тишина. В прохладном воздухе ощущались пряные запахи дыма, навоза, дыма и чего-то ещё.
Минуты две я просидел неподвижно, наслаждаясь ночной прохладой и разлившейся по телу приятной негой.
Затем, поддавшись какому-то движению души, я поднял глаза к усыпанному инеем далёких миров небу. Минуты две я блуждал взглядом от звезды к звезде. Внезапно откуда-то из мрака послышался наполненный болью крик невидимой птицы, словно кто-то давно забытый мною позвал меня из другого мира. Этот крик вернул меня в реальность. В реальность ли? Внезапно, вопросы, которые мой разум, по непостижимым для меня причинам, доселе прятал от меня, воцарились в моём сознании, вытеснив из него всё остальное: «Что происходит? Куда я попал?» Прежде всего для того, чтобы ответить на эти вопросы, мне требовались неизменные величины, в качестве которых я выбрал время и пространство. С временем, как будь то бы не было проблем. Не подлежало никаким сомнениям, что на дворе двадцать первое столетие от рождества Христова, и что в это самое столетие не столь давно благополучно вступила моя страна, моя Родина, которая и теперь простирается вокруг. Это не подлежало никаким сомнениям, но в таком случае то, как объяснить всё то, чему я был свидетелем за последние несколько часов? Как?! И в этот момент на меня внезапно обрушилось осознание, что на протяжении многих лет мне того, что ни разу не довелось покинуть пределы столицы, и все мои представления о жизни что на протяжении всех этих долгих лет протекала на обширных пространствах, простирающихся за МКАДом, были целиком почерпнуты мною из телевизионных репортажей, а из этого с необходимостью следовало, что все эти годы, я видел лишь крохотную часть моей родины, на которую был устремлён объектив телекамеры.
Затем я с грустью подумал о том, что мы, жители столицы и других крупных городов, проживая свои жизни в искусственных террариумах наших квартир, видим свою страну с высоты птичьего полёта, в иллюминаторы авиалайнеров, когда летим отдыхать на заграничные курорты, или сквозь окна своих дорогих иномарок, когда несёмся по федеральным трассам на побережья тёплых морей. А ведь если сократить сложнейшую идеологическую дробь совместного прошлого, и задаться честным вопросом: что всех нас связывает, кроме железных дорог, проложенных ещё при царях, телевиденья и языка, и страха перед очередным повышением цен на продукты или коммунальных тарифов? Правильно. Ничего.
- Стоп! - прозвучал в сознании, властительный голос рассудка. -Даже если всё выше сказанное верно, какие бы перемены не произошли в стране за все эти годы, они не могли быть разительными настолько, что в результате этих перемен, за порядком, в управляемых воеводами, городах, по улицам которых разъезжают телеги, запряжённые людьми, подгоняемыми сопливыми девчонками, присматривали облачённые в кольчуги урядники, имеющие, в качестве удостоверений берестяные грамоты.
Рациональная часть моего сознания, подбирая наиболее правдоподобные варианты объясняющие происходящее, выдвинула версию, что сам того не ведая, я стал частью умело организованного перформанса, призванного ненадолго окунуть зрителя в подготовленную, и хорошо отрепетированную иллюзию, вроде джигитовок, во время которых лихие горцы виртуозными, вольтижировкой и фланкировкой, зарабатывают на ипотечный взнос, оплату за обучение в вузе своего чада, новый компьютер или последнюю модель сотового телефона.
Однако по размышлении эта версия была мною отметена как несостоятельная. Уж слишком правдоподобно корчились от боли лица у тех двоих, что тащили телегу с дровами, когда на их спины опускался кнут.
Следующей версией, претендующей на право быть принятой мною в качестве реальности, была такая: Могло статься, что в данный момент я находился на территории одного из кемпингов, хозяин которого, в своё время перечитал псевдоисторической литературы, на древнерусскую тематику. Эта версия была мною отброшена, едва я мысленно набросал смету во что приблизительно обошёлся тот перечень услуг, которыми я воспользовался за то время что провёл здесь, а между тем с меня до сих пор никто не попросил и копейки.
Последнее предположение, состояло в том, что, должно быть я случайно попал на территорию, арендованную под съёмки одного из ставших весьма популярными в последнее время шоу, когда герой (или герои) вынуждены выживать в экстремальных условиях, как-то: необитаемый остров или глухая тайга. Однако и эта версия не прожила долго, ибо где же в таком случае вся сопутствующая таким мероприятиям деловая суета? Где многочисленная телевизионная челядь: операторы с камерами, ведущие, машины тех поддержки? Где всё это? Нет. Что-то здесь было не так.
Затем, когда, отчаявшись найти происходящему разумное объяснение, логика отступила в сторону, за дело взялась фантазия. Я представил себе, как меня, связанного, ведут на рынок, а на шее или лучше сказать на вые, табличка “Продаётся в холопья беглый Алёшка сын Иванов. Сноровист, и ест не много” а за мной Яроблуд ведёт под уздцы нахрапистого сивого мерина, тянущего за собой мой мерседес.
Стремясь избавиться от безотрадных картин, рисуемых моим воспалённым воображением, я подумал о том, что пока я нахожусь здесь, мне следует держать ухо востро, а то, кто знает, что им в голову взбредёт всем этим воеводам, урядникам. Глядишь, выкупают в баньке, покормят, дадут выспаться, а утром привяжут к столбу и запорют до смерти розгами».
Внезапно мои размышления прервали звуки, доносившиеся из недр стоявшего недалеко от бани сарая. Кто-то яростно скрёб когтями по дощатому полу, сопровождая свои действия тихим рычанием. Сначала я подумал, что это, должно быть, какой-нибудь огромный, сторожевой пёс вроде алабая, или московской сторожевой. Настолько злобный, что хозяева предпочли не выпускать его во двор на то время, пока в доме находятся посторонние. Но тут из недр сарая послышался какой-то звук, который не мог бы издать никакой пёс. Звук напоминал тихий рёв, прерываемый глубокими вздохами.
Мне стало любопытно.
Осторожно приблизившись к двери сарая, я заглянул внутрь сквозь узкую щель между досками.
Сначала я ничего не смог различить, но постепенно мои глаза привыкли к мраку, и я увидел, лежащего на брюхе, огромного бурого медведя. Голова зверя возлежала на могучих лапах. Длинная шерсть на холке слиплась в комья. По всей видимости это и был тот, кого в этом доме ласково именовали Ярушкой, и которого, по словам Первуши, хрупкая девушка, (как её?) Забава, совсем недавно спускала на докучливую чернь. Из памяти всплыла сцена из “Дубровского” в которой слуги барина Троекурова, втолкнули молодого Дубровского в клетку с таким же «Ярушкой».
В этот момент, видимо почувствовав моё присутствие, зверь приподнял голову и принялся принюхиваться, при этом энергично двигая носом. Я счёл за благо не искушать судьбу и вернулся на скамью.
Спустя несколько минут, в доме открылась дверь, и на жёлтой дорожке света, пробежавшей по двору, возникла могучая тень.
- Эй, гость дорогой, пожалуйте в дом, – прозвучал в тишине голос, Яроблуда, - Одевайтесь, да примите чарку на грудь. У нас так заведено. После баньки, да с устатку, оно не во вред. А после откушайте от щедрот хозяйских. Не побрезгуйте. Сами приглашают вас к столу.
- Иду, - произнёс я, поднимаясь со скамьи.
Одевшись, я вышел из предбанника, и остановившись вновь поднял глаза к небу. Оно всё так же безучастно взирало на меня миллионами сияющих глаз.
На пол пути к крыльцу я случайно задел плечом, свисающий с вбитого в невысокий столб гвоздя какой-то предмет, похожий на сеть. Остановившись, я присмотрелся, это была кольчуга Яроблуда. Не удержавшись, я провёл ладонью, по прохладной, шероховатой поверхности.
Глава шестнадцатая.
Войдя в горницу, я застал старика за накрытым столом.
- Проходи к столу гость дорогой, - ласково защебетал Первуша, завидев меня. - По снедай со стариком чем не бог послал, а, - он приложил ко рту ладонь и заговорщицки прошептал: - люд тёмный тяжким трудом снискал. Вот тут, - он ногой выдвинул из-под стола грубый табурет, - и садись.
Сев, я окинул взглядом раскинувшийся передо мной натюрморт.
В самом центре стола на большом глиняном блюде возлежала великолепно зажаренная утка (очевидно, одна из тех двух, что «угомонил» по просьбе старика, урядник). Чуть поодаль, на круглой дощечке лежали внахлёст, полукругом нарезанные аккуратными тонкими ломтями, пласты розоватого сала, несколько больших ломтей зернистого, чёрного хлеба, рядом, в большой, глиняной тарелке возвышалась исходящая душистым паром пирамида, из отварного, очищенного, картофеля. Рядом стояла глубокая, похожая на пиалу, чашка с квашенной капустой. Пряный аромат, исходивший от капусты, был просто потрясающ. Чуть в стороне от всего этого великолепия, меж двух берестяных стаканов, возвышалась, подобно ратуше, огромная, глиняная бутыль, причудливой, формы.
Вскоре мы принялись за еду. Аппетит у старика, должен заметить, был отменный.
Когда первый голод был утолён, старик, взял двумя руками бутыль и, привстав из-за стола, наполнил до краёв оба стакана. Поставив бутыль на стол, он взял свой стакан. Я последовал его примеру.
- Будь здрав, гость дорогой, Алексей свет Иванович! - провозгласил старик, - подняв стакан над головой.
Мы выпили. Это была какая-то ягодная настойка домашнего приготовления.
Поставив стакан на стол, старик подхватил ломтик сала и накрыв им небольшую хлебную корочку, отправил получившийся бутерброд в рот. Я же отдал предпочтение квашенной капусте. Вскоре я ощутил, как по моему телу растеклось, огненной речкой весёлое тепло. Когда трапеза, в течение которой мы со стариком выпили ещё по два стакана чудесной настойки, и отведали не менее чудесной утки, подошла к концу, старик, стукнув деревянной ложкой по столу, громко крикнул:
- Забавушка!
На этот раз девушка явилась не сразу. Войдя в комнату, она поспешно затворила за собой дверь, и скользящим шагом устремилась к столу. Приблизившись, она отвесила низкий поклон, после чего замерла в ожидании, прижав к груди тонкие руки, устремив на старика испуганный взгляд.
- Порасторопней наперёд будь девка. Помни удел свой, - бросил Первуша не поворачивая головы. - Убери-ка со стола, да подай самовар. Готов ли? - он перевёл взгляд на девушку, которая тут-же испуганно бросилась уверять, что самовар, давно готов.
Поклонившись, девушка вышла из комнаты. Вернулась она с большим деревянным подносом. На который она составила аккуратно тарелки с остатками еды, попутно смахнув на последнюю со стола хлебные крошки, она подхватила поднос и засеменила к двери.
- Она у нас хозяюшка великая, - сказал старик, глядя в след девушке.
Вскоре девушка вернулась, неся перед собой большой медный самовар, увенчанный расписным фарфоровым заварником.
Поставив самовар в центр стола, девушка удалилась. В следующее её появление на столе появились, два фарфоровых блюдца и небольшая деревянная чашка с высокими краями, над которыми возвышалась пирамидка, состоящая из небольших кусочков желтоватого сахара.
Ещё несколько раз Забава уходила и возвращалась. С каждым её возвращением на столе появлялись тарелочки со всевозможными сладостями: румяные пряники, баранки, леденцы в форме петушков, лисят, медвежат и прочей звериной братии.
Последним появился берестяной туесок с мёдом, который занял место в центре полукруга, образованного несколькими куксами, с различным варением.
Взяв одно из блюдец, девушка плеснула в него заварки, затем подставив блюдце под носик самовара она, повернув вентиль краника наполнила блюдце до краёв весело журчащим кипятком. Вскоре комната наполнилась ароматом, в котором совершенно явственно проступали оттенки мяты.
Поставив блюдце перед стариком, она повторила ту же процедуру с моим блюдцем. После, вынув из туеска два куска сахара, она положила их рядом с обеими блюдцами. На какой-то момент наши взгляды встретились и её щёки залил нежный румянец.
Закончив, девушка отступила на шаг от стола и низко поклонившись, устремила на старика преданный взгляд.
-Ступай, Забавушка, - ласково проворковал тот, на этот раз одарив девушку улыбкой.
Когда за девушкой закрылась дверь, старик взял со стола свой кусок сахара, и сунул его в рот. Затем, взяв блюдце, он, не спеша поднёс его к губам, и чуть подув, сделал маленький глоток, при этом щурясь от удовольствия. Я последовал его примеру. Признаться, мне первый раз в жизни довелось пить чай таким способом, и потому, я то и дело, бросал на старика осторожные взгляды, ожидая с его стороны замечаний, которых, впрочем, так и не последовало.
Какое-то время мы просидели молча. Слышно было как за окном шумит ночной ветер да где-то в недрах дома скребётся трудолюбивая мышь.
- Ну что, гость дорогой, Алексей свет Иванович, - наконец нарушил молчание Первуша. - Давай-ка начнём понемногу разговор разговаривать. Я тебя послушаю, о том какими руслами в твоих краях жизнь течёт, а опосля сам поведаю о том, как мы живём, том какие порядки у нас заведены. Какой мерой мы ложь да правду меряем, по каким законам суд отправляем, какими мечтами мы согреваемы, какими страхами остужаемы. Однако прежде всего поведай мнекакого-ты сословия, белого али подлого?
Я в общих чертах рассказал ему о своих родителях, предоставив старику самому решить какому сословию отнести собеседника. Пока я говорил, старик молча, внимательно слушал, поглаживая бороду. При этом его оставалось неподвижным. Лишь однажды, когда, говоря о своём отце я употребил слово «инженер», густые брови старика, словно две мохнатые гусеницы удивлённо полезли вверх. Опомнившись, я в считанные секунды переквалифицировал своего родителя в «сведущего мастерового». Затем я кратко рассказал о себе. Закончив свой рассказ, я взял со стола блюдце и осторожно поднеся его к губам, сделал пару крошечных глотков. Чай, был превосходным, хоть и успел немного подостыть.
- Вот оно стало быть, как-дело-то обстоит? - протянул старик, глядя поверх моей головы. Затем, посмотрев мне прямо в глаза, он едва слышно повторил:
- Вот оно стало быть, как дело-то обстоит.
Я пожал плечами.
На какое-то время над столом повисла тишина.
- Ну ладно, - улыбнулся старик, хлопнув в ладоши. - Довольно о себе. Поведай-ка ты старику о порядках-устоях какие бытуют в тех краях откуда ты прибыл.
- Долгий выйдет разговор, - уклончиво ответил я.
- Ничего, - улыбнулся старик, сдувая с поверхности живописные клубы пара. - Ночь впереди длинная. Начинай.
- С чего начать? - спросил я, беря со стола блюдце.
- С начала, касатик и начинай, -ласково улыбнулся старик. -С самого что ни на есть начала. А оно, начало, с высоты моих лет видится мне во власти. В ней одной истоки и скверны всякой и благости. Вот скажи-ка мне гость, Алексей свет Иванович, - старик, хитро прищурился, - как вы управляетесь в этой вашей… как её?
- Москва.
- Да, в этой вашей Москве? Миром, али воевода у вас имеется? Как суд над лукавцами-лихоимцами вершите? Чем казна полнится, оброками со спин холопских, да кошелей купеческих, али ещё как?
В течении часа я обстоятельно объяснял старику своё видение политического устройства моей страны, изо всех сил напрягая память в попытках подобрать звания и чины, времён удельной раздробленности, которые бы соответствовали званиям и чинам, бытующим там, откуда я прибыл.
Когда я замолчал, мой собеседник на какое-то время погрузился в размышления. Затем, посмотрев на меня внимательным взглядом, он протянул:
- Значит, ты говоришь, что воеводу в ваших краях выбирают всем миром?
Я кивнул.
- Да. Дела, - протянул старик, обхватив сухими, крючковатыми пальцами подбородок. - И так, стало быть, на свете белом бывает? Дела.
Над столом повисла длинная пауза. Чтобы хоть чем-то её заполнить, я потянул было руку чтобы взять приглянувшийся мне пряник, но голос старика остановил меня:
- А скажи-ка мне гость дорогой, - сказал он, - что деется с вашим воеводой как срок правления истечёт? Замолчав, он прищурился, при этом чуть склонив набок голову, словно заранее ожидая услышать от меня неправду.
- Я не вхож в царские терема, - ответил я, - Но насколько я знаю, он в законном порядке передаёт полномочия следующему воеводе. Так предусмотрено законом.
- Законом, говоришь, так предусмотрено, - протянул задумчиво старик - Ишь ты. И так, стало быть, на свете белом бывает. Дела.
Склонив голову, старик снова погрузился в размышления. Изредка он приподнимал голову, чтобы метнуть в меня исподлобья пристальный взгляд. Прошло несколько минут. Наконец, вынырнув из своих раздумий, старик взял блюдце и поднеся его к губам, уже хотел было отхлебнуть чаю, но увидев, что блюдце пусто, поставил его на стол и громко крикнул:
- Забавушка!
На этот раз девушка явилась не одна. На руках она несла младенца. Малыш безмятежно спал, склонив на покрытую лёгким пухом светлых волос, головку.
Осторожно положив ребёнка на лавку, девушка приблизилась к столу и в который раз за вечер отвесила низкий поклон.
Глядя на её детское, заспанное лицо, мне вдруг вспомнился рассказ Чехова, названия которого не сохранила моя память, о крепостной девочке, которая была приставлена к колыбели хозяйского ребёнка.
- Чего изволишь, батюшка? - произнесла она тихим голосом, обращаясь к старику.
-Ты вот что, Забавушка, - промурлыкал старик, выбив пальцами обеих рук звонкую дробь по поверхности стола. – Сооруди-ка, милая нам с гостем чайку.
Тихий, вкрадчивый голос девушки, заискивающе-испуганный взгляд каким она смотрела на старика, не оставляли у меня сомнений о её невысоком положении в иерархии этого дома, однако сам Первуша по-прежнему оставался для меня загадкой. С виду это был самый обычный дряхлый старикашка, вроде тех, забытых детьми и смертью пенсионеров, что сидя днями напролёт на лавках у подъездов, обсуждают чужие судьбы, прерываясь лишь за тем, чтобы положить под язык таблетку нитроглицерина, помянуть Сталина, расквартировавшего их вместе с семьями в бараках и землянках или отправить порцию проклятий, в адрес Хрущёва, переселившего их некогда в отдельные квартиры, однако те почтительные взгляды какими на него взирали окружающие, тот повелительный тон, с которым он высказывал свои пожелания, та скорость, с которой эти пожелания претворялись в жизнь, не оставляли у меня ни малейшего сомнения в том, что какое бы место в здешней иерархии не занимал мой собеседник, место это было далеко не последним.
Наполнив блюдце старика, девушка бросила на меня вопросительный взгляд. Я кивнул, тогда она проделала ту же процедуру с моим блюдцем. Закончив, она отступила на шаг от стола и низко поклонившись сначала старику, а после мне, замерла в ожидании новых распоряжений. Никогда прежде мне не приходилось ощущать себя в столь неловком положении, как в тот миг.
- Ступай, милая. - произнёс старик ласково.
Вновь поклонившись, девушка подошла к лавке на которой лежал ребёнок, и бережно взяла его на руки при этом что-то ласково нашёптывая. В этот момент потревоженный малыш, заплакал. Поспешно опустившись на лавку, и не обращая ни малейшего внимания на присутствие в комнате двух взрослых мужчин, девушка одной рукой придерживая младенца, ловко выпростала левую грудь, и размяв между указательным и большим пальцами бурый сосок, сунула его в рот ребёнку. Малыш затих. Словно крошечный, розоватый дельфинёнок, вытянув пухлые губы, он, громко чмокая, принялся за дело.
Убедившись, что ребёнок успокоился, девушка молча поднялась с лавки и вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Какое-то время, мы просидели в тишине. Старик, прихлёбывая из блюдца думал о чём-то своём. Из моей же головы не выходила та, что в данный миг, должно быть, ложится в остывшую за время её отсутствия, постель, дабы поскорей погрузиться в тревожный сон. Скажи читатель, можно ли придумать удел горче, чем пребывая в самом расцвете лет, вместо того, чтобы спать прижавшись всем телом к любимому человеку, просыпаться среди ночи, дабы претворять в жизнь ничтожные прихоти двух немолодых, не особо красивых мужчин?
- Работящая девка. - оторвал меня от моих мыслей голос старика. - Справная. Опять же хлеба не шибко много ест.
- Денег не хватает? - осторожно осведомился я.
Старик негромко хохотнул:
- Да нет, фигуру бережёт. Надеется будущей весной, как гулянья начнутся, подвернуться на глаза какому-нибудь сынку из люда белого. Сие, конечно, есть стыдобища несусветная, - приложив ладони к впалым щекам, старик закачался из стороны в сторону, при этом закатив глаза. - И мне бы, если по чести, уберечь сиротинушку от сей скверны. Отговорить, так сказать. Однако, как задумаюсь, так по здравому размышлению выходит, что и впрямь в этом одном спасение от скитаний да унижений для неё кроется. А пока она живёт здесь, с хозяйством управляется, да работу на дом берёт. Подрядилась она, видишь ли, деток приблудных правой грудью выкармливать.
- Почему правой? - поинтересовался я.
-Потому, что левая грудь, - старик хитро улыбнувшись, подмигнул мне, та самая, под которой бьётся чуткое бабье сердце, - для души. Ею она лишь дитя своё дитя кормит да породистых щенков. Страстно девка их любит.
Тут за дверью послышались голоса. Вскоре открылась дверь и в комнату ввалились один за другим воевода и урядник. Затворив за собой дверь, оба низко поклонились:
- Обошли, почитай, всю Можню из конца в конец, батюшка, - произнёс воевода. В этот момент он походил на сказочного великана, сошедшего со страницы детской книжки.
- Ну и что же? - строго произнёс старик, переводя суровый взгляд с одного на другого.
- Тихо всё, как будь то, батюшка, - ответили оба в один голос.
- Ладно, Путятушка, - ласковым голосом произнёс Первуша. -Ступай почивать. Да и ты урядничек сегодня здесь переночуй, а мы с гостем ещё посидим, погутарим, - старик перевёл взгляд на меня, и широко улыбнулся. -Уж больно интересные он разговоры разговаривает. Заслушаться можно.
- За рассказ твой, гость дорогой Алексей свет Иванович, благодарствую. Уважил старика, - произнёс с улыбкой старик, когда за воеводой и урядником закрылась дверь.
Я пожал плечами.
- Однако навели твои речи меня на кое какие размышления, - он замолчал и с минуту смотрел в сторону двери, словно ожидая, что из неё вот-вот выйдет кто-то кого он давно ждёт. -Вот ты, говоришь, - сказал он, не поворачивая головы, - что у вас воеводу всенародно избирают.
- Да. Именно так, - ответил я.
- А после, - посмотрел на меня, - воевода свою власть сам передаёт последышу?
Я кивнул.
- А ну как воевода заартачится, и не захочет власть уступить? Как тогда с ним поступают?
Я пожал плечами.
- А вот изволь-ка выслушать, как в этаком случае происходит у нас, в Можне. Он замолчал, и закрыл глаза. При этом его губы едва заметно двигались, словно в данный момент он мысленно проговаривал пробегающий по внутренней стороне его век текст, который ему предстояло произнести:
- Как поднакопится горечь народная, да настоится на скуке смертной, - начал он, - собираются здешние людишки, и стар и млад, на главной площади. Кто с топором, кто просто с дрекольем. Сносят в одно место все свои напасти, и оглядев сию кучу великую, заключают, что так жить далее нельзя. А коли нельзя, так, стало быть, ищи и стар и млад окресть себя виноватого. Я не знаю, как обстоят дела там откуда ты, гость дорогой, но для здешнего люда, не взирая на род и чин, нет большей отдушины, чем иметь перед глазами того, кого в бедах своих обвинить можно. Такая вот особенность, присущая моим согражданам приметилась мне за долгую жизнь мою. А виноватить - то завсегда сподручнее того, у кого, на погляд, самый высокий терем, на ком одёжа по чище, да закорма плотнее забиты. Так уж у нас в Можне исстари повелось. И первым на такой случай воевода, потому как сидит выше всех и есть от веку нам воин первый и судия раздору всякому и, стало быть, виноватить его завсегда сподручнее.
Замолчав, он пробежался взглядом по тарелочкам со сладостями. Его взгляд остановился на тарелке с пряниками всевозможных форм. Протянув руку, он какое-то время водил ею над тарелкой, при этом шевеля вытянутыми пальцами. Наконец его выбор пал на румяный пряник в форме белочки с поднятым хвостом. Бесцеремонно отломив у белочки хвост, старик отложил в сторону покрытое сахарной глазурью тельце зверька, после чего хвост отправился в рот старика. Запив хвост смачным шумным глотком старик поставил блюдце на стол:
- Так, стало быть, о чём я? - произнёс он, устремив на меня озадаченный взгляд, - Ах! Да. Окружив, значится, всем миром хоромы воеводовы, людишки долго на перебой кричат ему всякие гадости, душу, значится, отводят. А как низвергнут воеводу, объявляется трёхдневное гуляние, с возлияниями и забавами всякими разными из которых наипервейшая: водить хороводы вокруг горящего воеводова терема. Правда такого давно не случалось, всё по тому, что воеводы по измельчали. Трусоваты. Вот и Путятушка, наш дубиноголовый, надо полагать медведя злобного, не из любви ко зверью дикому завёл. Вот прежде, помнится, воеводы были, - старик мечтательно закатил глаза. - Любо дорого поглядеть. Один сильнее другого за власть цеплялся. С такими у нас поступают следующим образом: запирают голубчика в его тереме со всем его живьём, подпирают двери палкой и, - старик развёл руки в стороны, - поджигают терем с четырёх сторон. Как говорится: «Тут тебе и делу управа, и люду забава».
Старик усмехнулся, и устремив взгляд на своё отражение на поверхности самовара, пригладил волосы на макушке.
Кстати, - воскликнул он после недолгой паузы, - Отец нашей Забавушки, тоже ведь был воеводой. Правда совсем недолго. Вот это был воевода! - закрыв глаза он несколько раз качнулся из стороны в сторону. - Такого, воеводы, скажу я тебе гость дорогой Алексей свет Иванович, на моей памяти в Можне не было. Всем воеводам воевода. Как говорится, от Бога.
- И что же с ним случилось, - спросил я.
- Погорел, - просто ответил Первуша. - Власть оставлять не хотел. Вот и сгорел. Только не в тереме, как другие, а на работе.
Пока я переваривал услышанное, старик придвинул к себе тарелку с сахаром, и подцепив большим и указательным пальцем левой руки крупный угловатый кусок, отправил его в рот. После взяв со стола блюдце, он поднёс его к губам, и сделал большой глоток.
-Прости гость дорогой, - произнёс сокрушённо старик, ставя блюдце на стол, - не углядел. Только сейчас заметил, что твоё блюдце опустело. Прости. Я враз Забавку призову, - с этими словами он повернулся в сторону двери, однако я остановил его.
Взяв со стола блюдце, я поднёс его под носик самовара и повернул краник. Ожидая, пока ворчливая струя, наполнит блюдце, я глянул на собеседника. Тот неотрывно смотрел на мои руки. При этом на лице его отпечаталось такое изумление, что я не смог сдержать улыбку. Закрыв краник, я осторожно поставил блюдце на стол, Потянувшись за заварником я снова краем глаза взглянул на старика. Тот продолжал с неотрывно следить за моими руками. Словно в тот миг я совершал не самые обычные действия, а творил колдовство. Поставив заварник на место, я устремил взгляд на старика, давая понять, что готов продолжать беседу.
- Скажу тебе по-совести, гость дорогой Алексей свет Иванович, - сказал старик, после паузы, -слова твои, те, что про всеобщие выборы воеводы в разуме не ужившись, теперь медью громогласной кричат в сердце моём. Нешто правда сие? Нешто там, у вас всерьёз полагают, что и холоп гнусный и муж родовитый одинаково на жизнь взирают? - воскликнул старик, после того, как я заверил его, что всё сказанное мною, есть чистая правда, - Смех, да и только. У нас в Можне на такие места людей сама жизнь водворяет, - заключил он.
-Как это? - удивился я.
- Прежде я тебе уже сказывал как у нас воеводу спроваживают, - сказал старик, огладив бороду, - Теперь же, Алексей свет Иванович, изволь послушать, как у нас, в Можне, воеводу обретают. Положим, как начало, что спровадили людишки наши воеводушку очередного, сердце отвели, душу позабавили, да только вот незадача, уйти то воевода ушёл, да ушёл то налегке, трудности и горести народные, с собой прихватить забыл. И горбатые то остались горбатыми, и бедные не особо разбогатели, и глупые умом не поражают. Одним словом, не прибавилось счастья в мире, напротив, на одну семью голодранцев-погорельцев в городе с некоторых пор больше стало. Да только вот беда - винить в своих бедах людям больше некого. Однако, - он улыбнулся, вмиг сделавшись похожим на задорного сказочного гнома, - возникает нужда совместной работе: будь то заготовка дров или постройка амбара для зерна или ещё чего. И вот во время этой работы новый воевода и выявится. Совместная работа, дорогой гость, штука вельми занятная. Она сама всех на свои места расставляет. Кому вперёд, в воеводы, а кому назад, на огороды, а происходит это, чаще всего, так: - откинувшись, старик сложил руки на груди: - Работают, значится дружно мужички, топориками стучат, пилами жужжат, но однажды в их грязной потной массе появится он, до сроку не узнанный ни кем, он будет чуть порасторопней остальных, чуть по смекалистей, а немного погодя, глядь, вот уже и работа без него не спорится, и вскоре к нему за советами обращаются. А он даёт, не скупится. Да только всё чаще в голосе вчерашнего товарища и собрата по судьбе стали появляться командные нотки. И вот уже с ходу и не отличишь, совет тебе помогли или приказ отдали, да только идёшь и выполняешь. И вот уже он кому «наш», а кому и «не наш». Когда словом ласковым одарит, а когда и зычным окриком в русло строгое дело вгонит, и никто ему и слова поперёк сказать не смеет. Осталось только отмыть нашего самородка, постричь, облачить в одеяния пристойные, и объявить всеобщие гуляния, в честь обретения городом нового воеводы. Старик замолчал, и поднеся блюдце к губам, он хотел было сделать глоток, но в последний момент передумал. Поставив блюдце на стол, вновь устремил взгляд на своё отражение, на поверхности самовара.
Мне вдруг ужасно захотелось узнать, что же случилось с отцом Забавы, и я попросил старика рассказать мне эту историю.
- Выдвинулся он, - начал старик, - как и его предшественники, во время совместной работы. Насколько мне помнится в тот год, хлеб уродился как никогда до этого, и возникла нужда в новых амбарах. Вот на постройке этих самых амбаров он и выдвинулся. Случалось мне видеть воочию его за работой, и должен тебе сказать, Алексей свет Иванович, что за всю свою жизнь не было у нас, в Можне, более мастеровитого плотника. Надо сказать, что овдовел он довольно рано, может оттого всю свою любовь устремил в работу, да в дочь. И вот как-то сидели мы с ним в полночь да за полночь, чаёвничали, и беседовали, вот как сейчас, с тобой. И среди прочего поведал он мне о своей мечте. А мечта его была великая. Хотел он, видишь ли, мельницу рядом с Можнёй выстроить. «Хочу - говорит, чтобы у каждого человека, каждый день на столе свежий хлеб был.» Мне, к слову, его затея сразу не пришлась по нраву, однако словам его я тогда значения не придал. Мало ли было-минуло у нас, да мне думается и у вас гость дорогой, тех, кто, разглагольствуя о всеобщем благе, обретя власть, брезгуют даже общественным транспортом. Да только ошибся я. Подвела в тот раз меня чуйка вековая, ибо, едва обретя власть, и вселившись в возведённый для него, всем миром терем, вот этот самый - старик обвёл глазами стены, - принялся новоявленный воевода, людей дивить. Вздумалось ему, видишь ли, мельницу построить. Ему бы в баньке парится, в постельке с девками забавляться, а он с утра до вечера носится по городищу к людям со своей мельницей пристаёт. Одно слово - Блаженный. Многие, в том числе и я говорил ему, чтобы не мутил без нужды воду. Жили мы без мельницы прежде и жили бы дальше. Люд у нас в Можне вельма сметливый. Чернь давно приноровилась обходится и вовсе без муки. Иные просто отваривают зерно и так едят, другие толкут зерно в ступках. У белого люда, имеются в домах небольшие ручные мельницы. В обязанности кого-нибудь из дворни входит молоть каждый день муку для господского стола. Одним словом, не нашёл почин его отклика в душах людских. Загрустил наш воеводушка, закручинился.
- Ну – думаю - погрусти соколик, погрусти, глядишь грусть-тоска тебя родимого и охолонит.
И вот когда я было уже совсем успокоился, недалеко от города застучал вдруг топорик, да деловито завизжала пила. Выяснилось, что вместе с кручиной не токмо выветрились из буйной головушки нашего воеводы все его бредовые прожекты, а как будь то бы даже напротив. Решил он от слов перейти к делу и построить мельницу своими руками.
Выбрал место, навалил строевого леса в окрестной роще, и взялся за дело закатав рукава. И любо дорого было смотреть как день ото дня растёт и хорошеет красавица-мельница. В тереме этом я его едва ли три дня отряду видел. Проживали они, с дочкой, во времянке, которую он недалеко от стройки, опять же своими руками поставил.
И надо же было такому случится, гость дорогой, что терпенье народное, будь оно не ладно, лопнуло как раз в тот момент, когда строительство мельницы приближалась к концу. Собрался люд, кто с батогами, кто с топором, и наведался в гости к благодетелю. Мне случилось там быть. Отец Забавки укрылся в своей времянке и кричит собравшимся: «Дайте хоть пару недель, окаянные. Мельницу закончу, а там сам, добровольно власть отдам, пропади она пропадом, проклятая».
Не дали. Пожгли. Сначала его времянку вместе с ним самим, потом и до мельницы дело дошло. И думается мне, гость дорогой, совсем не потому не дали люди ему эти злосчастные две недели, что невмоготу было им более под рукой его жить. Наоборот. При нём то как раз народ едва ли не впервые на моей памяти зажил спокойно да задышал привольно, по тому, как в дела людские он особо не лез, глаза не мозолил. Не до того, видишь ли, ему было. И копейки лишней из казны он не издержал. Только мельницей своей и дышал, и жил. Просто-запросто удали возжелала душа народная, праздника взалкала. Ох и радости то было в тот день, доложу я тебе, - при этих словах он закатил глаза, и приложив ладонь к впалой груди, закачался из стороны в сторону. -Забавка тогда чудом убереглась. Спряталась девка в поле. Мала она тогда была, вот хлеба спелые её и укрыли. Спала под открытым небом, питалась зерном да букашками. Лишь спустя неделю стала к людям выходить. Голодная, больная. Однажды ночью вернулась домой, то бишь сюда. С тех пор здесь и хозяйничает.
Старик, замолчав, устремил взгляд поверх моей головы, и принялся выбивать пальцами по поверхности стола, одну за другой, две бодрые дроби.
Глядя на него в тот миг, так легко было представить его в огромном, светлом, обшитым дорогим деревом, кабинете, в дорогом костюме при галстуке, наблюдающим за тем, как длинноногая “забавка” расставляет перед ним на столе кофе и блюдца с пирожными и эклерами.
- Скажи честно, гость дорогой Алексей свет Иванович, - произнёс Первуша опустив на меня глаза, - неужели, там откуда ты приехал, люди ни разу не сожгли ни одного терема с воеводой?
Я пождал плечами. Мне не очень хотелось пускаться в пространные рассуждения, и потому я ограничился расплывчатой формулировкой:
- Раньше нечто подобное случалось, но это было задолго до моего рождения.
- Нешто с тех пор поводов не накопилось?
- Я пожал плечами, не зная, что ответить на его вопрос.
Старик опустил глаза. В этот момент я решил, что другой возможности задать интересующий меня вопрос. у меня не будет я спросил.
- Скажите, а кто вы?
- Кто я, говоришь, - старик хитро прищурился. - Я, гость дорогой, тот, кто держит в голове, всё что было, дабы это «было» не перестало быть. На таких как я от веку Можня стоит веками и будет стоять впредь. Без меня, гость дорогой, ни воеводы, ни урядники шагу ступить не смеют, ибо властвовать тоже уметь надо. Я и как правильно суд вершить знаю, когда пора хлеб сеять, и как ладно терем воеводов сложить ведаю. Вот и ходят ко мне люди за советами. Я дорого не беру, если же когда цену приподнять понадобится, то жду пока попросят дважды. На глаза я особо не лезу. Ни к чему мне это, а коли в воздухе запахнет переменами, и не сегодня-завтра народ очередного воеводу того, - он сделал подбородком жест в сторону двери - я собираю свой нехитрый скарб и ухожу в народ, страдать, и дожидаться, когда уставшие от свободы людишки всем миром попросят меня набросать на куске бересты план следующего терема. Ухожу я обычно поздней ночью, дабы хозяева, почуяв неладное, не переполошились, и ко всем прочим напастям, обретающимся в нашей Можне, не добавилось правительство в изгнании. Вот так от веку и кочую от терема к терему.
- Как же вам удаётся заблаговременно чувствовать народные настроения? - спросил я.
- Когда умный ещё говорит: «Ветер», - улыбнулся старик, - мудрый уже думает о буре. Вот проживёшь милок с моё, да сменишь столько теремов сколько я сменил, будешь настроения народные за месяц по крику ворон в утреннем небе угадывать.
В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь утробным дыханием старика, да доносящимися откуда-то из недр дома трелями сверчка.
Мы проговорили ещё часа полтора. Всё это время старик расспрашивал меня о Москве, об обычаях, бытующих в ней, о нравах её жителей. Наконец, отодвинув в сторону в который раз опустевшее блюдце, он грузно поднялся из-за стола и сообщил, что ему пора спать.
- Забава! - крикнул старик, громко стукнув по столу своим сухим кулачком.
На этот раз девушка, явилась без ребёнка.
- Сведи-ка милая гостя в опочивальню, и можешь гасить свечи. - бросил старик, поднимаясь из-за стола.
Не проронив ни звука, девушка, в который раз низко поклонилась. Затем, отступив к окну, она взяла с подоконника небольшой медный подсвечник, с торчащим из него куцым огарком. После чего, подойдя к одному из канделябров, она зажгла свечу. Бережно прикрыв ладонью крохотный язычок пламени, она тихим голосом пригласила меня следовать за собой.
Комната, в которой мне предстояло провести остаток ночи, располагалась на втором этаже дома, который старик именовал «теремом». Из мебели в комнате имелись лишь застеленная кровать да небольшой табурет, стоящий у двери. Поставив свечу на табурет, девушка, опустилась на корточки, и принялась было развязывать шнурки на моих ботинках, но я остановил её, поблагодарив, изъявил желание остаться одному. Поклонившись, девушка подхватила с табурета свою свечу и устремилась к двери. Прежде чем закрыть за собой дверь, она окинула меня взглядом, в котором, так мне во всяком случае показалось, читалось неподдельное удивление. Блики, укрывшегося за ладонью пламени, ложась на бледную кожу её лица, создавали странное ощущение, что это не свеча, а лицо источает свет. Господь всемогущий, до чего же это нежное, прекрасное создание было похоже в тот миг на ангела.
Оставшись один, я с минуту сидел, неподвижно прислушиваясь к звукам доносящимся с наружи. Похожая на огромное мятое блюдо Луна, глядя сквозь двустворчатое окно, заливала пол и стены комнаты мягким светом. сняв ботинки, я разделся и сложив вещи на табурет, юркнул под пуховое одеяло. Не прошло и минуты, как я, под хруст, туго накрахмаленных простыней, погрузился в сон.
Глава семнадцатая.
Проснувшись, я не сразу осознал, где нахожусь, а когда, наконец, понял, то несколько минут лежал неподвижно, глядя в потолок, и прислушивался к звукам, доносящимся из недр дома, силясь распознать в них признаки человеческого бодрствования, однако мои усилия не принесли результатов, дом хранил тишину.
Поднявшись с кровати, я поспешно оделся, поёживаясь от утреннего холода, и подойдя к окну, взглянул на небо. Оно было чистым и ясным. Грядущий день обещал быть жарким.
Осторожно открыв дверь, которая тут же издала предательский скрип, я, спустился по лестнице вниз. Мой план заключался в том, чтобы незамеченным выскользнуть из дома и добравшись до своего мерседеса, как можно скорее покинуть этот город.
Первуша сидел за накрытым столом, на том же месте, что и накануне. На этот раз, пред ним стояла большая тарелка с высокими краями над которым возвышался холм белоснежного творога. Рядом стояли две пустых тарелки чуть меньших размеров. Там, где несколько часов назад возвышался самовар, теперь стояла пузатая, глиняная крынка с молоком. Тут же лежали четыре яйца.
Увидев меня, старик, осклабившись, поднялся из-за стола:
- Здравствуй, гость дорогой Алексей свет Иванович, - произнёс он бодрым голосом. - Как спалось?
- Прекрасно - совершенно искренне ответил я.
- Тогда поскорее садись за стол, - он указал, на табурет, - По снедай на дорожку, а за одно и старика уважишь, а то я один, знаешь ли, кушать не привычный. Воеводушка, видишь ли, наш как ни свет, ни заря домой явился, опохмелился да тут же отправился городище осматривать. Раньше полудня его нечего и ждать, а уряднику не по чину со мной за столом сиживать.
Я не возражал, однако изъявил желание прежде проведать свой «кузовок». Такое остережение мне отнюдь не показалось излишним. Вполне могло статься, что пока я спал, какой-нибудь местный смельчак «осмотрел» его и как раз сейчас, в крохотной кузне, жарком горне разогревается мой коленвал с тем, чтобы после, превратиться в великолепный лемех для плуга, или что-нибудь ещё в этом роде. Когда я поделился своими мыслями со стариком, тот, громко расхохотавшись, поспешил меня успокоить:
- Перед тем как лечь спать, я велел Забаве разбудить урядника. Чтобы они вдвоём вкатили твой кузовок во двор.
Опустившись на стул, я принялся наблюдать за Первушей, который раскладывал творог по тарелкам, старательно прижимая большой деревянной ложкой, непокорные белые хлопья. Внезапно моё периферическое зрение выхватило из окружающей обстановки новый предмет.
Повернув голову, я увидел стоящую у дверей, большую плетёную корзину, накрытую белоснежным рушником. - Это тебе Забава с утра в дорогу собрала, - сказал старик, заметив мой взгляд.
- Так вот, гость дорогой Алексей свет Иванович, - напутствовал меня Первуша, когда мы вышли на крыльцо, - в Янинде (так назывался город, который мне предстояло посетить следующим) - спросишь у тамошнего люда где дом Евдокии Евлампиевны. Она в Янинде особа вельми знатная. Если Дося спросит тебя от кого ты. Впрочем, почему «если»? Она обязательно тебя об этом спросит, ты скажешь ей, что от Первуши из Можни. Передашь ей от меня привет. Мы правда давненько с ней не виделись, однако мне думается она должна меня помнить.
Слушая старика, я краем глаза наблюдал за тем, как простоволосая Забава, краснея и отдуваясь заботливо помогала уряднику облачится в кольчугу. Глядя с каким сердитым видом тот поглядывал на свою помощницу, когда той случалось совершить какую-нибудь оплошность, я едва сдерживал улыбку.
- Когда будешь говорить с Доськой, - продолжал Первуша, - помни, что девка она породистая, с норовом. Прежде она часто наведывалась в наши края, дабы поохотится да покуражится и фона сгустить.
Когда я поинтересовался у старика, что означает выражение: “фона сгустить” он ответил:
- Я, честно говоря, и сам то до конца не понимаю. Когда я задал Доське этот вопрос, она сначала расхохоталась мне в лицо, а потом говорит:
«Бывают, старый, такие дни, когда краски жизни блекнут, наваливается скука, в такие минуты нет лучшего лекарства, нежели на секунду переместится не надолго из повседневности, в иные условия, и из этих условий увидеть, свою прежнюю жизнь и возлюбить её пуще прежнего. Для этой цели, по её словам, лучше места чем наша Можня не сыскать, поскольку на фоне наших вшей, крыс, вонючих онучей, кислых щей, серых изб, потемневших от беспросветного кутежа и беспрестанного пердежа, начинаешь понимать, как тебе повезло с местом рождения.» Ты, случаем, Алексей свет Иванович, не ведаешь к чему бы это она, а?
Я пожал плечами.
Старик вздохнул и после непродолжительной паузы произнёс:
- До седин, вот, понимаешь, дожил. Советы на право на лево раздаю. Воевод взашей гоняю, урядникам подсрачники да оплеухи раздаю, девку по ночам приблудную «приседаю», - при этих словах он подмигнул мне, словно я был его сообщником, - А всё одно - фоном для залётной ссыкушки являюсь. Вот такой вот старый фонарь, - он, горько усмехнувшись, сплюнул в сторону.
Постояв с минуту, он повернулся и исчез в доме.
Сжимая в руках корзину, я спустился с крыльца и направился к своему автомобилю.
Поставив корзину на заднее сидение, я в последний момент, не удержался и поднял край рушника. В корзине, помимо огромного румяного каравая, лежали два больших пучка зелёного лука, полтора десятка крупных свежих огурцов. Несколько отварных картофелин, небольшой шмат сала, и несколько куриных яиц.
Усевшись за руль, я уже хотел было повернуть ключ, как вспомнил о фляге, что лежала на соседнем сидении. Взяв флягу, я потряс её на весу. Воды, судя по весу и звуку было чуть меньше половины. Покинув салон, я опорожнил флягу на землю, после чего быстрым шагом направился к колодцу, что примостился в левом углу двора.
Наполнив флягу чистой, колодезной водой, я вернулся за руль. Положив флягу на соседнее сидение, я повернул ключ, и в тот же миг, в недрах двигателя моего «кузовка» проснулись, и встрепенулись, предчувствуя скорый путь, все сто двадцать три мерина.
Посмотрев в зеркало заднего обзора, я увидел стоящего на крыльце урядника. Опершись обеими руками о перила крыльца, он, сердито нахмурив брови, смотрел мне во след.
«Ну прямо витязь перед битвой с погаными», подумал я, выжимая сцепление.
Улицы городища Можня были безлюдны. Я не спеша продвигался в направлении ворот.
На одной из улиц, на открытом пространстве я увидел толстое полено, вся поверхность которого была бурой от крови. То что это именно кровь делал очевидным, торчащий из полена огромный топор, с изогнутым широким лезвием. В нескольких метрах от плахи (в том, что это именно она, у меня не было ни малейших сомнений) в землю был вкопан длинный шест на конце которого было укреплено колесо от телеги.
Проехав чуть дальше, я, в первый раз в жизни, увидел, самую настоящую виселицу, какими их изображали на средневековых гравюрах и картинах. Надо ли говорить, что весь остальной путь до ворот, я проделал, имея в душе лишь одно желание: как можно скорее покинуть этот город.
Миновав частокол, я устремился по пыльному просёлку в сторону трассы, думая о том, что «Возьмись я писать роман о моём путешествии, то эпиграфом для главы под названием «Можня», вполне могли бы послужить слова Джерома. К. Джерома: «Где все они были последние лет шестьсот-семьсот?»
Глава восемнадцатая.
Я уносился всё дальше на восток. Вокруг снова распростёрлись обжигаемые неумолимым зноем, поля. Временами налетавший ветер, поднимал с земли жёлтые тучи пыли. Изредка, на самом горизонте виднелись стога и какие-то утлые строения, утратившие свой чёткий облик, в колышущемся, тёплом воздухе.
Пару раз я делал остановки для того, чтобы отдохнуть и перекусить.
Съехав на обочину, я глушил двигатель, после чего, вытащив из салона корзину, и расстелив на траве полотенце, я раскладывал на нём то, что собрала для меня Забава.
Отправляя в рот каждый ломтик розоватого сала, или хрустя свежим огурцом, я мысленно благодарил и девушку, собравшую для меня всё это, и её покойного отца, человека, который не сумев сделать родной город более удобным для жизни, тем не менее сделал его более красивым и добрым, дав жизнь дочери.
Подкрепившись, я складывал в корзину остатки трапезы и убирал её в салон, подальше от неумолимых солнечных лучей. Затем, я растягивался на тёплой, плюющейся кузнечиками траве, и закрыв глаза вдыхал ароматы трав, цветов. Наслушавшись досыта меланхоличного жужжания шмелей и пчёл, я продолжал путь.
Когда солнце миновало зенит по левую сторону от трассы потянулась череда небольших поросших осокой прудков, соединённых меж собой тонкими протоками. Минуя один пруд за другим я попутно Решив искупаться, я внимательно осматривал их. Наконец один из прудов показался мне наиболее пригодным для купания. Словно огромное широко раскрытое око, в обрамлении густых зарослей осоки и камыша смотрел он в небо.
Съехав с дороги, я остановился в десятке метров от воды и заглушил двигатель. Покинув салон, несколько минут я обшаривал доступные моему взгляду берега, в поисках удобного для купания места. Наконец мне повезло. В одном месте осот, расступившись, подпускал к кромке воды тонкую полосу нежно зелёной травы. Растущая здесь старая ива, склонив свои ветви, дарила этому месту чудесную тень. Туда я и направился, перешагивая кочки, по пути расстёгивая пуговицы на своей рубашке.
Вскоре, погружая по щиколотку ноги в глину, я вошёл пахучую тёплую воду. Накупавшись вдоволь, я вышел на берег и опустился на тёплую мягкую траву, и устремил взгляд на воду, где между сбившимися в стаю крупными кувшинками плавало тая, вечернее солнце.
Потом я улёгся и закрыл глаза. Пролежал я примерно пол часа, поминутно отгоняя от лица настырную мошкару и смахивая с тела не в меру осмелевших насекомых.
Затем, поднявшись, я неспеша оделся, и вернувшись к автомобилю, продолжил свой путь.
Спустя примерно полчаса, мне на пути встретился покосившийся бетонный столб с поперечной перекладиной, на которой белой краской было выведено:
«ЯНИНДА» с перекладины на двух шнурах свисал лист фанеры средних размеров. Надпись на листе, сделанная белой краской, гласила:
“В счастливейший из городов, что когда-либо украшал этот лучший из миров, поведёт тебя, о путник, дорога, что встретится тебе в километре от этого места. Не пропусти его. Не упусти свой шанс посетить славную Янинду, - город, в котором каждый житель знает в чём его истинное призвание и ни дня не проводит без того, чтобы стать совершеннее. Наши мужи степенны, старательны, рассудительны и не суетливы. Наши жёны плодовиты, покладисты и расторопны. Наши юноши и девушки почтительны красивы и счастливы».
Закончив читать, я, усмехнулся и завёл двигатель.
Ещё издали я заметил узкую серую нитку, которая, отслоившись от основной ленты трассы, серым ручьём, текущим меж поросших буроватым мхом камней, устремлялась сторону соснового бора. Судя повсему это и была обещанная вывеской дорога ведущая в Янинду-счастливейший из городов из всех что когда-либо украшали этот лучший из миров»
Город показался сразу едва я выехал на открытое пространство, покинув пределы соснового бора, через который пролегала дорога.
Однако, чем ближе я подъезжал к «счастливейшему из городов, что когда-либо украшали этот лучший из миров», тем сильнее, в мой душе, нарастало раздражение, ибо, хотя в отличие от просёлка, ведущего в Можню, в данном случае я ехал по вполне сносному асфальту. Однако стоило только скользнуть взглядом по обочине и душу заполняло тяжёлое уныние: Над пламенеющими зарослями кипрея возвышались пёстрые холмы, состоящие из всевозможного мусора, над которыми роились тучи насекомых. То тут, то там, подобно скелетам умерших в незапамятные времена чудовищ лежали остовы автомобилей, в которых поселилась вездесущая крапива.
Когда же до «счастливейшего из городов в лучшем из миров» оставалось не больше километра мне, не смотря на царящую жару, пришлось закрыть окно, ибо салон мой заполнился удушливым зловонием, источаемым огромной лужей, образованной нечистотами, которые густой, бурой струёй текли из торчащей из земли, ржавой трубы.
Миновав городскую черту, я устремился вниз по оживлённому широкому проспекту, деловой части города (последние не трудно было заключить по обилию на тротуарах людей в строгих костюмах, подчёркнуто аккуратной архитектуре зданий и обилию прекрасных автомобилей, в сравнении которыми мой мерседес, выглядел просто кучей металлолома).
Глядя по сторонам, я вынужден был признать, что изнутри город Янинда, (во всяком случае та его часть, по которой я продвигался) представлял собой не столь уж безрадостное зрелище, как можно было предположить при подъезде к нему. Однако, чем дальше я удалялся от деловых кварталов, тем более удручающей становилась картина, раскинувшаяся за окнами моего автомобиля.
Вскоре на моём пути встретилась площадь, в центре которой на гранитном постаменте возвышался бронзовый памятник: плуг с погружённым в землю лемехом, одну рукоять которого сжимал старик, с измождённым лицом одетый в лохмотья, а на вторую опирался стройный юноша в очках и строгом костюме, держащий в свободной руке портфель.
Обогнув площадь, я свернул у светофора на узкую, тенистую улочку, по всей длине которой, по обеим сторонам от дороги, двумя шеренгами протянулись неказистые, в два-три этажа, домики, многие из которых давно требовали основательного ремонта, а иные и вовсе всем своим видом умоляли отпустить их в небытие. Обшарпанные стены, почти сплошь были покрыты красиво сделанными надписями, выражавшими отнюдь не самые красивые мысли.
В самом конце улицы брала начало и устремлялась мимо ряда длинных пирамидальных тополей, длинная, чугунная ограда, за которой возвышалось великолепное зелёное здание в стиле «ампир», с широкой мраморной лестницей и белоснежными колоннами. На фасаде здания было написано крупными буквами “ШКОЛА”.
На площадке, перед входом, десятка два пёстро разодетых ребятишек, сбившись в кучку, внимательно слушали невысокую стройную женщину в строгом костюме, с некрасивым уставшим лицом, гладко зачёсанными и собранными в пучок, седыми волосами.
Проехав ещё два квартала, я остановился напротив невысокого, кирпичного строения.
-Уважаемый, - обратился я к проходящему мимо невысокому, кряжистому мужику, с мятым, недобрым лицом, одетому, несмотря на духоту в кожаную куртку, - будьте добры, подскажите пожалуйста, как мне проехать к дому Евдокии Евлампиевны?
Честно говоря, вопрошая, я испытывал некоторую неловкость. Конечно, имя «Евдокия» не назовёшь распространённым, а что касается меня, так мне и вовсе до селе ни разу не приходилось иметь дело ни с одной живой Евдокией, но всё же. Мало ли их в этом городе живёт и откуда этому человеку знать какая из них меня интересует, однако, к моему удивлению, все мои опасения оказались напрасны.
- Езжайте прямо, - произнёс незнакомец, неожиданно бодрым голосом, - У жёлтой башни свернёте направо, а там до конца. Нужный вам дом, будет последним слева.
Доехав до жёлтой башни (честное слово читатель, это была самая настоящая жёлтая башня), я свернул на широкую, светлую улицу. По сторонам от дороги, почти сплошной стеной возвышались высокие, кованные и литые ограды, за которыми, исходили птичьими голосами, и манили густой тенью пышные сады. И над этой изумрудной пеной, словно величественные, белоснежные утёсы поднимались стены роскошных особняков.
Проехав до конца улицы, я остановился напротив ворот, за которыми меж стволов деревьев, виднелся трёхэтажный жёлтый особняк с розовой крышей, к которому вела узкая, выложенная фигурной брусчаткой, дорожка.
Возле ворот стоял стул. На стуле, сидел старик в, расшитой золотом ливрее. Судя по позе (старик сидел, сложив руки на груди и склонив на грудь седую голову), он спал.
Заглушив двигатель, я вылез из машины, при этом нарочно громко хлопнул дверью, надеясь таким образом привлечь внимание к своей особе. Мой план не сработал. Старик даже не пошевелился.
Досадуя на себя, что поленился нажать клаксон, я направился к старику.
- Скажите пожалуйста, не в этом ли доме живёт Евдокия Евлампиевна, - громко произнёс я, остановившись в паре метров от старика.
Вздрогнув, старик медленно открыл глаза. Затем медленно приподняв голову, он какое-то время водил ею из стороны в сторону. В этот момент он очень походил на огромную, старую, механическую птицу, которую мне довелось увидеть однажды по телевизору.
Наконец, его взгляд остановился на мне.
С минуту он пристально смотрел мне в глаза, словно пытаясь удостоверится, тот ли я, за кого себя выдаю. Затем, медленно поднявшись со стула, он оправил полы ливреи, и заносчиво приподняв подбородок, произнёс бодрым голосом:
- Госпожа моя Евдокия Евлампиевна живёт в этом доме. Как о вас прикажете доложить моей хозяйке?
- Меня зовут Алексеем – начал я смущённо (как никак передо мной стоял человек годящийся мне, самое малое, в отцы). Видите ли, уважаемый, я в вашем городе проездом, из Можни. Я привёз вашей хозяйке привет от Первуши. На какое-то время возникла пауза, чувствуя, что должен её чем-то заполнить, я робко добавил: - А сам я из Москвы.
Пока я говорил, старик внимательно слушал меня изредка бросая пристальные взгляды на мой автомобиль, словно ища на нём подтверждения моим словам. Когда я замолчал, он какое-то время простоял молча, опустив голову. Наконец он медленно приподнял голову и глянув на меня исподлобья, произнёс ехидным голосом:
- И это всё, что мне следует доложить моей хозяйке о тебе, Алексей проездом, да ещё и с приветом? - при последних словах на его лице заиграла нагловатая улыбка.
- Всё - грубо отрезал я, желая дать ему понять, что я не расположен выслушивать его глупые каламбуры в свой адрес.
Сделав рукой жест, должный, по всей видимости, не то успокоить меня, не то заставить меня замереть на месте, старик, повернувшись, скрылся за калиткой.
Чтобы скоротать ожидание, я решил пройтись под сенью нависающих над изумительной, чугунной оградой ветвей деревьев, покрытых густой листвой. Искристый фонтан неистовых птичьих голосов, создавал ощущение, что где-то там, за оградой, в тинистых изумрудных завязях, расположился негритянский оркестр. Однако долго насладиться этой идиллией мне не довелось. Едва я отошёл от моего автомобиля метров на десять, как до моего слуха донеслись звуки приближающихся шагов. Идущих было двое.
Первым из калитки вышел старик.
Отступив в сторону, придерживая левой рукой дверь, а правую приложив к груди, он склонился в почтительном поклоне. Следом вышла высокая, стройная шатенка, лет двадцати, облачённая в вечернее платье, шёлк которого переливался в солнечных лучах струился, подчёркивая изящные изгибы незнакомки, ниспадая до щиколоток, перехваченных ремешками сверкающих стразами, босоножек. Всем своим видом эта особа походила на тех девиц, что проводят дни и ночи на пролёт в различных увеселительных заведениях, прячась от стремительно утекающего времени.
Лицо незнакомки можно было бы назвать совершенным, если бы не надменное выражение, и презрительный взгляд каким она окинула мой автомобиль.
- А это, случаем, не тот говновоз, который на прошлой неделе у городского ассенизатора угнали, а? - бросила она, посмотрев на меня.
- Нет, - сказал я, чувствуя, как в моей груди поднимается холодная волна гнева. - Смею заверить вас сударыня, что сей автомобиль мой собственный, и потому я, исполнившись скорби, нижайше прошу вас, принять мои извинения, что не имея к тому намерения, я тем не менее скомпрометировал вашу августейшую особу.
Повисла длинная пауза, нарушаемая только птичьим пением и шумом ветра в листве.
- Вообще-то для посторонних я Евдокия Евлампиевна, - сказала девушка, при этом нахмурив тонкие брови, - и, хотя авто, на котором ты подкатил к моим воротам, не вызывает в моей душе никаких иных чувств, кроме брезгливости, но в качестве аванса я попробую разрешить тебе гость залётный называть меня Евдокией, - произнесла девушка, протянув мне изящную руку.
- А меня зовут Алексеем, - в тон ей ответил я, - но вы можете звать меня просто Алёшей, - с этими словами, я взял её руку, и уже хотел было поднести её к губам для поцелуя, но она не позволила мне сделать этого. Отдёрнув руку, она с брезгливым выражением, провела раскрытой ладонью по юбке, словно расправляя невидимую складку.
Следующую пару минут её взгляд скользил по мне, словно силясь найти, что-то о чём её известили заблаговременно.
- Значит, произнесла она медленно, - говоришь, я могу звать тебя просто Алёшей, - При этих словах в её голосе совершенно отчётливо прозвучали ноты презрения. Я попробовал было себя убедить, что это не так, что всему виной моя мнительность и, наверное, мне бы вскоре удалось себя в этом убедить, однако презрительная ухмылка, тронувшая её пухлые губы вслед за этим, не оставила мне права на подобные иллюзии. Моя последняя фраза явно не добавила мне очков в её глазах. в её взгляде читалось искреннее изумление.
Я кивнул.
- Интересно, - протянула девица. - А можно я буду называть тебя Алёшкой-поварёшкой.
- Нет, - ответил я, чувствуя, как в моей душе поднимется волна холодного гнева. - Это уже, пожалуй, будет перебором.
На какое-то время повисла пауза, в течении которой мы неотрывно смотрели друг другу в глаза.
- Алёша, - она произнесла моё имя таким тоном, что в первый раз в жизни я едва не пожалел, что вынужден его носить - Мне верно доложили, что ты к нам проездом из Можни привет привёз?
- Верно, - ответил я, и всё более ощущая себя не в своей тарелке поспешно добавил: - От Первуши.
- Ну вот что, - она звонко хлопнула в ладоши. - С приветом тобою привезённым мы поступим следующим образом: Ты, Алёша, оставь его у себя, а после выбросишь его, где-нибудь подальше от города. Договорились?
- Договорились. - ответил я, смущённо пожав плечами
- Ну вот и отлично. А теперь Алёша, уж не сочти за труд, поведай мне, как там старый хрыч поживает? Ещё не всех пауков и клопов своим бредом сусальным заморочил?
- Не всех, - ответил я.
Какое-то время девушка смотрела на меня, по-видимому, ожидая, что я что-нибудь добавлю к сказанному.
- Ладно, Алёша, - сказала она, звонко хлопнув в ладоши, - пойдём в дом. Хоть и не ждала я сегодня гостей, но так и быть уделю немного времени. В конце концов не каждый день мне приветы из Можни привозят.
Я окинул взглядом свой автомобиль.
О драндулете твоём не волнуйся, - бросила девушка, перехватив мой взгляд. - Я распоряжусь, чтобы о нём позаботились. Повернувшись, она направилась к калитке. Я последовал за ней.
Пройдя мимо, старика, который, вновь, открыв перед нами калитку, склонился в почтительном поклоне, девушка бросила, не поворачивая головы:
- Степка.
Старик поднял на хозяйку раболепный взгляд.
- Скажешь Кузьме, как вернётся, чтобы об этом, - она кивком головы указала на мой автомобиль, - позаботился. Всё ясно?
- Будет исполнено, госпожа моя, - пролепетал старик, вновь склонив голову.
Глава девятнадцатая.
Миновав выложенный желтовато-серым камнем двор, мы поднялись по крыльцу, каждую ступень которого по обе стороны стояли украшала небольшие мраморные кадки, над которыми на унизанных шипами стеблях покачивались похожие на небольшие капустные кочаны, полу раскрывшиеся бутоны роз.
Войдя в дом, мы прошли по узкому прохладному коридору, пол и стены которого были отделаны серым мрамором, и миновав трапециевидную арку оказались в обширной зале.
Я огляделся.
Помимо дневного света, проникавшего сквозь лёгкие тюлевые шторы на окнах, помещение сие освещалось несколькими изящными бра с хрустальными плафонами, укреплёнными на стенах, на небольшом расстоянии друг от друга. В самом центре потолка чернело небольшое круглое отверстие, сквозь которое на цепи свисала умопомрачительных размеров кованная, люстра. Чуть в стороне от двери, к стене примыкала барная стойка, на которой, по мимо двух пустых бокалов, стоял, радуя глаз изяществом полированных деталей, роскошный ретро-телефон. В углу мерцала патиной винтовая лестница ведущая на второй этаж. Чуть в стороне от лестницы, на роскошном диване, не то изготовленном под старину, не то и впрямь старинном, возлежали в беспорядке, многочисленные предметы женского туалета. Судя по всему, мой визит нарушил какие-то планы хозяйки.
Следующим объектом, приковавшим к себе моё внимание, был великолепный, средневековый замок, примостившийся к стене. Признаться, мне потребовалось какое-то время, прежде чем я понял, что это, ни что иное, как камин.
Судя по девственной белизне внутренних стенок, камин был либо бутафорским, либо им предпочитали не пользоваться. Одна из двух каминных полок, выполненных в виде откинутых с боковых башен, мостов, была сплошь заставлена, всевозможными статуэтками. На другой полке стояли огромные, бронзовые часов, стрелки которых, вероятно, отмерили, уже не одно столетие.
Прямо над главной башней замка-камина, на стене был укреплён огромный, плоский телевизор. Телевизор работал, но без звука. Транслировался очередной модный показ. По сторонам от камина, мерцая лаком, возвышались огромные шкафы. Толстые фолианты, подобно чёрным, древним птицам, взирали на нас с полок, тускло поблёскивая золотым оперением тиснений.
На одном из шкафов, том, что стоял справа, лежало чучело небольшого гавиала, а на другом в ряд выстроились африканские статуэтки из чёрного дерева, изображающие разных животных.
В самом центре комнаты, между двух глубоких, кожаных кресел, стоял небольшой столик из чёрного дерева, выполненный в виде стоящего на коленях, худосочного негра, с измождённым лицом, золотым кольцом в ухе, держащего на вытянутых, тонких руках круглое, стеклянное блюдо-столешницу. На столике стояла полукруглая, хрустальная чаша, заполненная до половины маленькими кубиками в разноцветных обёртках. По сторонам от столика стояли два глубоких, кожаных кресла.
- Привратник сказал мне, что ты из Москвы. Это правда? - спросила Евдокия, когда мы уселись в кресла, которые под весом наших тел издали глубокие, печальные вздохи.
- Правда, - ответил я.
- Девушка откинулась на спинку кресла, и устремила на меня один из тех взглядов, которые вспоминаются спустя годы.
- Про Москву я что-то слышала - произнесла она после недолгой паузы. - Да и в книгах про неё читала. Впрочем, это было давно. Очень давно. В детстве. Я, если честно, уже и не помню ничего из прочитанного.
Я хотел было сказать, что если она хочет что-то узнать о моём родном городе, то я к её услугам, однако в последний момент передумал.
На какое-то время в комнате повисла тишина. Чувствуя себя немного не в своей тарелке, я перевёл взгляд на стеклянную полукруглую стеклянную чашу, стоящую на столике. При более близком рассмотрении, кубики, которыми чаша была наполнена, оказались самыми банальными жевательными резинками.
- Евдокия, могу я вас спросить, кое о чём? - обратился я к хозяйке.
- Пожалуйста. - ответила девушка, пожав плечами. От этого движения, левая бретелька сползла с её хрупкого плеча.
- Первуша рассказывал мне, что раньше вам часто случалось бывать в Можне.
- Было дело, - кивнула девушка.
- Не могли бы вы высказать своё мнение относительно происходящего там?
- А что тут, говорить, -ответила девушка снова пожав плечами, - В Можне свой уклад жизни, у нас, в Янинде, - свой. Не мы, Алёшенька, эти уклады укладывали, не нам их и перекладывать, - она улыбнулась краешками губ. - Как говорится: «В каждой избушке, свои погремушки». Признаюсь тебе гость московский, попав в первый раз в Можню, я пришла в уныние, увидев сколь жалок и безотраден может быть удел человека на этой земле, однако очень скоро я освоилась там. И не просто освоилась, а стала ощущать себя там как дома. Сначала меня это удивляло и даже пугало. Ну подумай сам где я и где Можня. Однако после, поразмыслив хорошенько я поняла, что удивляться тут, собственно говоря, особо и нечему, ибо никакой разницы между нашими городами нет. Одним и тем же солнцем мы согреваемы, одной и той же водой жажду утоляем, одним воздухом дышим. Ну чуть больше просторечий там в обиходе бытует, ну дома там строят из брёвен, а мы из камня, ну письмо у них позаковыристей нежели наше, всё же остальное, это всего-навсего вопрос установки и договора с терминологий. Ну в самом деле, если вдуматься, что есть в Можне, такого, чему честный и умный взгляд не нашёл бы соответствия здесь, в Янинде? У них -люд белый, у нас- благосозидающие. У них холопы и смерды у нас в Янинде - «Быдло» и «Падло». Последние слова моей собеседницы привели меня в замешательство. Если слово «Быдло» наличествовало в моём вокабуляре, то термин «Падло», привел меня в недоумение.
- Так у нас называется разное отребье, - ответила Евдокия, когда я попросил её пролить свет на этот вопрос, - в то время как быдло прокладывает дороги, строит дома, выпекает хлеб, одним словом, делает всё, чтобы Янинда продолжала оставаться счастливейшим из городов в этом лучшем из миров, сбившись в огромные кодлы, падло днями напролёт праздно шляется по улицам города,
Какое-то время я неотрывно смотрел на девушку, тщетно надеясь разглядеть на её лице хотя бы тень улыбки, которая позволила бы мне допустить, что всё услышанное мною есть не более чем шутка. Мои ожидания оказались напрасными. На прекрасном лице моей собеседницы ни дрогнул ни мускул.
-Скажите Евдокия, - произнёс я медленно, стараясь чтобы мой голос не выдал клокотавшего в моей душе гнева, - Называя «быдлом» и «падлом» тех из ваших сограждан, к кому судьба была не столь благосклонна как к вам и вам подобным, вы не испытываете чего-нибудь похожее на неловкость?
Девушка устремила на меня удивлённый взгляд( готов поклясться дорогой читатель, это было самое настоящее удивление) -Какая же тут может быть неловкость, позволь полюбопытствовать, гость московский? - медленно спросила она.
-Евдокия, - произнёс я, придав своему голосу строгость, - несмотря на то, что я ваш гость я намного старше вас, и это, как мне кажется, даёт мне право просить вас впредь не использовать, даже в интимной обстановке всякого рода «быдло» и «падло».
Какое-то время девушка смотрела на меня немигающим взглядом, после чего звонко рассмеялась: - Тебе, гость московский Алёша, не нужно просить меня об этом. Признаться меня охватывает дрожь омерзения от одной мысли, о том, что мне когда-нибудь доведётся оказаться с каким-нибудь угрюмым быдлом в интимной обстановке. Мы, - те, к кому судьба оказалась более благосклонна, чем к остальным, предпочитаем для такого рода дел держать подле себя людей почище.
И она снова залилась звонким смехом.
Отсмеявшись, девушка сунула руку в стоящую на столике чашу и вынула наугад один из кубиков. Повезло (или, если угодно, не повезло) жёлтому кубику. Освободив кубик от обёртки, которая, будучи смятой в маленький комочек, по изящной траектории устремилась в сторону камина, она сунула его в рот:
- Не зная, что сказать, я с минуту пребывал словно бы в прострации. Слышимое мною, превосходило всякое вероятие.
- Падло, - медленно произнёс я, и едва не сплюнул на пол, поддавшись рефлексу. - И что, подобное обращение людей устраивает? - спросил я, обретя вновь дар речи.
- Скорее укладывает - со смехом ответила Евдокия, выдув перед этим большой пузырь. - Потому и падло.
В этот момент, до моего слуха донесся странный гул. Он нарастал с каждой секундой. Я опасливо глянул на хозяйку.
- Ага! - воскликнула Евдокия, вновь одарив мир лучезарной улыбкой. -Ну вот и падло. Легко на помине. Пойдём, гость московский Алексей, посмотришь своими глазами на то, как у нас обстоят дела. Как говорится: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Даже от меня.
С этими словами она поднялась из кресла, при этом грациозно изогнув спину, и звонко цокая каблуками, направилась в сторону винтовой лестницы.
Я последовал за ней.
Поднявшись на второй этаж, мы пересекли просторную комнату, в центре которой стояла огромная кровать под балдахином, и вышли на балкон. С каждым мигом гул всё нарастал.
Обхватив одной рукой деревянный поручень, другой Евдокия указала в сторону виднеющегося в дали дома, коротко бросив:
- Смотри.
Вскоре из-за угла дома, показались люди. Их становилось всё больше с каждой секундой. Не прошло и нескольких минут, как огромная пёстрая толпа, затопив улицу потекла в направлении центра. Зрелище было потрясающим.
Свежий ветер полоскал знамёна всевозможных цветов и оттенков, надувал белоснежные паруса транспарантов.
- Что случилось? - обратился я к хозяйке, всматриваясь в надписи на транспарантах.
- То, о чём я тебе говорила, - ответила она с усмешкой. -Перед нами очередная кодла падла. Так сказать, самые верхи яндинского «дна». Так что принимайте парад мой московский генерал, - с этими словами она вытянулась по стойке смирно, приложив к виску свою изящную ладонь, и выплюнула жевательную резинку, которая, пролетев по замысловатой траектории, скрылась в благоухающих недрах, растущей под балконом, сирени.
- Сегодня они что-то особенно громко кричат. - устало протянула девушка, вновь положив руки на перила.
- И вы не боитесь? - спросил я, хотя уже догадывался о том, каким будет её ответ.
- Нет. Не боюсь, - усмехнулась девушка, и поднявшись на цыпочки, она с наслаждением потянулась, протянув руки к раскинувшемуся над нашими головами, бескрайнему, голубому небу. -Да и ты, гость московский Алексей, не бойся. Ничего страшного с тобой не случится. Ты уже большой мальчик, и, наверное, сам понимаешь, что то, что ты видишь, не показательное выступление, устроенное специально в честь тебя. Такими глупостями никто в нашем городе заморачиваться не стал бы не только ради тебя, но и ради господа Бога. Гостеприимство у нас в городе вообще не в чести, ты уж прости меня за откровенность, но нам гостей не надо.
- Я это понимаю, - сказал я, несколько уязвлённый её прямотой.
- А если ты это понимаешь, - сказала она, - то должен понимать и то, что раз я до сих пор жива при существующем порядке вещей, то и сегодня ничего необычного не произойдёт просто потому, что сегодняшний день ровным счётом ничем не отличается от вчерашнего. Если, конечно, не принимать в расчёт твой приезд.
Я промолчал. В её словах была логика.
- Пошумят немного, - продолжала хозяйка, - поголосят, пар спустят и к вечеру разойдутся по домам. Ты, гость московский, чем вопросами меня донимать, лучше смотри повнимательней. Глядишь, и вопросов поубавится.
Когда колонна приблизилась на достаточно близкое расстояние, я с удивлением увидел, что на некоторых транспарантах не было вообще никаких надписей и лозунгов. Это были просто куски материи, растянутые между двумя древками. На других транспарантах имелась надпись, сделанная разными цветами. Присмотревшись, я прочёл: «Против».
Я поинтересовался у Евдокии, что это значит.
- Те, у кого на транспарантах написано «Против» зовутся «противники», -принялась разъяснять девушка. - Никто из них и сам толком не знает ради чего он полощет на ветру своё тряпьё. Ты знаешь, гость московский, - она коротко хохотнула - я, однажды, ради интереса спросила у одного из них во время их очередного променада, против чего лично он выступает, так он мне, с серьёзным видом, ответил, что он несказанно возмущён тем, что соха совсем рассохлась и лапти вконец расплелись и истлели. Когда же я поинтересовалась, про какие-такие лапти он говорит, когда у него самого на ногах вполне приличные сапоги, а сохами в наших краях последний раз лет, эдак двести назад пользовались, он на это ответил, что сам он никаких лаптей и сох отродясь и в глаза не видел, просто ещё его дед выходил голосить, с этим поводом, после, о том же голосил его отец, так эта традиция перешла к нему, а ему надлежит передать её своим детям.
- Кстати, о детях! - воскликнула она, звонко хлопнув в ладоши - Когда я была ребёнком, я слышала от своей няни легенду, что в незапамятные времена, предки нашего падла выходили на митинги и шествия по великим поводам, в те времена «благосозидающие», вынуждены были к ним прислушиваться. Однако мало по малу шествия стали едва ли не повседневными, поводы, по которым они проводились стали мельчать, а то и вовсе придумывались на ходу. Форма, так сказать, затмила суть. Понимаешь гость московский Алёша о чём я? - она замолчала в ожидании моего ответа.
Я кивнул. Я понимал о чём она.
-В конце концов, -продолжала Евдокия, - дошло до того, что однажды я сподобилась наблюдать митинг, на котором собралось едва ли не всё падло Янинды. Ты знаешь, чего они требовали?
Я пожал плечами.
- Очевидно, предвкушая моё изумление Евдокия широко улыбнулась, - Они выражали недовольство по поводу того, что их соседи с ними не здороваются при встрече. Ты только подумай, гость московский, два человека, живущих по соседству, на одной улице, несут один транспарант, изготовленный их совместными усилиями, на котором крупными буквами написано: «Мой сосед - мудак. Не хочет со мной здороваться». Как тебе? - и закинув голову, она одарила мир очередной пригоршней своего жемчужного смеха. Признаться, на этот раз и я не смог сдержать улыбки.
- Так что, как видишь, дорогой мой гость, - широко улыбнувшись, девушка развела руками, - если уметь искать повод найдётся всегда, а при особой нужде его вполне можно высосать из пальца.
Я не без усилий изобразил на лице улыбку.
-Остальные, - продолжала девушка, - зовутся «попутчиками». Подобные мероприятия для них это что-то вроде рыбалки или посиделок в гараже с друзьями за бутылкой водки. Однако есть среди них особая группа, которую я бы назвала «передовыми противниками», этакие прогрессисты от отрицания. Этих людей, правда, совсем не много. Это те из них, кто вырос из «истлевших лаптей, и вышел из-за «рассохшихся сох». Эти выступают против неустройства их быта. Нет бы предложить что-нибудь со своей стороны. Глядишь и наши углядели бы в их чаяниях для себя выгоду. Однако традиция есть традиция. Дед всю жизнь был против, отец всю жизнь был против, и я всю жизнь прохожу против». Она замолчала, очевидно давая мне время обдумать всё услышанное.
Подобно гигантской, пёстрой гусенице, колонна медленно проплывала перед нами. По обе стороны от колонны, на расстоянии нескольких метров друг от друга, шли люди. В руках каждого из них был маленький красный флажок.
- Молодец, гость московский, - улыбнулась девушка - гость дорогой, когда я поинтересовался о том, кто эти люди. - Умеешь с ходу вычленить чистую суть из грязного потока частностей. Это самые важные во всём этом действе люди. Не будь их, и нам с тобой и впрямь было бы чего опасаться. Их у нас называют «огранщики». Они задают народному волеизъявлению, ментальные границы. Это, если угодно, «коллективный разум дна».
- В каком смысле?
- В самом прямом. - она снова грациозно потянулась, приподнявшись на носках. - Именно они, дорогой гость, высасывают из своих пальцев те самые поводы, о которых я тебе говорила ранее. Однако основная их задача заключается в том, чтобы не давать пламени народного гнева, а порой случается и такое, угаснуть, пока этот самый народный гнев не выгорит полностью, без остатка, а на том месте в душах где ещё недавно пылал пожар, осталось лишь чувство усталости и безысходности и желание поскорей закрыться в своей норе и напиться до чёртиков. Понимаешь? - она посмотрела на меня.
Я кивнул. И на это раз я отлично понимал её.
- Однако, видел бы ты, гость московский, этих лучших из худших, когда им случается столкнуться друг с другом в споре. Кстати! - она, повернулась ко мне и сложив руки на груди, устремила на меня пристальный взгляд. - Как ты думаешь, что происходит в тот миг, когда мнение одного представителя коллективного разума, сталкивается с мнением другого?
Я задумался:
- Полагаю, я не ошибусь, если предположу, - осторожно произнёс я - что, будучи людьми интеллигентными и воспитанными они прежде всего внимательно выслушивают позицию друг друга, затем, при помощи имеющихся в распоряжении каждого доводов и аргументов, пытаются склонить оппонента к своей точке зрения. Когда одной из сторон это удаётся, другая, примкнув к позиции победителя, укрепляет её. Это, в свою очередь, позволяет им действовать вдвойне плодотворно. Разве не так?
- А вот и не угадал, - воскликнула девица и громко рассмеялась. Так как ты описал, гость московский, происходило бы, думается мне, обладай наши представители коллективного разума, хотя бы маленькой толикой собственного. Но поскольку люди, говоря деликатно, они простые, (интонационно выделив последнее слово, она подмигнула мне при этом насмешливо улыбнувшись) то и методы их убеждения тоже чрезвычайно банальны: побои, подлоги, есть и такие кто не гнушается прямых угроз. К слову, мне самой не раз и не два доводилось наблюдать как несколько таких «огранщиков», пытаясь навязать толпе каждый свою парадигму, отчаянно долбили друг друга по головам древками своих флагов. Забавное, доложу я тебе это было зрелище. Впору билеты продавать. И забавное, не в последнюю очередь, для самого падла. Видел бы ты как они веселились, глядя на то, как их вожди молотят друг друга древками флагов.
Она снова громко рассмеялась.
В следующую секунду из-за угла двухэтажного синего дома, выкатил роскошный чёрный автомобиль и поигрывая на солнце бликами, не сбавляя скорости, устремился навстречу толпе, а спустя ещё мгновение случилось то, что повергло меня в изумление: люди, которые только что являли собой праведный гнев, в миг, побросав свои флаги и транспаранты, разбежались по сторонам дороги, и бросившись на землю, вытянули перед собой руки. Действо, развернувшееся передо мной, очень напоминало сцену, которую мне довелось видеть в детстве, в одном старом фильме, про древний Египет. Там был показан выезд фараона, которого египетская чернь приветствовала в тех же позах, что и люди, которых видел я перед собою.
Когда автомобиль скрылся из виду, я поинтересовался у Евдокии чей это был автомобиль.
- Не знаю. - ответила девушка, со скучающим видом, - Да, признаться, это и неважно. Поверь, гость дорогой, их (она кивнула в сторону людей, которые уже поднимались с земли и отряхнув с себя пыль, и суетливо разбирали транспаранты и знамёна, вновь выстраивались в колонну) сие заботит настолько же, насколько сидящего в салоне того автомобиля заботят их чаяния. То, что ты только что сподобился увидеть, есть не более чем ритуал, что-то вроде общественного рефлекса. Появилось у тебя желание поорать, походить под флагами и транспарантами, потрясти кулаками? Никто тебе этого не запрещает. Ходи и ори сколько вздумается, но, если видишь, что на встречу тебе едет или, что бывает значительно реже, идёт кто-нибудь из «благо созидающих», будь добр отдай дань традиции, прояви верность к своему сословию. Докажи, что ты достоин быть частью своего сословия - полежи рядом с товарищами в пыли-грязи с минутку другую. А после поднимайся, отряхайся, отхлапывай от пыли свой флаг или транспарант и вперёд. Традиция, гость московский, есть традиция.
Я вздохнул. Я её понимал. Ещё дома, в Москве, я не раз замечал, как жители моего дома, незадолго до этого заходящиеся праведным гневом по поводу затянувшегося отсутствия горячей воды или ненадлежащей уборки придомовой территории, едва завидев проходящего мимо начальника, занимающего не самый высокий пост в местном ЖЭКе, робко умолкали и спешили почтительно осведомиться о его самочувствии.
Какое-то время мы простояли в молчании. Я смотрел на колонну, которая вновь двигалась по улице, сотрясая воздух грозными возгласами.
Мне не хотелось больше продолжать этот разговор. Я стоял скрестив руки на груди и смотрел в след удаляющейся колонне, с грустью думая о том, что ведь и в их жилах бежит кровь тех, кто, вооружившись только копьём с кремнёвым наконечником или дубиной, преодолев в душе страх, входил пещеру, в которой скрывался хищник, тех, кто, пересекая леса и пустыни, моря и океаны, заселял континенты, тех, кто создавал и низвергал государства, тех, чьей воле и разуму однажды покорились и ДНК и атом, тех, кого признали своими полновластными властелинами многие животные и птицы, тех, перед кем открыли свои сокровищницы земные недра, и морские глубины. Неужели всё, на что они способны, это сбившись в унылые колонны, бродить по улицам выкрикивая громкие лозунги, продолжая быть посмешищем таких как та, что стоит рядом со мной?
Внезапно послышался шум мотора. Я повернул голову как раз в тот момент, когда на противоположной стороне улицы, показался другой автомобиль. Он был, несколько меньших размеров, чем первый, однако ни изяществом форм, ни блеском хромированных деталей не уступал ему. Когда расстояние между автомобилем и хвостом колонны сократилось до нескольких метров, она вновь рассыпалась по обочинам. Я уже хотел было отвернуться, не желая вновь становится свидетелем столь отвратного зрелища, как вдруг заметил, как в открытое заднее окно автомобиля вылетел сноп разноцветных искр, сверкнув в солнечных лучах, они мгновенно погасли в клубах пыли. Не успел автомобиль отъехать и десятка метров, как люди, поднимая в воздух жёлтые тучи пыли, сбиваясь с ног и толкая друг друга бросились собирать эти осколки. Вскоре завязалась драка.
Счастливчики, коим случалось отыскать заветную искорку, отползали на обочину, и забыв о товарищах, принимались пристально разглядывать свою находку.
- Что это? - спросил я, не поворачивая головы.
- Леденцы, - прозвучало вслед за хлопком возвестившем о смерти очередного пузыря.
- Какие леденцы?
- Ну как какие, - проворковала девушка, кокетливо заморгав глазами. - Ну что ты, гость московский, прям как маленький. Самые обычные леденцы, которые за щёчку кладут, и с наслаждением посасывают.
Пока я приходил в себя, люди собрав с земли леденцы, подняли с земли транспаранты и знамёна и выстроившись в колонну как ни в чём ни бывало продолжили свой путь.
Постепенно поток моих мыслей сменил русло.
Глядя в след удаляющейся колонне, я с грустью думал о том, что как бы хорошо не справлялись со своей ролью «огранщики», сколько бы не затмевали их умы никчёмные «истлевшие лапти», и «рассохшиеся сохи», так не может продолжаться вечно, и рано или поздно у них откроются глаза, и тогда и этому прекрасному особняку, и его обворожительной, надменной хозяйке несдобровать. Неужели она и ей подобные этого не понимают, опасности в которой они находятся? Ведь для того, чтобы найти существующий в этом городе порядок вещей заслуживающим полного уничтожения, совсем не нужно быть гением, вполне достаточным условием для подобного исхода может послужить лёгкое движение ума, при этом даже не очень взыскательного ума, но зато отравленного накопленной годами обидой и безысходностью.
- Ну что, гость московский Алёша. - вернул меня в реальность голос хозяйки. - Есть у тебя ещё вопросы? Если есть спрашивай поскорей, и будем закругляться. У меня сегодня ещё дела. Не могу же я с тобой весь день тут стоять.
-Послушайте, Евдокия, - сказал я. -По пути к вашему дому, мне встретилось великолепное здание школы. Сразу скажу, что у меня нет ни малейшего сомнения в том, что все дети благо.., хм..
-Благосозидающие, - отчётливо по слогам произнесла девушка. В её голосе совершенно отчётливо проступало раздражение.
-Да, я про них. Так вот, у меня нет ни малейших сомнений что в той школе учатся все их дети, но меня очень интересует, есть ли шанс попасть в эту школу, детям тех, кого мы с вами наблюдали только-что?
Девушка улыбнулась:
-Успокойся, гость дорогой. - сказала она. - В школе, которую ты видел, как раз и учатся только дети тех, кого мы с тобой только-что наблюдали. Дети благосозидающих проходят обучение исключительно в домашних условиях. Их образованием у нас в городе занимаются высококвалифицированные индивидуальные преподаватели, нанимаемые за счёт городской казны. Кстати! Тебя, наверное, интересует, какие предметы изучают в школе дети падло и наши дети?
- Да. Конечно! - ответил я, хотя за секунду до этого у меня и в мыслях подобного не было.
- Некоторые отличия в программах, конечно, имеются, - сказала девушка, откинув со лба сдутый ветром локон - хотя и не очень большие. Например, в отличие от наших детей, дети быдла и падла, прежде чем взяться за перо, осваивают умение писать малярными кистями. Весьма полезный, должна признать навык, в случае чего и копейку заработать позволит, и душу на транспарант вылить. Некоторые отличия имеются и в изучении истории: к слову; в то время как наши дети, углублённо изучают судьбы великих правителей и их деяния, в случае с детьми падла, основной акцент делается на изучении разных форм рабства. Я, честно говоря, не вдавалась, зачем это нужно, но мне представляется, что делается это для того, чтобы в последствии смягчить для них встречу с реальностью. Дескать «Родился падлом, - терпи. Терпели люди и не такое». Впрочем, в нашем городе есть человек, который мог бы получше меня удовлетворить твой интерес по этой части. Если тебе это действительно интересно, я могу отвезти тебя к Викентию Ермолаевичу, он у нас в городе курирует вопросы образования.
- А вы с ним хорошо знакомы? - сам не зная зачем, спросил я.
Она улыбнулась: - Я, дорогой Алёша, знакома в нашем городе со всеми, кто может мне пригодиться. Ну так что? Едем к Викентию Ермолаевичу?
Я кивнул.
Когда мы спустились в гостиную Евдокия попросила меня немного подождать, указав рукой на одно из кресел. Пока я направлялся к креслу она подошла к телефону и сняв трубку набрала номер. Приложив трубку к уху, она устремила на меня взгляд. Сам не знаю, что послужило тому причиной: природная ли её красота, (в конце концов я оставался просто мужчиной), или шок, от увиденного мною с балкона ещё не прошёл окончательно, но едва наши взгляды встретились, я широко улыбнулся. И вновь на лице моей прекрасной хозяйки ни дрогнул ни один мускул.
Наконец, по выражению её лица, я понял, что на том конце подняли трубку.
- Викентий Ермолаевич дома? - произнесла она спустя время властным тоном, - Пригласи-ка его милочка к телефону. Пауза. - Викентий Ермолаевич? Здравствуйте, дорогой. Как ваше здоровье? Весьма рада. И у меня всё прекрасно. Вашими молитвами. Нет-нет, дорогой вы наш. Я звоню вам по делу. У меня тут один дурачок залётный сидит. - и бросив на меня быстрый взгляд, она, улыбнувшись краешками губ и подмигнула мне. - Да-да-да. Он очень хочет с вами встретиться, да порасспросить кое о чём. Уж не откажите убогому, сделайте милость.
Один бог знает каких, в тот миг, усилий мне стоило победить в душе желание подняться, подойти к этой нахалке и влепить ей звонкую затрещину.
- Хорошо Викентий Ермолаевич, сейчас я привезу его к вам, - продолжала меж тем Евдокия
В течение всего времени пока мы шли по двору я не терял надежду услышать от идущей рядом Евдокии извинений за весьма нелестную характеристику, которую она дала мне во время телефонного разговора. Когда для меня стало очевидным, что извинений не последует, я решил взять инициативу на себя и робко поинтересовался у своей спутницы, кто дал ей право выставлять меня в столь неприглядном свете в глазах совершенно незнакомого мне человека?
-Я это сделала тебя для твоей же пользы, -бросила девица не поворачивая головы.
- Видишь ли, Алёша гость московский, - принялась объяснять Евдокия, когда я осторожно поинтересовался у неё, в чём же именно она, в данном случае, усматривает выгоду для меня - в глазах таких людей, как Викентий Ермолаевич, обрести настоящее уважение можно только одним способом: доказав, что ты не тот, за кого тебя принимают.
Пока она говорила в моей душе росла, очередь из восклицаний в духе: «Уважаемая! Вы меня с кем-то спутали» или же: «»Да знаешь ли ты мерзавка сколько таких как ты…» однако усилием воли я удержал их в себе.
Миновав калитку, услужливо открытую перед нами всё тем же ливрейным стариком, мы устремились к ожидающему нас огромному розовому автомобилю, рядом с которым прохаживался высокий красивый блондин, одетый в тёмно-синий костюм и такую же тёмно-синюю фуражку.
Завидев нас, красавец подскочил к задней двери и отворив её, склонился в почтительном полупоклоне.
Убедившись, что мы заняли места в салоне, он осторожно закрыл дверь и обежав автомобиль, занял водительское место.
- Кузьма, к Викентию Ермолаевичу. - коротко бросила Евдокия.
- И вот ещё что, гость московский: - сказала девица, когда наш автомобиль, вырулив на дорогу, встроился в хвост элегантному жёлтому лифтбеку, покатил в направлении центра города. - Я очень надеюсь, что вместе с приветом из Можни, ты не прихватил с собою и тамошние манеры. Я это к тому, что мне бы очень не хотелось после того, как ты покинешь наш город, краснеть за тебя перед людьми одного со мной круга.
Я коротко заверил её, что волноваться ей не о чем.
- Очень надеюсь, - повторила она, и отвернулась к окну.
Пока мы ехали по млеющим в желтоватом знойном мареве улицам города Янинды, я, вглядывался в лица встречавшихся нам людей. На многих из них застыла маска усталости. Впрочем, это вполне могло быть следствием жары. В целом же это были самые обычные лица, какие можно встретить в любом конце нашей с тобой, дорогой читатель, необъятной родины.
Спустя минут двадцать мы остановились напротив высоких ворот, в обе стороны от которых расходилась, подобно диковинному неводу, высокая чугунная ограда. Казалось, ещё немного и покрытые патиной прутья лопнут, не выдержав напора рвущихся сквозь них изумрудных пузырей листвы.
Покинув салон, я отошёл в сторону, и остановившись принялся наблюдать за водителем, который открыв перед моей спутницей дверь, склонился в почтительном полупоклоне.
- Кузьма, жди здесь. Я скоро - бросила Евдокия водителю оправляя ладонями подол платья.
-Слушаюсь Евдокия Митрофановна, -произнёс водитель, не поднимая головы.
Глава двадцатая.
Едва мы приблизились к воротам, открылась калитка и в проходе возник охранник, облачённый в чёрную униформу, с закатанными до локтей рукавами. Это был высокий, хорошо сложенный брюнет лет тридцати, со смуглым, волевым лицом, с пузырём русых кудрей на крупной голове.
Поздоровавшись с моей спутницей, он устремил на меня пристальный взгляд своих серо-голубых глаз.
- Мы с визитом к Викентию Ермолаевичу, - небрежно бросила Евдокия.
- Это, - она сделал рукой небрежное движение в мою сторону, - со мной.
- Они сейчас заняты очень, - произнёс охранник, таинственным полушёпотом, при это приложив ладонь ко рту: - Замолчав он, распрямил спину, и какое-то время переводил взгляд с меня на мою спутницу, словно желая удостоверится, что сказанное им было постигнуто нашими умами. Наконец, вновь склонившись, он произнёс с придыханием: - Собственноручно вразумляют.
Охранник хотел было добавить ещё что-то к сказанному, но услышав от моей спутницы, что хозяин нас ожидает, молча отошёл в сторону, освобождая проход.
Оказавшись по ту сторону ворот, мы двинулись, по узенькой, вымощенной жёлтой брусчаткой дорожке. Подобно жёлтому ручейку дорожка бежала вдоль невысоких бордюров за которыми зеленел аккуратно постриженный газон.
Вскоре мы вышли на площадку, образовывавшую правильный полукруг, диаметром которого служила первая из множества мраморных ступеней, ведущих на широкую веранду, раскинувшуюся у входа в двухэтажный зелёный особняк, с белоснежными колоннами.
По левую сторону от особняка располагался огороженный сеткой теннисный корт, в нескольких метрах от корта смотрел в небо своим единственным глазом небольшой овальный бассейн.
Внезапно моё периферийное зрение ухватило какое-то движение. Повернув голову, я увидел ещё одного охранника. Тот медленно прохаживался вдоль великолепно ухоженной живой изгороди из виргинского можжевельника, за которой исторгал ввысь искрящиеся струи не большой фонтан. Это был невысокий, коренастый крепыш, совершенно лысый. Ужасный шрам, пересекавший его правую щёку, придавал его и без того некрасивому лицу, зловещее выражение.
Прежде чем сделать следующий шаг, охранник внимательно всматривался в распростёршийся под его ногами нежно-зелёный газон, словно силясь что-то отыскать.
Внезапно охранник остановился, и подняв голову, устремил на меня пристальный взгляд. Затем он перевёл взгляд на мою спутницу. Изобразив на своём лице подобие улыбки, он вернулся к созерцанию газона.
Обогнув особняк, мы несколько минут шли по заходящейся птичьими трелями яблоневой аллее, окончившейся небольшой, лужайкой в центре которой возвышалась увитая плющом, деревянная беседка с розовой крышей. К беседке примыкало небольшое крыльцо в три ступеньки. К ней мы и направились.
Вскоре до моего слуха донеслись удары чего-то твёрдого. За каждым ударом следовал громкий возгласа. беседке, я услышал какие-то странные звуки, сопровождающиеся громкими вскриками. Я прислушался. Звуки определённо доносились из беседки.
Вскоре моему взору открылось зрелище превосходящее всякое вероятие: В центре беседки, в ротанговом кресле, свесив обутые в жёлтые сандалики ножки сидел розовощёкий, белокурый мальчуган лет семи, облачённый белую рубашку с короткими рукавами и чёрные шортики.
В правой руке мальчик сжимал довольно увесистый деревянный молоток, левая же его рука была сжата в кулак, которым он потрясал перед лицом, стоящего коленях мужчины средних лет с грустным, усталым лицом.
Сузив глаза, мальчик произносил сквозь сжатые губы какой-то монолог. Несмотря на то, что вся голова несчастного была сплошь покрыта, синяками и сочащимися кровью ссадинами, он взирал на мальчика, с глубоким почтением. Перед собой на вытянутых руках мужчина держал полукруглую стеклянную чашку, полную грецких орехов. Если бы не унизительная поза, в которой находился несчастный, не кровь и ссадины, глядя на эту сцену со стороны, можно было бы заключить, что это не в меру заботливый отец, пытается вручить своему строптивому чаду, старательно отвергаемый последним, дар.
Время от времени, мальчик прерывал свой монолог. Взяв из чашки орех, он приставлял его к голове мужчины и, разбивал его решительным ударом молотка. Затем, ядро ореха отправлялось в другую чашку, на этот раз серебряную, она стояла на небольшом столике с металлическими изогнутыми ножками и стеклянной столешницей, а скорлупа возвращалась в стеклянную чашку.
- Придётся немного подождать, - услышал я шёпот Евдокии.
Кажется, Бэкону принадлежат слова, что дети заложники успеха взрослых. Глядя на этого маленького негодяя, я спрашивал себя: «Кто выйдет в будущем, из него, находящего в столь юном возрасте для себя возможным самозабвенно издеваться над человеком, годящемся ему в отцы? Кто?»
- Прекраснейший и умнейший человек, - услышал я над ухом, вдохновенный шёпот Маруси.
Вздрогнув, я бросил на спутницу испуганный взгляд, решив, что сам того не желая, произнёс последние слова в слух. Однако мои опасения оказались напрасны. Евдокия продолжала восхищённо наблюдать за происходящим в беседке.
- Однако, вашему Викентию Ермолаевичу не откажешь в оригинальности подхода в вопросе воспитания подрастающего поколения, - сказал я полушёпотом, чтобы мой голос не выдал обуревавшего меня гнева.
- Подрастающего поколения говоришь? - тихо усмехнулась девушка. - Звучит неплохо. Надо запомнить. Однако ты, гость московский, с остротами не переусердствуй. Особенно в том, что касается семейных дел. В прошлом году, в этом доме случилась страшная трагедия: домашняя челядь, взбунтовавшись, убила Ермолая Викентиевича, - отца нашего дорогого Викентия Ермолаевича. Он тоже был крупным чиновником в нашем городе. Теперь его должность занимает Викентий Ермолаевич.
Мы простояли молча ещё несколько минут. Всё это время я изо всех сил пытался освоить разумом услышанное.
Внезапно мальчик, посмотрел в нашу сторону. Его взгляд, этого ребёнка, мне показался не по возрасту серьёзным.
Затем, повернувшись к жертве, мальчик, устремил на несчастного строгий взгляд, продолжил прерванный монолог. Несколько раз среди его речи отчётливо прозвучало слово: -Прометей! Замолчав, маленький негодяй откинулся на спинку кресла, и закрыл глаза, махнул рукой. Поднявшись с колен, несчастный низко поклонился, сначала своему мучителю, который продолжал сидеть с закрытыми глазами, после Марусе, затем, задержав на мне изучающий взгляд, он поклонился и мне.
Осторожно переступив через лужу собственной крови, он медленно спустился по ступеням. Проходя мимо нас, он вновь скользнул по мне изучающим взглядом. Я смотрел ему в след пока его сгорбленная фигура не скрылась в тени аллеи.
Поднявшись, или, пожалуй, правильней будет сказать, спустившись из кресла на землю, мальчик, зевнул раскинув в стороны руки и подставив лицо, пробивающейся сквозь листву солнечным лучам. Затем, спустившись по ступеням, он, не спеша направился в нашу сторону.
В течении тех нескольких секунд, которые ему потребовались, чтобы преодолеть разделявшие нас несколько метров, его внимательный взгляд несколько раз измерил меня с ног до головы.
Приблизившись к нам, мальчуган галантно поцеловал, протянутую моей спутницей, руку:
- Досенька. Дорогая моя. Как доехали? - ласково проворковал он.
- Вашими молитвами, благодетель вы наш. – сказала Евдокия и присев на корточки, звонко чмокнула мальчика в пухлую, розоватую щёку.
- Ну-ну-ну, ни к чему всё это, - произнёс мальчуган с серьёзностью, которая показалась мне несколько наигранной. Впрочем, должен заметить, что фальшь чувствовалась в каждом его взгляде, в каждой улыбке, в каждом движении, в каждом слове этого ребёнка. Складывалось ощущение, что он изо всех сил старается заранее заученную им роль.
- Досенька, вы, кажется, ко мне по делу? - обратился он к моей спутнице. - Когда мы с вами разговаривали по телефону, вы сказали, что приедете не одна, и это, - он не отводя глаз от собеседницы, кивнул в мою сторону, - насколько я понимаю, тот, хм.., о ком вы сообщили?
- Да. - ответила Евдокия, скользнув по мне взглядом. - Он проездом у нас в Янинде. До нас был в Можне. Слышали о такой? Мальчик равнодушно пожал плечами.
- Этот человек (она скользнула по мне выразительным взглядом) привёз вам привет от одного тамошнего старика, не из последних. Тот старик передаёт вам, уважаемый Викентий Ермолаевич, нижайший поклон, шлёт уверения в своём почтении, пожелания мира вам и благородному дому вашему. Пока девушка говорила, мальчишка, неотрывно смотрел на меня.
- Не имея до сих пор чести быть лично вам представленным, - продолжала Евдокия, - старик тот сообщает, что вполне счастлив и горд осознанием того, что живёт под одним небом со столь мощным и мудрым мужем как вы, и в этой связи выражает надежду обрести вас однажды в качестве гостя.
Затем, сославшись на неотложные дела и пообещав вернуться за мной ближе к вечеру, Евдокия покинула нас.
- Приблизившись ко мне почти вплотную, мальчик устремил на меня пронзительный взгляд. Так продолжалось минуты две. Я хотел было поставить наглеца на место, однако мелькнувшая в моём сознании могучая фигура, в чёрной униформе, с закатанными до локтей рукавами, в последний момент удержала меня от этого.
- И с чего она это взяла?.. - произнёс мальчик задумчиво. Постояв с минуту, он отступил на шаг назад при этом не сводя с меня взгляда и тихо повторил:
- И с чего она это взяла? Внезапно, словно опомнившись, он широко улыбнулся:
- Извините, - сказал он, - мне просто хотелось рассмотреть вас получше. Вот и всё. А то, знаете ли, имея перед глазами описание, данное по телефону такой экзальтированной особой, как наша Евдокия, довольно трудно составить точное представление о человеке.
Я согласно кивнул.
- Меня зовут Викентием Ермолаевичем. Я являюсь единственным и полноправным хозяином всего что окружает вас в данный момент. Разрешите узнать ваше имя?
-Я уже хотел было ограничится Алексеем, однако вспомнив оказию, произошедшую при знакомстве с Евдокией, я решил подстраховаться:
- Меня зовут Алексей Иванович Носков, - отчеканил я.
- Прекрасно, - произнёс Викентий. -Так вот, Алексей Иванович, - его улыбка стала ещё шире. -прежде, чем продолжить наше с вами общение, нужно воздать должное определённым традициям, бытующим в моей семье с давних пор. Не возражаете?
Я не возражал.
- Прекрасно! - воскликнул Викентий, звонко хлопнув в ладоши.
- Мне бы хотелось знать, - сказал мальчик, сложив руки на груди, - каким местоимением мне впредь надлежит оперировать в обращении к моему гостю? Он замолчал и устремил на этот раз его взгляд был серьёзным и внимательным.
Не знаю, что послужило тому причиной: дерзкий ли взгляд, которым он смотрел на меня, или же кровавая экзекуция, свидетелем которой я стал, но в тот миг в моей душе произошло то, чего не случалось ни до ни после, я, внезапно, со всей ясностью осознал, что позволив этому маленькому мерзавцу, обращаться к себе на «Ты» я тем самым переступлю какую-то, не вполне осознаваемую мною, но, вместе с тем, очень важную черту.
- Прежде, чем продолжить наше общение, мне, во избежание недоразумений, хотелось бы предупредить хозяина, что я всегда ощущаю некоторую неловкость, когда люди, не входящие в круг моего близкого общения или не состоящие со мной в родстве, говорят мне на «ты», поэтому вы меня весьма обяжете если возьмёте себе за правило обращаться ко мне на «вы».
С минуту мы молча смотрели друг другу в глаза.
Первым нарушил молчание мальчуган: -Ну что же, уважаемый Алексей Иванович, - произнёс он с улыбкой, - теперь, когда все формальности улажены, я предлагаю продолжить нашу беседу за чашечкой кофе.
- С удовольствием, - ответил я.
- Прекрасно! - воскликнул он, при этом звонко хлопнув в ладоши. -В таком случае, прошу вас следовать за мной.
Повернувшись, он, смешно семеня ножками, устремился в сторону особняка.
Поднявшись по мраморным ступеням, мы вошли в здание. Сопровождаемые гулким эхом наших шагов мы миновали обширный, прохладный холл, и вышли на террасу с другой стороны особняка. В самом центре этой террасы стоял небольшой стеклянный столик вроде того, что я видел в беседке, только раза в два больше. На столике, на фаянсовом подносе возвышался, поблескивающий таинственным, усталым блеском, серебряный кофейник, покрытый тонкой чеканкой, похожий на кальян из древней арабской сказки. Тут же стояли сливочник, (кажется именно так называется посуда для сливок), хрустальная сахарница, три крошечных блюдца, на которых стояли три крошечных кофейных чашки, из которых поднимались живописные клубы пара, и тарелочка с эклерами. Кроме того, тут-же, на маленьком, фарфоровом блюдце стоял небольшой серебряный колокольчик, с рукояткой в виде стоящего на коленях человека, поднявшего над головой витое кольцо
- Я думал Евдокия с нами останется - сказал мальчик, объясняя мне нахождение на столе третьего прибора.
Когда мы уселись в мягкие, обитые зелёным плюшем, полу кресла, Викентий взял колокольчик и подняв его над головой несколько раз тряхнул его. По веранде поплыл мелодичный звон. Поставив колокольчик на место, он откинулся на спинку стула и сложив руки на груди, закрыл глаза.
Спустя минуту явился слуга в расшитой золотом ливрее и белоснежных перчатках. Это был высокий тощий человек, с продолговатым некрасивым лицом, в выражении которого странным образом сочетались и усталость, и надменность. Осторожно прикрыв за собой дверь, он приблизился к столу, и замер в почтительном полупоклоне, устремив на моего собеседника преданный взгляд.
- Экспонат, - произнёс Викентий, отбив пальцами обеих рук по стеклянной столешнице резвую дробь.
Окинув меня взглядом, в котором читалось любопытство, слуга развернулся, и скорым шагом направился к двери, из-за которой минуту назад появился. Закрывая за собою дверь, он вновь окинул меня внимательным взглядом.
Когда он вернулся спустя несколько минут, в его руках был широкий, серебряный поднос, на котором лежала большая толстая книга, в обложке обтянутой фиолетовым бархатом. Даже с моего места было видно, что книга очень и очень старая. Рядом с книгой стояла чернильница с торчащим из неё гусиным пером.
Поставив поднос на стол перед мальчиком, слуга бережно открыл книгу на первой странице, которая, к моему удивлению, оказалась совершенно пустой, лишь в самом верху вытянулась длинная череда крошечных галочек.
Вынув из чернильницы перо и стряхнув с него излишки чернил, Викентий удлинил ряд на ещё одну аккуратную галочку. Подумав несколько секунд, он махнул свободной рукой, и подвёл под только-что поставленной галочкой черту. Затем перо вернулось в чернильницу. Подождав несколько секунд, пока высохнут чернила, слуга бережно закрыл книгу и подняв со стола поднос, бесшумно удалился, перед этим в третий раз обменявшись со мной взглядами.
- Я попросил, Алексей Иванович, приготовить для нас с вами кофе по любимому папиному рецепту, - сказал Викентий, когда за слугой закрылась дверь, - и кушайте эклеры, они исключительно свежие. Словно в подтверждение своих слов он взял чашку и поднеся к губам, сделал маленький глоток, при этом закрыв глаза от удовольствия. Выглядело это до того смешно, что я едва удержался, чтобы не прыснуть со смеху. Поставив чашку на место, и сложив руки на груди, он откинулся на спинку стула.
Я последовал его примеру. Взяв свою чашку, я поднес её к губам и сделал маленький глоток. Кофе и в самом деле был выше всяких похвал. Дождавшись, когда я, поставлю чашку на блюдце, Викентий произнёс торжественным тоном:
- Сегодня, дорогой Алексей Иванович, у нас с вами знаменательный день, в связи с этим позвольте мне вас от всей души поздравить!
- Позвольте полюбопытствовать, с чем же? - в тон ему, сказал я.
- Вы, собственной персоной, пополнили нашу семейную коллекцию. Это событие отнюдь не тривиальное! - Слова моего собеседника вызвали у меня удивление, которое, по всей видимости, отразилось на моём лице.
- Дело в том, Алексей Иванович - принялся объяснять Викентий. - что в нашей семье есть очень старая традиция, начало которой положил один из моих далёких предков: мы коллекционируем людей, которые, при знакомстве, настаивают на том, чтобы к ним, обращались непременно на “Вы”. Каждый такой случай фиксируется в специальной Бархатной книге, которую вы только что видели. Вы, дорогой мой гость, замкнули сотню, ещё раз примите от меня искреннее поздравления! - с этими словами, он, склонившись над столом, протянул мне свою короткую, пухлую ручонку.
- Спасибо, - буркнул я, пожимая её, под громкий хохот всех моих внутренних демонов.
- Да и для меня, сегодняшний день весьма знаменательный. - продолжал Викентий. -Дело в том, (он перешёл на заговорщицкий шёпот), что в моей жизни вы стали первой галочкой, которую я собственноручно внёс в нашу коллекцию. И для меня сие есть немалый повод для гордости. К слову, моему отцу, в этом смысле, вообще не повезло.
Он замолчал, и устремил на меня внимательный взгляд. Странный, должен заметить, это был взгляд. Очень странный. Не помню кому из великих прошлого, принадлежат слова, что дети, это очень древние души, заключённые в очень молодых телах. Должен признаться, что, ощущая на себе этот взгляд, меня не покидало чувство, что, из глубины голубых глаз этого тщедушного существа на меня внимательно смотрит кто-то иной, жестокий и умный, кто до срока вынужден довольствоваться силами, отпущенными природой этому, пока ещё тщедушному тельцу.
- Вы даже не представляете себе, дорогой гость, - произнёс он, - насколько это редкое, в нашем городе явление, - человек, настаивающий на том, что у него имеется собственное достоинство. Доверительно сообщу вам, Алексей Иванович, мы, жители Янинды, давным-давно отказались от деления людей на хороших и плохих, и уж не приведи Бог, на чёрных и белых. Все эти анахронизмы, слава богу, остались в далёком прошлом. Сегодня, мне достаточно одного взгляда на человека, чтобы заключить, достоин он моего уважения, или же нет. - Он замолчал и поднял глаза к небу. Я последовал его примеру. В самом зените парил, рассекая пронзительную синеву, ястреб.
- Викентий, - сказал я, - возможно вы сочтёте меня старомодным, но должен вам заметить, что лично мне потребовалось прожить на свете не мало лет, прочесть немало книг, пройти немало дорог, встретить на своём жизненном пути много людей, прежде чем я разрешил себе делать осторожные выводы, что представляет из себя та или иная личность, как же вам, в столь юном возрасте, удаётся не ошибиться в столь сложном и многогранном вопросе?
Замолчав, я было потянулся к чашке, но передумал, побоявшись, что дрожь в руках, вызванная медленно нарастающей в моей душе волной холодного гнева, выдаст моё душевное состояние.
Викентий широко улыбнулся:
- Я благодарю вас, дорогой гость за этот вопрос. - сказал он - Признаюсь, вам, я сам не один час провёл в размышлениях над ним. Так что в данном случае, как любил говорить мой отец: вы может и не хотели, но в птицу попали. И без ложной скромности замечу, что мои размышления привели-таки меня к кое-каким, весьма интересным выводам, однако, прежде чем поделится ими с вами я, с вашего позволения, изложу вам как на данную проблему смотрит подавляющая часть моего сословия. Итак, если бы вам, дорогой гость, представилась возможность обратиться к каждому представителю моего сословия с вопросом: какой из возможных критериев они считают главным при оценке той или иной личности, то уверяю вас, Алексей Иванович, с вероятностью в сто процентов, большая часть из них назвала бы имущественный ценз. Проще говоря, по общепринятому в нашем городе мнению, ты стоишь ровно столько-сколько стоит то, чем ты обладаешь. Тут уж, как говорится, и захочешь не ошибёшься. В связи с этим, мне представляется, что не нужно быть гением, чтобы заключить при данном положении вещей ни один представитель подлых сословий ни о каком достоинстве и помышлять не может, ибо всё их достоинство давным-давно преобразовалось в стоимость, которая, (он усмехнулся) к тому же, год от года, неуклонно падает. Теперь я позволю себе поделится своим взглядом на этот вопрос, -при этих словах он посмотрел на меня таким взглядом, что на какое-то время я невольно ощутил себя маленьким, глупым ребёнком, которому умный взрослый взялся объяснить прописные истины.
На какое-то время он замолчал, устремив взгляд на свою чашку, затем оторвав взгляд от чашки, он скользнул им по поверхности живой изгороди, протянувшейся недалеко от веранды:
- Прежде всего должен вам признаться, что вопрос, который вы задали мне интересовал меня ещё с тех лет, когда я совершал первые шаги по этой жизни, я приводил в немалое изумление приставленных ко мне гувернёров, прося их вместо сказок, читать мне на ночь книги, в которых великие умы брались размышлять о нравственности и морали, человеческом достоинстве и прочих подобных вещах. И должен вам признаться, дорогой гость, первое время, всё что попадало в мою голову со страниц тех книг, приглашало меня примкнуть к числу, тех, кто полагал, что «Человек», - это звучит гордо. Что каждая личность ценна сама по себе, и что каждая жизнь, кому бы она не принадлежала, есть искорка божественного начала, которую следует оберегать всеми силами от жестоких ветров превратностей судьбы. Однако спустя какое-то время, все эти словесные кружева, все эти высокопарные обороты стали вызывать у меня только смех и отвращение, а вы знаете почему?
- И почему же?
- Да потому, что чем дольше я жил, тем яснее мне становилось, насколько глубока пропасть между книжной строкой, продиктованной чьим-то пламенным сердцем века назад и окружающей нас действительностью. Потому что люди и тогда и сейчас разные, и смотрят они на жизнь и её проявления тоже по-разному. И то, что одному видится унижением, другому представляется именинами сердца. И всякая попытка изменить человека, в соответствии со своими представлениями есть пустая трата времени, ибо и спустя века, вот на такой же веранде, - он сделал лёгкое движение головой при этом описав глазами полукруг - За таким же столом, - он положил ладони на стеклянную поверхность, - будут сидеть два человека. Одного из них будут совсем не обязательно звать Алексеем Ивановичем, а другого совсем не обязательно Викентием Ермолаевичем, которые будут пить кофе с эклерами и рассуждать о человеческом достоинстве, то время как по городам, обслуживаемым унылым быдлом, будут бродить бессловесные колонны безответного падла. Надеюсь, я дал исчерпывающий ответ на ваш вопрос?
Я коротко кивнул.
- Конечно, - он примирительно поднял вверх, крошечные, розовые ладони, - это совсем не значит, что у нас в городе жизнь протекает без эксцессов. Будь оно так, я бы, пожалуй, нашёл подобное положение вещей даже скучным. Порой у них, - он кивком головы указал в сторону ворот, случаются эмоциональные всплески, которые неискушённому человеку вполне могут показаться пробуждением гордости, но поверьте мне, это не так. Это не более чем сиюминутные вспышки, этакие эмоциональные протуберанцы, которые нет-нет, да и выбрасывают в мозг реликтовые слои памяти. Не более того. Эти вспышки совершенно безвредны для нас, мы давно научились аккуратно стравливать слишком опасную критическую массу народного самомнения по, специально отведённым для этих целей шлюзам. Более того, они приносят моему сословию ощутимый профит, ибо являются для многих из нас, чем-то вроде допинга, который попав в кровь, позволяет ещё полнее ощутить радость бытия. В последнее время такие вспышки случаются, крайне редко, и по столь ничтожным поводам, что неудобно и говорить. Да и гасятся они едва ли не дуновением ребёнка. Мне, к слову, как-то, удалось во время прогулки, шутки ради, распустить по домам большую сходку воинственно настроенного падла, истратив для этого треть суммы, которую я взял с собой из дома на мелкие расходы. Сами понимаете, откуда уж тут взяться серьёзному пожару? Да и случись заняться пламени, я глубоко убеждён, что ни быдло, ни падло, не обнаружат в себе достаточной смелости и самоотверженности дабы стать дровами для этого огня, ведь, как вы должно быть и сами понимаете, Алексей Иванович, одно дело приобщиться к общественному мнению, совсем другое страдать за мнимое общество. Вам случалось видеть их шествия?
Я кивнул.
- Согласитесь, что без смеха на это не взглянешь.
Я снова кивнул.
- Одно слово «коллективное бессознательное», - он усмехнулся. - В то время как мы - благосозидающие, скажу вам без ложной скромности, несомненно, обладаем коллективным сознанием. Поверьте, дорогой Алексей Иванович, то, что я вам сейчас говорю, это, отнюдь, не пустые слова. Это под присягой может подтвердить любой обитатель фешенебельных кварталов Янинды. Именно эта согласованность и помогает нам, на протяжении многих лет, удерживать в городе порядок, не давая хаосу покидать пределы черепных коробок, или, слившись воедино, не жалея ни собственных сил, ни общественных средств, бросаться на тушение очередной вспышки народного самомнения (он насмешливо улыбнулся). Нам то, в отличие от них, есть что терять. А уж в методах недостатка ни разу не обнаружилось. Как говорили древние китайцы: “Везде, где есть крестьяне, Бог посадил бамбук”. Китайская мудрость, настоянная на веках, - продолжал Викентий, - некогда очень чётко провела «прямую» зависимости между осознанием каждого китайского крестьянина его места в муравейнике жизни и возможностью применить росший повсеместно бамбук в качестве упругого и крепкого стимулятора, когда какой-нибудь не в меру умный крестьянин, заглядевшись в небо, начинал мнить о себе лишнего. И, должен заметить, дорогой гость, эта взаимосвязь вполне универсальна не имеет привязки ни ко времени, ни к географии. Он внезапно замолчал, и устремил на меня пристальный взгляд:
- Алексей Иванович, - сказал он после недолгой паузы, - вы следите за моей мыслью?
Я кивнул.
- Простите меня великодушно, - он приложил ладони к груди, - мне просто на секунду показалось, что пока я говорил, вы мысленно находились где-то очень далеко отсюда.
-Нет. Что вы, -ответил я, - Я здесь и мыслями и чувствами.
-Тогда, - сказал он с улыбкой, -если вы не возражаете я вернусь к теме.
Я не возражал.
- Когда-же проблема сходит с повестки дня, мы первым делом проводим работу над ошибками. Эта процедура, обычно, не занимает много времени. Я не знаю, как обстоят дела в ваших краях, дорогой гость, а у нас в Янинде, у каждой ошибки есть свои имя, фамилия и должность. Батюшка мой покойный в этом удержи не ведал. Иной раз бывало, так увлечётся вразумлением очередного «оступившегося», что до смерти кнутом запорет. Впрочем, должен признать, что сейчас в Янинде подобные методы не в ходу, однако надобность во вразумлении нерадивых никуда не делась, и потому ныне каждый из нас и действует в силу своей мочи и фантазии. Я вот, приноровился молотком вколачивать в особо непонятливые головы правильное понимание текущего момента. И как раз сегодня вам посчастливилось стать свидетелем данной процедуры. Я на ваших глазах вразумлял Прометея.
- А орехи? - зачем-то спросил я.
Он улыбнулся, и опустил голову. Помолчав с минуту, он исподлобья посмотрел на меня, словно решая, достоин ли я того, чтобы открыться мне.
- Должен вам признаться, Алексей Иванович, - сказал он, - мой достойнейший отец не утруждал себя по части моего воспитания, переложив эту функцию на плечи домашних учителей и гувернёров. Я это говорю отнюдь не в укор моему родителю. Тем более что всё лучшее, все самые лучшие и сильные фракции нашего семейного характера перешли ко мне с кровью моих предков. Скажите, Алексей Иванович, вам приходилось когда-нибудь слышать о том, что потомки кочевников, гораздо быстрее осваиваются в седле и находят общий язык с луком, нежели люди, чьи предки вели оседлый образ жизни?
Я согласно кивнул, хотя никогда прежде ни о чём подобном мне слышать не приходилось.
- Вот и в моём случае, - продолжал Викентий, - должно быть, имеет место нечто подобное. Во всяком случае мне не пришлось затратить слишком много времени на освоение многих жизненно необходимых навыков. И главным среди этих навыков я нахожу умение извлекать личную выгоду, в чём бы она не выражалась, из малейшего усилия, приложенного мною к чему бы то ни было, я неизменно извлекаю пользу для себя. Если быть откровенным до конца, я даже пёрышко в руки не возьму, не накопив для этого достаточное количество поводов, что уж говорить о таком тяжёлом и серьёзном предмете, как молоток. Вынудил ты взять меня его в руки, изволь вознаградить меня, за это, пусть даже и крохотным ореховым ядрышком.
Замолчав, он вновь потянулся к своей чашке.
Я наблюдал за ним.
Этот ребёнок был дьявольски умён. Именно дьявольски, поскольку так мог бы рассуждать Сатана, пытающийся растолковать грешникам целесообразность пребывания их в геенне огненной.
Какое-то время мы просидели в тишине. Вокруг зеленело лето. В ветвях кустов и деревьев слышался шелест ветерка, щедро разбавленный голосами птиц. Лёгкий ветерок, временами налетал со стороны сада, принося свежесть, напоенную ароматами цветов и трав.
-Алексей Иванович, - нарушил молчание Викентий. - Евдокия сказала мне по телефону, что вы хотели меня о чём-то спросить. Если ваше намерение не изменилось, то я весь - внимание.
С минуту я размышлял как бы поделикатнее задать ему интересующий меня вопрос. В конце концов, ничего не придумав я решился спросить напрямик.
- Евдокия рассказала мне, что ваш отец был в Янинде важным чиновником, и, что его убили несколько лет назад. Это правда?
- Правда, - ответил он, и возможно мне это показалось, но в тот момент в его голосе прозвучали, тёплые нотки, хотя на его лице при этом не дрогнул не единый мускул,
- Кроме того она сказала, - продолжал я, - что вы заменили отца. Справляетесь?
- Устаревшая информация, - бросил он усмехнувшись. -И вообще, я должен вам заметить, Алексей Иванович, чтобы вы не слишком доверяли всему что услышите от нашей дорогой Досеньки. Она, проводя дни и ночи в забавах, весьма отстала от общественной жизни нашего города, в силу чего ей, должно быть пока не ведомо, что незадолго до убийства моего отца, в нашем городе вступили в силу новые законы, согласно которым если умирает «благосозидающий», его должность и все льготы и доходы, которые она давала ему при его жизни, в полном объёме переходят его прямым наследникам, однако все служебные обязанности целиком и полностью возлагаются на его заместителей. Так что, отца я не заменил, хотя и занимаю его должность.
Немного помолчав, он тихо добавил:
- Его вообще никто и никогда не заменить не сможет. Тяжело вздохнув, он опустил голову.
Я наблюдал за ним не решаясь нарушить его молчание.
Прошло минуты две.
Наконец он поднял на меня взгляд:
- У вас, Алексей Иванович, есть ещё ко мне вопросы?
Я пожал плечами.
- Тогда позвольте мне задать вам один вопрос.
Я коротко кивнул.
- Раз уж тема человеческого достоинства и уважения к личности вас затронула, не могли бы вы высказать ваше мнение вот по какому вопросу: кто, по-вашему, должен решать достоин тот или иной человек уважения или нет? - откинувшись на спинку стула, и сложив руки на груди, устремил на меня внимательный взгляд.
- Да, думается мне, сам человек и должен решать, - ответил я, пожав плечами.
- И я того же мнения, - воскликнул он, звонко хлопнув в ладоши. - Отрадно, дорогой Алексей Иванович, и должен заметить, что встреть я вас несколько лет назад, я был бы горд осознанием того, что в таком сложном вопросе у нас с вами имеется единомыслие и единодушие. Однако сегодня, ваш ответ вызывает у меня досадную улыбку, ибо, вы уж простите меня великодушно, видится мне трусливым уходом от сложности вопроса. Позвольте мне высказать свою точку зрения, по этому поводу.
- Сделайте милость.
- Спасибо. - улыбнулся он. -Прежде всего я возьмусь утверждать, что сколько бы человек полагающий себя достойным уважения, подобен пассажиру, искренне считающему, что стоит ему повернуться, и автобус повезёт его в обратном направлении. Проще говоря, любое самоуважение оправдано лишь в том, случае, если окружающие дают тебе на него право своим уважением. В противном случае самоуважение превращается в презренное самомнение. Согласны?
Я снова кивнул
- Прекрасно! Тогда скажите мне дорогой гость, как вы полагаете, в праве ли рассчитывать на уважение тот, кто, не умея толком выразить своих обид и чаяний, днями напролёт слоняется по улицам размахивая тряпьём, исписанным безграмотной околесицей? Тот, кто проводит иногда лучшие годы жизни в бесплодных мечтах о справедливости вместо того, чтобы, посвятить эти годы образованию с тем, чтобы впоследствии самому приложить усилия к тому, чтобы сделать жизнь легче и удобнее? Тот, кто готов рушить существующее, не предлагая со своей стороны ничего нового? Тот, кто готов отстаивать с кулаками своё уязвлённое достоинство, случись кому-нибудь не протянуть ему руку при встрече, но, вместе с тем, находит вполне нормальным упасть лицом в грязь перед сильным мира сего, а после сбиваясь с ног, драться с такими же убогими же как он за ничтожные подачки? Я не требую дорогой мой Алексей Иванович, от вас, чтобы вы дали мне ответ, тем более что, как мне кажется, я догадываюсь каким он будет. Поверьте, дорогой гость, добиться настоящего уважения можно только одним способом: одерживая день за днём, маленькие победы на том поприще, которое ты избрал делом своей жизни, ибо именно количественное накопление таких побед и позволит нашему соискателю уважения совершить положительный сдвиг в его судьбе. А этот сдвиг, в свою очередь, породит в жалких и прокуренных душах его собратьев по сословию, тихую, злобную зависть, которая, если быть откровенным, и есть родина истинного уважения доступного мелким душам. Материальный же рост твоего благосостояния позволит считать тебя не совсем чужим людям высших слоёв. Я говорю «не совсем чужим» поскольку пару поколений потребуется для того, чтобы забыть откуда ты вышел. Тут уж ничего не попишешь.
Замолчав, он взял с тарелки эклер, и откусив добрую половину, принялся пережёвывать, энергично двигая челюстями.
Затем, закрыв глаза от наслаждения, он принялся слизывать крем с оставшейся в его руке половинки эклера.
Глядя на него, я не смог сдержать улыбки вспомнив себя в его возрасте.
После мы какое-то время сидели молча. Каждый из нас думал о своём. Не знаю какие мысли царили в голове моего собеседника, но я, глядя на этого жестокого и умного ребёнка с грустью думал о том, что вряд ли мне суждено дожить до тех времён, когда заведённая много веков назад в этом доме традиция, отмечать галочками на страницах огромной книги людей, настаивающих на том, чтобы человек, даже если он облечён огромной властью, обращался к ним на «Вы» потеряет свою актуальность.
- Алексей Иванович, - вырвал меня из размышлений голос Викентия. - Можно я задам вам личный вопрос?
- Конечно.
- Скажите... - начал было он, но осёкшись, замолчал и опустил голову. Прошло минуты полторы. Всё это время я не решался нарушить его молчания, чувствуя, что в данный момент в его душе звучат какие-то, очень важные для него струны.
- Скажите Алексей Иванович, - сказал он тихим голосом, - вам приходилось терять близких?
- Приходилось. - ответил я.
Он снова опустил голову. На этот раз его молчание продлилось дольше.
Когда он поднял на меня взгляд, в его больших, голубых глазах стояли слёзы. Да-да, дорогой читатель, это были самые настоящие человеческие слёзы.
- В тот день, когда убили папу, мне показалось что мир рухнул, - всё так же тихо произнёс он.
Он снова замолчал и отвернувшись устремил взгляд в сторону. Я понял, что он собирается сказать что-то очень важное для него, но никак не может подобрать для этого подходящих слов. Наконец, по-видимому, преодолев душевные преграды, он посмотрел на меня:
- Я хочу попросить вас, Алексей Иванович, об одном одолжении. - сказал он, делая после каждого вновь произнесённого слова небольшую паузу.
- Я слушаю, - ответил я.
- Пожалуйста, не рассказывайте никому о том, что вы сейчас увидите. - Едва закончив говорить, он горько разрыдался. Теперь передо мной сидел обычный мальчишка, и горячие слезы, настоянные на одиночестве, стекая по его раскрасневшемуся лицу, смывали одну за другой, глупые холодные маски холодного цинизма, высокомерия, жестокости и гордыни, обнажая спрятавшегося под ними уставшего от своей неотвязной роли, ребёнка. Да, бесчувственного, да, жестокого, да, циничного, но всё-таки ребёнка.
Не в силах более оставаться безучастным, я поднялся со стула, и подойдя к нему, бережно положил свои ладони на его судорожно вздрагивающие плечи. Он поднял на меня свои большие, голубые глаза. Я провёл ладонью по его, мокрым от слёз, щекам. Он улыбнулся и уткнулся лицом в мой живот. Гладя его непокорные, светлые кудри, я с грустью думал о том, что совсем скоро я навсегда уеду из этого города, а он останется в этом огромном особняке, наполненном тягостными воспоминаниями, и будет изо дня в день играть свой, сколь однообразный столь же и никому не ненужный, спектакль одного актёра, на который однажды придёт только один единственный зритель - Смерть.
Постояв подле него ещё какое-то время я вернулся на своё место.
- Скажи мне, малыш, - обратился я к нему, дождавшись когда его всхлипывание затихли, - а существует ли вообще в вашем городе, хоть малейшая возможность для простого человека, обладающего умом, трудолюбием, настойчивостью, исполнительностью, построить карьеру?
Признаться, задавая этот вопрос, я имел целью не столько получить от него интересующую меня информацию, сколько дать ему возможность отвлечься от тяжких мыслей.
Он ответил не сразу. На какое-то время он замер, затем, медленно подняв голову, он устремил на меня взгляд. О господи всемогущий! Кто б его теперь узнал. Его лицо, ещё минуту детское, беззащитное, теперь не выражало ничего кроме надменности. От беззащитного, заплаканного ребёнка не осталось и следа, на его месте теперь восседал он - исполненный осознанием дарованных ему судьбой и должностью мощи и славе, хозяин жизни, распорядитель чужих судеб, - Благосозидающий.
- Малыш? - произнёс он медленно, словно пытаясь распробовать на вкус каждый звук в произносимом ими слове? - Кто дал вам право на подобную фамильярность в мой адрес? Я настоятельно вас прошу впредь, во избежание неприятностей, не забываться. На какое-то время над столом повисла тишина. -Что же касается вашего вопроса, - нарушил молчание Викентий, на этот раз более мягким тоном. - то ответ на него - нет, нет, и ещё раз нет. Подобная возможность полностью исключена.
Атмосфера за столом испортилась, и потому, когда Викентий спросил у меня, чем бы мне хотелось занять себя до обеда, я изъявил желание погулять по саду, надеясь, что птичьи трели и гудение шмелей помогут мне развеять тяжкие мысли, навеянные нашей беседой. Решительно отклонив предложение хозяина, сопровождать меня во время прогулки, я двинулся в путь.
Однако прогулка не принесла мне ожидаемого облегчения. Напротив. Чем дольше я бродил по выложенным жёлтой брусчаткой дорожкам, в тени ухоженных, аллей, тем сильнее во мне крепло желание как можно скорее покинуть этот дом. В один момент мне даже показалось, что ещё немого и я, не выдержу, и перемахнув через ограду сбегу, однако, заставший меня за этими размышлениями слуга не дал этому желанию воплотится в жизнь, позвав меня к столу.
После обеда я, отклонив предложение хозяина позагорать, снова отправился гулять по саду.
Страстное желание побродить по траве босиком накрыло меня едва я обогнул бассейн.
Опустившись на траву я разулся, снял носки, и рассовал их по ботинкам. Затем, поднявшись на ноги, я поднял с земли ботинки, и держа по одному в каждой руке, неспешно двинулся в глубь сада, с наслаждением погружая стопы в нежно-зелёный ворс. После примерно часа блужданий между деревьев и кустов, я вышел на довольно обширную поляну, в центре которой стояла небольшая руина, над которой раскинул свои ветви японский багряник. Какое-то время я стоял, наслаждаясь подставив лицо дыханием внезапно налетевшего ветерка, после чего, неспешным шагом направился к руине.
Обогнув руину, я опустился на траву. Поставив ботинки по обе стороны от себя, я обхватил руками колени, и прильнув спиной к шершавому стволу закрыл глаза. Несколько минут я просидел неподвижно, наслаждаясь тишиной и свежестью. Внезапно до моего слуха донеслись шаги. Я открыл глаза. Со стороны липовой аллеи, ко мне направлялся охранник. Я принялся поспешно обуваться, внутренне готовясь услышать что-нибудь вроде: «Хозяин просит вас пожаловать» или ещё что-нибудь в подобном духе, Охранник приблизился к тому месту, где я сидел как раз в тот момент, когда я завязывал шнурки на ботинках.
Как оказалось, охранник нашёл меня для того, чтобы сообщить, что за мной приехали. Поднявшись на ноги, я поблагодарил охранника, после чего мы направились в сторону ворот.
Автомобиль Евдокии, стоял напротив ворот, отбрасывая яркие блики. Хозяйка стояла чуть в стороне, полностью погружённая в созерцание собственных ногтей. Увидев меня, она, не проронив ни слова, жестом руки пригласила меня садиться, сама же она заняла водительское место.
Дождавшись, когда я пристегну ремень безопасности, она коротко бросила, поворачивая ключ зажигания:
- Сама поведу, - и едва автомобиль тронулся с места, тихо добавила:
- Кузьма остался дома. С твоим драндулетом возится.
Несколько минут мы ехали в тишине.
- Ну что, гость московский, побеседовал с Викентием Ермолаевичем? - обратилась ко мне Евдокия, когда особняк скрылся из виду и наш автомобиль выехав на дорогу, покатил мимо окрашенных в краски вечернего заката стен, и кованных оград, за которыми, в зелёных гротах садов и парков, уже собирались первые сумерки, готовясь, выплеснувшись наружу, затопить собою весь город.
- Побеседовал. - коротко ответил я.
- Ответил он на твои вопросы?
- Ответил.
- Он очень несчастный и хороший человек, - глубоко вздохнула Евдокия после короткой паузы. - Никогда не отказывает людям. А о его благородстве в нашем городе знает каждый. Что тут скажешь, - достойнейший продолжатель своей великой династии.
По возвращении домой мы сели за ужин, который состоял для хозяйки из нескольких листиков салата и стакана какого-то сока, а для меня из тарелки жаренной картошки, огромной котлеты и кружки крепкого чая, Евдокия обратилась ко мне:
- Насколько я понимаю, гость московский, в Янинде тебе больше делать нечего? - обратилась ко мне Евдокия, когда ужин подходил к концу.
Я кивнул.
- Тогда мы с тобой поступим следующим образом: сегодня, переночуешь у меня, а завтра с утра, отправишься в путь. Договорились?
- Договорились. - ответил я.
- Ну вот и чудненько, - произнесла она равнодушным тоном. - Извини, гость московский, больше сегодня тебе времени уделить не могу. Мне нужно ещё успеть привести себя в порядок, скоро за мной подруги заехать должны. Поедем в клуб. Кстати, это тоже своего рода местная традиция. Не знаю, как там у вас в Москве, а у нас, в Янинде, тебя не пустят ни в один элитный бардак пока не приведёшь себя в образцовый порядок. Вот такой парадокс. - и, хотя при этих словах на лице её не дрогнул ни один мускул, я на всякий случай улыбнулся.
Затем, поднявшись из-за стола, Евдокия подошла к стене, где в полутора метрах от пола маленькой точкой чернела кнопка. Нажав на кнопку, Евдокия вернулась за стол. Спустя минуту, открылась дверь и в комнату вошёл Кузьма. На этот раз на нём была самая обычная белая рубашка и чёрные брюки, на ногах его были туфли из мягкой кожи.
-Проводишь гостя в комнату для гостей, - сказала она –и до моего возвращения поступаешь в его полное распоряжение. Всё ясно?
Ни сказав ни слова, Кузьма склонился перед хозяйкой в очередном низком поклоне.
Комната для гостей располагалась на втором этаже, левого крыла особняка. Следуя за моим провожатым, я не сводил с него глаз. Мне не давала покоя его походка. Странная надо сказать, это была походка: Он шёл, гордо выпрямив спину, походкой какой ходили ливрейные дворецкие в фильмах про Англию девятнадцатого века. Хорошо. Но я-то находился не в Англии девятнадцатого века, я находился в Янинде.
Всё прояснилось спустя несколько минут. Открыв передо мной дверь, Кузьма жестом пригласил меня войти внутрь.
Переступив через порог, я оказался в небольшой прихожей. По левую сторону располагался встроенный стенной шкаф. По левую две двери. На одной из них имелось имелись изображения ангелочков. Ангелочек на первой двери восторженно прижав кулачки к груди подставлял пухлое личико под струю. Ангелочек, изображённый на второй двери выпятив животик, сосредоточенно справлял нужду.
-Можно, обратился ко мне мой спутник, кивнув на дверь с писающим ангелочком. В его голосе звучали нотки мольбы.
Признаться я не сразу понял, чего от меня хотят, а когда понял, то не смог сдержать улыбку.
-Конечно, - сказал я.
Когда Кузьма скрылся в туалете, я проследовал в комнату и осмотрелся. Комната была довольно просторной. Впрочем, отчасти подобное впечатление складывалось благодаря довольно скромной обстановке. Из мебели в комнате имелась только, большая кровать, и стоящий у стены табурет. По полу, от самого порога до противоположной стены, узкой сине-зелёной полоской протянулась мягкая ковровая дорожка.
Вечерние сумерки, проникая сквозь занавеску на окне, вкупе с синим шёлком, которым были обтянуты стены этого помещения, рождали в душе ощущение покоя. Не в силах сдерживать себя я, пересёк комнату и опустился на край кровати. Посидев какое-то время, я уже хотел было откинуться на спину, однако, в этот момент, в тишину ворвался звук спускаемой воды, следом зажурчал кран, тонко скрипнули петли открываемых дверей, послышались приближающиеся шаги. Это был Кузьма. Едва переступив порог комнаты, он звонко хлопнул в ладоши, и в тот же миг мягкий, матовый свет, излучаемый множеством вмонтированных в потолок, крохотных светильников, бросившись вниз, затопил собою всё доступное ему пространство.
Прежде чем оставить меня одного, Кузьма предупредил, что если мне вздумается принять перед сном душ, то всё необходимое для этого я смогу найти в стенном шкафу в прихожей, если внезапно, среди ночи, потребуется его помощь, я могу вызвать его, не вставая с постели, с этими словами он указал на маленькую чёрную кнопку в стене над кроватью.
Оставшись один, я решил принять душ.
В прихожей в, шкафу я нашёл огромное махровое полотенце и мягкие тапочки.
Душ, надо заметить, был выше всяких. Должен сознаться, у меня ушло не трёх минут для того, чтобы разобраться в причудливой системе регуляции температуры воды. Когда же мне это наконец удалось, я едва не заныл от удовольствия, ощущая на поверхности своей кожи нежные касания упругих, тёплых струй.
После душа я несколько минут прохаживался по комнате, дожидаясь пока обсохнет моё тело, а затем улёгся в кровать и, звонким хлопком, погрузив комнату во мрак, закрыл глаза.
«Интересно, - думал я, погружаясь в сладкую бездну сна - выйдет ли завтра хозяйка меня проводить?»
Утром, меня разбудил всё тот-же Кузьма. Когда, одеваясь, я спросил его о его хозяйке, он, приложил ладонь ко рту, словно в тот момент комнате находился кто-то ещё, кого ему не хотелось бы разбудить, прошептал:
- Самих будить не велено до полудня. Они вернулись домой довольно поздно, и несколько навеселе.
После завтрака, состоящего из глазуньи с беконом и чашкой крепкого сладкого кофе, я попросил Кузьму проводить меня к моему автомобилю, что он и сделал.
Признаться, я не сразу узнал в стоящем у раскрытых настежь ворот автомобиле свой мерседес.
Каждая деталь сияла чистотой. В лобовом стекле отражались плывущие по небу облака. Что ни говори, а Кузьма явно знал толк в обращении с автомобилями.
Сев за руль, я посмотрел на датчик уровня топлива. Бак, к моей радости, вновь был полон.
- Я поставил вам в багажник три полные канистры, - сказал Кузьма, перехватив мой взгляд.
На соседнем сидение стояла моя фляга. Я не стал проверять её содержимое, будучи уверен, что она полна свежей воды, а может статься и чего-нибудь получше.
Повернув голову, я бросил взгляд на заднее сиденье: корзина исчезла. На её месте стояли, прислонившись к спинке сидения, два больших белых пакета, наполненных всевозможными коробками, баночками с маринованными овощами, и вакуумными упаковками с разносолами.
- Это вам от хозяйки. - пояснил Кузьма, когда я устремил на него вопросительный взгляд. - Накануне, перед тем как отправиться спать, она разбудила меня и велела собрать вам еды в дорогу.
Я попросил его поблагодарить хозяйку от моего имени, в душе понимая, что моя благодарность ей нужна не больше, чем привет, который я привёз ей из Можни.
- Только вот часы и радио починить так и не смог, - смущённо проговорил Кузьма, когда я поблагодарил его за проделанную работу.
Я уже хотел было завести двигатель, когда Кузьма остановил меня:
- Подождите-ка минутку - попросил он, и повернувшись устремился в сторону дома. Я проводил его взглядом до самых дверей, а когда его рослая фигура скрылась из виду, я обвёл взглядом двор, который мне предстояло в скором времени покинуть навсегда.
Вскоре послышался звук открываемой двери. Это был Кузьма. В руках левой руке он нёс заполненный на две трети, бумажный пакет, вроде тех, в каких в дни моего детства в некоторых магазинах отпускались сыпучие продукты.
-Вот, - произнёс Кузьма, протягивая мне пакет. - Это вам от Викентия Ермолаевича. Утром прислал с посыльным.
Взяв пакет, я осмотрел его со всех сторон и обнаружил надпись сделанную детским, хотя и довольно аккуратным, почерком.
Присмотревшись, я прочёл: «Носкову Алексею Ивановичу, в знак благодарности, за любезно предоставленную возможность пополнить нашу семейную коллекцию».
Несмотря на любопытство, читавшееся в глазах Кузьмы, я решил отложить осмотр содержимого пакета. Убрав пакет в отделение для перчаток, я попрощался с явно раздосадованным водителем и завёл двигатель.
Глава двадцать первая.
Я был в пути уже минут десять, и всё это время мои мысли неуклонно влекли меня к пакету что лежал в моём бардачке. По всей видимости, крупицы интереса, источаемого водителем Маруси, попали и в мою душу. Мне мучительно хотелось узнать, чем же таким на прощание одарил меня потомок древнего рода, которого Маруся назвала достойнейшим представителем своей славной династии, о благородстве которого знал не только каждый житель Янинды, но и, по крайней мере, один житель Москвы. Устав бороться с любопытством, я припарковал свой автомобиль напротив старого киоска.
Открыв бардачок, я вынул из него пакет. Устроив пакет на коленях, я раскрыл его и заглянул внутрь. То, что я увидел, заставило меня улыбнуться:
Конфеты. Самые обычные шоколадные конфеты, что придают детству привкус счастья. Изображённые на разноцветных обёртках розовощёкие поросята, большеглазые слонята, полнотелые медвежата, улыбаясь смотрели на меня. «Ребёнок вы и есть ребёнок, Викентий Ермолаевич, не смотря на всю вашу родословную» - подумал я.
Закрыв пакет, я уже хотел было убрать его в багажник, как вдруг ощутил под подушечками пальцев, на дне пакета нечто объёмное. И это нечто совершенно явно не являлось конфетой уже хотя бы в силу того, что имело конусообразную форму.
Вновь раскрыв пакет, я сунул в него руку и раздвигая пальцами «медвежат» и «слонят» вскоре добрался до интересующего меня предмета, и ухватив оный большим и указательным пальцами, вынул его наружу.
«Странным конусообразным предметом» оказался небольшой кулёк, свёрнутый из тетрадного листа.
Поставив пакет с конфетами на приборную панель. Я аккуратно раскрыл кулёк, и высыпал часть его содержимого себе на ладонь. Это были леденцы. Словно разноцветные стёклышки, высыпавшиеся из разбитого калейдоскопа, лежали они на моей ладони, отбрасывая в свете, едва начавшегося дня, тусклые, похожие на злые улыбки, блики. Внезапно перед моими глазами встала картина. Которую я видел с балкона накануне. Я видел людей, выискивающих в дорожной пыли ничтожные кусочки застывшего сахара. Точно такие же, какие лежали в данный момент на моей ладони.
Чем дольше я глядел на леденцы, тем сильнее в моей душе крепло отвращение и желание как можно скорее избавиться от этой мерзости. В конце концов я уже хотел было бросить леденцы в окно, когда внезапно меня настигло осознание, что именно так и поступают в этом городе хитрые, подлые, жестокие люди, именующие себя «Благосозидающими».
Ссыпав леденцы обратно в кулёк, я, старательно, завернул его и положил на соседнее сидение, рядом с флягой. Затем, закрыв пакет с «медвежатами» и «слонятами» я убрал его назад в бардачок и повернул ключ зажигания.
Следя за дорогой, я попутно обшаривал взглядом тротуары в поисках урны, наконец мне повезло. По обе стороны от роскошных кованных ворот, стояли две чугунные урны, выполненные в виде целящихся в зенит мортир.
Припарковавшись у обочины, я вылез из машины и быстрым шагом направился к одной из урн, той, что была ближе. Приблизившись, я бросил кулёк в урну и рефлекторно, отерев о штанину освободившуюся руку, вернулся к своему автомобилю.
Когда фешенебельные кварталы Янинды остались позади, за окнами, по обе стороны от дороги, грязной стеной, потянулись унылые, однообразные строения с ветхими крышами, и обшарпанными стенами покрытыми размашистыми граффити. Улицы из тихих и безлюдных, сделались шумными и суетными.
Чем дальше я удалялся от фешенебельных кварталов города, тем больше становилось на дорогах автомобилей. В конце концов дошло до того, что на одной из улиц я даже попал в пробку. Сначала я, как истинный москвич, подумал было, что пробка создана каким-то важным «благосозидающим», спешащим по неотложным делам.
«Ничего, ничего, - думал я со злорадством, барабаня по рулю подушечками пальцев - подождём если надо для такого дела - Не всё наивным «васькам» и «петькам» лежать по обочинам дороги, с тем чтобы после снося удары и пинки, выискивать в дорожной пыли крошечные леденцы, пусть и спешащие в очередной клуб, или дорогой ресторан «Викентии» и «Евдокии» хорошенько поёрзают сейчас в салонах своих роскошных авто. Вдохновлённый последней мыслью я вылез наружу, с тем чтобы хоть таким образом выразить свою солидарность с протестующими. Однако, едва я прошёлся взглядом по ближайшим от меня авто, мою душу заполнило уныние. За исключением двух или трёх автомобилей, которые, не греша против истины, можно было бы назвать приличными, основную массу составляли дешёвые малолитражки большая часть которых явно нуждались в услугах жестянщика, маршрутки и служебный транспорт.
Я мысленно представил себе, как в эту минуту, в нескольких сотнях метров, дорогу пересекает огромная колонна, в то время как какая-нибудь местная «Евдокия» стоя на балконе роскошного особняка, с улыбкой наблюдает за происходящим. В этот момент за моей спиной чей-то гневный голос гневно произнёс:
«Вот падлы проклятые. Житья от них нет. И куда только городская власть смотрит?»
Я повернулся. Говорившим, был водитель «скорой помощи». Это был невысокий кряжистый мужик в кожаной жилетке, надетой поверх белой футболки, и парусиновых штанах. Его некрасивое, покрытое мелкой сыпью веснушек лицо, выражало всю полноту его негодования. Опёршись спиной на дверь, он доставал из пачки папиросу.
Когда пробка “рассосалась” я продолжил свой путь.
На одной из улиц я заметил человека, лицо которого мне показалось очень знакомым. Он брёл по тротуару с задумчивым видом, глядя себе под ноги. Это был тот несчастный, которого на моих глазах, «вразумлял» Викентий.
Припарковывая машину напротив пестрящей полуистлевшими афишами тумбы, я попутно копался в памяти, пытаясь вспомнить имя этого человека. Наконец мне это удалось:
«Прометей». Ну конечно же. Именно так назвал этого человека Викентий.
Я догнал Прометея в тот момент, когда он, свернув за угол, направлялся в сторону дорожного перехода. Я окликнул его. Когда же он, остановившись, он устремил на меня взгляд, в котором совершенно явственно читался испуг. Прежде чем пожать протянутую мной руку, он несколько секунд удивлённо смотрел на неё, словно это было какое-то диковинное существо. Затем он поднял взгляд на меня. С минуту мы неотрывно смотрели друг на друга. Дабы хоть чем-то заполнить возникшую паузу, поинтересовался у него, узнаёт ли он меня? Вместо ответа он согласно покачал головой.
Наверное, в тот миг, мне следовало бы проявить милосердие и оставив этого несчастного в покое, вернуться к машине и отправится своей дорогой, но упустить возможность пообщаться с человеком, который смахнул в одночасье все мои прежние представления о том, до какого уровня может дойти смирение человека, я не мог.
Узнав, что Владимир (именно это имя, с трудом выдавил из своей груди, стоявший передо мной человек, когда я поинтересовался как его зовут) в тот момент как я его остановил, направлялся в одно из заведений, дабы перекусить, я предложил подбросить его до места. Он согласился.
Спустя несколько минут, мы уже сидели за столиком в довольно грязном, маленьком кафе, на окраине города. Кроме нас посетителей в кафе не было.
Вскоре, к нашему столику, неторопливым шагом, подошла официантка, (пусть меня простят все официантки мира, за то, что мне приходится называть этим словом толстую, потную женщину с рябым некрасивым лицом, красными не то в следствие недосыпа, не то с перепоя, глазами, держащую в желтоватых зубах мятую папиросу). Надетый на ней в грязный халат, бывший, судя по всему, некогда белым, казалось, ещё немного и лопнет, не в силах более сдерживать огромную грудь, которую её обладательница горда несла перед собой, как единственное, внятное предложение этому миру. Делая заказ, мой новый знакомый, к моему удивлению, произнёс всего одно слово: «Стадник».
Затем он поинтересовался у меня не желаю ли я чего, я ответил, что не голоден и попросил принести мне только стакан горячего чая с лимоном.
- Знаете, Владимир, - начал я - прожив на свете уже довольно много лет, я повидал не мало разного, но признаюсь, то, что мне довелось увидеть вчера, повергло меня в шок. Честно говоря, я до сих пор не могу прийти в себя. Я имею ввиду ту сцену, когда вы, - Я, осёкся не зная, как перейти к интересующему меня вопросу. Слова, которые, за миг до этого рвались из моей души наружу, внезапно застыли на месте. Мне вдруг стало со всей очевидностью, что, заведи я разговор о той ужасной, унизительной процедуре, свидетелем которой я стал, (а именно она, и составляла мой интерес) я, тем самым, невольно, заставляю его вновь пройти через все те унижения, которым он подвергся. Однако, в конце концов, я всё же решился. Однако едва я начал говорить, к нашему столику подошла официантка с подносом в руках.
Как впоследствии выяснилось, «Стадником» назывался набор блюд, состоящий из тарелки густого борща, салата «Оливье», хорошей порции пельменей, приправленных сметаной, четырёх кусков чёрного хлеба. Довершали картину два гранёных стакана: один с томатным соком, другой, судя по запаху, с водкой.
Медленно расставляя на столе тарелки и стаканы официантка, изредка метала внимательные взгляды то в меня, то в моего собеседника.
Когда, официантка удалилась, Владимир взял стакан с водкой, и осушил его в несколько глотков. Поставив пустой стакан на стол, он в два счёта разделался с «оливье». Затем, осторожно придвинув к себе тарелку с борщом, он взял в одну руку ложку, а в другую кусок хлеба и приступил к трапезе. Глядя на то, с каким аппетитом он отправляет в рот каждую новую ложку, я подумал, что по всей видимости, ему не часто приходится так есть. Покончив с борщом, он старательно подобрал хлебным ломтиком со дна тарелки остатки борща. После чего отставив от себя сияющую белизной тарелку, он взялся за пельмени. Какое-то время, вороша вилкой исходящие паром тельца, он придирчиво осматривал один пельмень за другим. Наконец, подобрав удовлетворяющий его экземпляр, он наколол его на вилку и, отправил его в рот. Закрыв глаза от наслаждения, он принялся старательно пережёвывать пельмень. Запив проглоченный пельмень томатным соком, но вновь и вновь повторял эту процедуру до тех пор, пока и тарелка, и стакан не опустели полностью.
Отерев губы бумажной салфеткой, он смял её в шарик, который тут-же отправился в один из пустых стаканов.
Затем он устремил на меня взгляд:
- Напомните, пожалуйста, как вас зовут? - сказал он, и тут-же, словно спохватившись, добавил, виновато улыбнувшись: -Вы, извините, но у меня с некоторых пор, на имена память плохая.
- Алексей. - улыбнулся я в ответ.
-Алексей, - медленно произнёс он, словно пробуя на вкус каждую букву моего имени. - и что вы хотели бы узнать от меня, Алексей?
Не желая спугнуть его, я решил зайти с другого конца:
- Владимир, - обратился я к нему, когда официантка, окинув меня сердитым взглядом, удалилась, - я в вашем городе человек случайный, и после нашей беседы я навсегда уеду. Навсегда. И мы с вами никогда больше не увидимся. Не смогли бы вы мне немного рассказать о себе, о своей жизни.
Признаюсь, задавая вопрос таким образом, я держал в мыслях, что, мой собеседник, как и всякий выпивший, не упустит возможности излить кому-нибудь свою душу.
Как показало будущее, мой расчёт полностью оправдался.
Начав робко, мой собеседник мало по малу разговорился. Я постараюсь, дорогой читатель, по памяти изложить ниже историю, рассказанную Владимиром, по возможности не упуская ничего.
Из рассказа моего собеседника следовало, что по материнской линии он принадлежал к довольно знатному, хотя и обедневшему, роду, начало которому, согласно семейной легенде, положил один славный муж, ознаменовавший себя тем, что во вовремя одного из крупных восстаний, переметнулся на сторону «благосозидающих», и раскрыл противнику планы своих бывших товарищей по оружию и сословию. Именно его информация в итоге и решила исход дела. Восстание было успешно подавленно, а сметливый предатель (лучше называть вещи своими именами) был обласкан победителями. Среди прочих благ, ему был пожалован роскошный особняк, солидная пожизненная пенсия. Однако главным приобретением стала должность, дающая право ему и всем его потомкам причислять себя к сословию «благосозидающих». Так в историю города Янинды вступил и двинулся сквозь века уверенной поступью, новый владетельный род. И продолжалось это шествие вплоть до того злосчастного дня, когда один из отпрысков этого рода, тот самый, что сидел теперь напротив меня, не совершил роковой переход, но уже в противоположном направлении, который, в итоге, и привёл к тому, что, подобно титану, провинившемуся перед богами и изгнанному ими навсегда с Олимпа, наш герой был низвергнут с сияющих вершин жизни, в гнусную действительность родного города.
Итак, как я уже сказал, род, к которому принадлежал наш герой, считался в Янинде весьма знатным, и долгое время был очень богатым, однако к моменту рождения Владимира, от былого великолепия остались лишь громкая фамилия да спесь. Однако в Янинде имя и принадлежность к сословию «благосозидающих» сами по себе всегда являли собой весьма немалый капитал, способный приносить его обладателю неплохие дивиденды, ибо помогать своим среди представителей сословия благосозидающих считалось своего рода доблестью. Этому отпрысков знатных семейств учили с раннего детства. Сегодня прикрыл ты, завтра прикроют тебе.
Чаще всего помощь заключалась в том, что нуждающемуся находили необременительную должность. Если же таковой в данный момент не имелось, то такая должность придумывалась специально собиравшимся для этих целей советом.
В случае нашего героя, ничего подобного не требовалось. Вместе с общественным положением, он унаследовал от предков несколько синекур, в которые с веками превратились некогда действительно важные должностные посты. Подобно, родовым поместьям, эти синекуры продолжали исправно кормить несколько поколений семейства, к которому принадлежал наш герой, при этом, не требуя взамен, ни малейших усилий.
Проступок, стоивший Владимиру места в сонме богов, заключался в нескольких словах, произнесённых им во время одной из приватных бесед. Дело было так:
Однажды, находясь в гостях у одного из своих друзей, после нескольких проигранных партий в бильярд, наш герой был приглашён хозяином в баню.
Сидя после великолепной парилки за роскошно сервированным столом, ощущая на языке послевкусие, оставленное ломтем копчёной сёмги, которым была заедена рюмка марочного коньяка, наш герой, поддавшись внутреннему порыву, бросил в сердцах, что в этом мире что-то очень сильно не так.
Когда изумлённый хозяин, поинтересовался, что же именно не устраивает гостя, то, очевидно, войдя в раж, с укором в голосе заметил, что, по его глубочайшему убеждению, ни один порядочный человек не может считать справедливым положение, при котором одни имеют возможность париться в баньках, пить дорогие напитки, лакомится разносолами, в то время как другие вынуждены прозябать в нищете.
Случись нашему герою произнести нечто подобное во всеуслышание, при большом скоплении народа, или, скажем, поделись он своим мнением с согражданами по средством прессы, его судьба не претерпела бы никаких перемен, ибо негласные законы его сословия не только не препятствовали подобным эмоциональным всплескам, случись таковые, но даже в какой то степени, потворствовали им. Не было в Янинде такого представителя привилегированного сословия, который бы, желая пощекотать себе нервы и взбодрить загустевшую кровь, не размещал бы хотя бы раз в год в городской газете , разгромную статью, в которой он гневно обличал, царящие в его среде, нравы.
В Янинде сие занятие издавна считалось невинным развлечением, вроде английской охоты на лис, когда участников интересует не столько добыча, сколько соблюдение ритуала, поза, с которой тот или иной персонаж держится в седле и хорошо ли подчиняются командам гончие собаки.
Однако кулуарные разговоры на подобные темы осуждались всеми жителями Олимпа безоговорочно. Они считались чем-то вроде удара исподтишка.
Впрочем, всё сказанное нашим героем вполне могло остаться пьяной блажью, память о которой выветрилась бы к утру будь друг Владимира ему другом, в нашем с тобою, читатель, понимании этого слова. Однако друг Владимира был истинным представителем своего сословия, в котором другом мог назывался только тот человек, с кем было комфортно проводить время. Таким образом, наш герой, внеся своим заявлением в доселе блаженствующую душу хозяина дискомфорт, в тот же миг, перестал в глазах последнего быть другом, превратившись в чужака, которого нужно гнать от себя взашей.
Владимир умолчал в своём рассказе, чем закончилось в тот день, злосчастное сословие, заметив лишь, что спустя всего пару дней как содержание злополучной беседы, так и обстоятельства, при которых она произошла, стали известны всем обитателям Олимпа.
Сначала нашего героя перестали приглашать на дружеские застолья и торжества. Затем офисный планктон, которому прежде полагалось вставать, едва Владимир переступал порог какого бы то ни было кабинета, перестал даже здороваться с ним при встрече. И всё это время Владимир ощущал на себе насмешливые взгляды окружающих. Затем обнаружились служебные обязанности, которыми наш герой, как оказалось, доселе злостно пренебрегал. Думаю, дорогой читатель мы с тобой, как люди взрослые, понимаем, что всё вышеперечисленное, может означать только одно: планомерное и методичное выживание человека со службы. Понимал это и Владимир. Какое-то время, он пытался не обращать внимания на окружающих, уверяя себя в том, что ему нет до них никакого дела. Это оказалось труднее, чем казалось на первый взгляд. Каждое утро он продолжал ходить на службу. И чем сильнее к нему придирались, тем более усердно и аккуратнее он выполнял свои обязанности. Однако не зря говорят кто ищет, тот найдёт, и случай с Владимиром не стал исключением, и однажды, заглянув в почтовый ящик он обнаружил в нём, помимо кипы газет и счетов конверт. Обнаруженное в конверте извещение сухим, канцелярским языком сообщало нашему герою, что в связи с систематическими прогулами, и ненадлежащим отправлением своих непосредственных обязанностей, он освобождается от занимаемой должности. В тот миг Владимир не придал случившемуся особого значения, в душе полагая, что ему удастся восстановиться на службе, поговорив с влиятельными знакомыми, (такие у него имелись), однако, надо быть романтиком до последней степени, чтобы полагать, что влиятельная персона, с прежними охотой и готовностью, откликнется на просьбу о помощи, вчерашнего обитателя высших сфер, после того, как последний превратиться во всеми презираемого отщепенца.
Долго наш герой обивал пороги когда-то столь гостеприимных для него кабинетов, всё было напрасно. Ни в одном из них, ему не только не помогли, но даже ни разу не предложили сесть. Не обошли стороной перемены и личную жизнь нашего героя. Своей семьи у него не было, но, его ближайшее окружение, узнав о случившемся, отреагировало по-разному: одни в тайне радовались, что на этот раз беспощадный молот судьбы ударил по тому, кому надлежало самому орудовать этим молотом. Другие ему сочувствовали, но в целом никому до Владимира не было никакого дела.
Привилегированное сословие, к которому он и его предки принадлежали на протяжении долгих веков, больше не видело в нём своего.
Однажды, когда Владимир проходил мимо одного из крупных магазинов, возле дверей которого стояла группа «благосозидающих». Многих их стоящих Владимир знал с детства. Остановившись, он поздоровался. На его приветствие никто не ответил. Когда, смущённо потупив голову, он двинулся дальше, кто-то бросил ему в спину:
- Прометей.
Следом грянул дружный смех.
С того дня за ним и закрепилось это прозвище.
Следующим этапом был суд.
«Уж закон то, который в Янинде из покон веков создавался и принимался исключительно «благосозидающими» для защиты сословных интересов, встанет на его сторону» - рассуждал Владимир, направляясь в суд, где должно было рассматриваться дело о законности его увольнения со службы. Однако сомнения в собственной победе появились у нашего героя уже в самом начале слушания. Пока адвокат, маленький плешивый человечек, в дорогом, двубортном, сером костюме, держа перед поблёскивающими в золотой оправе, очками листок, торжественно, произносил, пламенную речь, о попранном достоинстве отпрыска знатного рода. Владимир неотрывно смотрел на судью - необъятную даму, с причудливой причёской на голове, и огромной бриллиантовой брошью на груди, которая с отсутствующим видом смотрела в зал, при этом плечи её слегка подёргивались. Размышляя над природой этих конвульсий, наш герой заключил, что, должно быть, в данный момент в её объёмной груди клокочут волны праведного гнева, однако, в какой-то момент судья, решила поправить причёску и Владимир заметил, что в оба отягощённых огромными золотыми серёжками ушка судьи вставлены крохотные, беспроводные наушники. Апогей фарса был достигнут в тот момент, когда судья, достав из стоящей рядом с её креслом, сумки термос и свёрток с бутербродами и, разложив это всё на столе неспешно принялась за еду. Не в силах более выносить подобное, Владимир поднялся со скамьи и покинул зал суда.
Последнее на что возложил Владимир свои надежды, была городская пресса.
«Если не удалось склонить на свою сторону закон, - думал он, - придётся обратиться за помощью к гражданам города. В конце концов, разве не ради них он незаслуженно пострадал. Не может же его жертва оставить и их равнодушными. Именно в этом ключе была написана за ночь, статья, которую Владимир на утро отнёс в редакцию городской малотиражки.
Никогда он не чувствовал такого подъёма духа, как в то утро, когда с гордо поднятой головой, он возвращался из редакции домой.
За несколько кварталов от дома, Владимир услышал громкие крики. Он остановился. Гул всё нарастал. Вскоре из-за угла большого, трёхэтажного особняка, медленно, словно разноцветная, гигантская гусеница выползла длинная колонна, из недр которой, то и дело вырывались в воздух гневные возгласы.
Глядя на счастливые лица проходящих мимо людей, несущих в своих руках знамёна и транспаранты, Владимир вдруг ощутил чувство сиротливого одиночества. Кому из них он был нужен? Кому!?
Совсем недавно прошёл дождь, и асфальт тротуара, на котором стоял наш герой был покрыт большими лужами. Подойдя к одной из них, Владимир глянул на своё отражение и не узнал себя. На него смотрел не, уверенный в себе хозяин жизни, а растерянный, пожилой, и сильно напуганный человек.
«Кто ты теперь? Где твое место?» - спрашивал Владимир мысленно своё отражение. - Правильно! В луже.
Сунув руки в карманы плаща, он в одном из них нащупал клочок бумаги. Вынув клочок на свет и развернув его. Это была квитанция о приёме его статьи, которую ему выдали в типографии
Стоя на мокром тротуаре, и глядя на клочок бумаги у себя в руке, Владимир внезапно осознал, всю наивность своих надежд и чаяний, возлагаемых на общественное мнение. Граждане города Янинда, не могли встать на его сторону, поскольку не было у него отныне никакой своей стороны. Смяв квитанцию, он бросил её в лужу.
Коснувшись поверхности воды, бумажный комочек, гонимый прохладным ветром, устремился к противоположному берегу лужи, в том направлении, куда устремилась толпа.
Постояв немного, Владимир тяжело вздохнул, и, сунув руки в карманы плаща, медленно побрёл дальше.
Вскоре начались трудности иного порядка. Если прежде бытие Владимира осыпалось снаружи, с фасадной, так сказать, стороны, то теперь трещины пошли уже по несущим конструкциям.
Вернувшись однажды домой, наш герой обнаружил ожидающую его возле дверей квартиры молодую особу. Представившись представительницей одного из ведомств, чьём ведении находится, жилищное хозяйство города, девушка, вручила Владимиру большой пакет. Дождавшись пока Владимир поставит все необходимые подписи, девушка удалилась.
Войдя в квартиру, Владимир, не раздеваясь поспешно вскрыл пакет, в душе полагая, что держит в руках, официальное извинение, и нижайшую просьбу вернуться к исполнению своих обязанностей, однако, документы, которые он вынул из пакета заставили его похолодеть от ужаса. Власти города извещали нашего героя, что в ходе состоявшейся недавно ревизии жилфонда выяснилось, что принадлежащая нашему герою квартира, была, в своё время, приобретена в собственность с некоторыми нарушениями, в связи с чем ему предписывалось её освободить в обозначенные сроки.
Как следовало из документа, дело заключалось в том, что много лет назад, когда нашего героя и на свете то не было, одним из его предков при оформлении в собственность квартиры, были допущены кое-какие незначительные огрехи. И оставаться бы этим незначительным огрехам незначительными до скончания времён, не случись с Владимиром всего того, о чём было поведано выше. Однако, как известно, что можно Юпитеру, то нельзя быку: проступки, на которые никто не обращал внимания, случись свершить их представителю привилегированного сословия, в случае с простыми смертными внезапно обретали силу сокрушительного снаряда, способного в мгновение ока разнести в клочья судьбу человека. Испуганный не на шутку, Владимир, раз за разом, набирал телефоны разных инстанций, чтобы выяснить в чём дело, но ему, раз за разом, вежливо сообщали ему, что его проблему рассмотрят, когда подойдёт его очередь. Когда же он осведомлялся о длине очереди, голос, обычно сразу перестававший быть вежливым, обрывал разговор резкой фразой вроде: «Гражданин, не умничайте, вам что поговорить больше не с кем?» Этим всё и завершалось.
Так наш герой оказался на улице.
Возможно, окажись на месте Владимира, кто-нибудь другой, он бы, предприняв решительные меры, сумел бы спасти хоть какие-то остовы своей прежней жизни, но в том то и дело, что на месте Владимира был сам Владимир. Он, выросший в среде, где не существовало как таковой культуры сопротивления обстоятельствам, прежде всего в силу того, что никогда не накапливалось достаточное количество поводов для этого, просто не обладал необходимыми для подобных телодвижений навыками.
Наступила осень. Владимир, бродил по тем улицам, которые прежде видел только из окна своей служебной машины, и напряжённо думал о том, что делать дальше. Его верными спутниками в долгих осенних блужданиях были голод, дождь, ветер да унылые, серые тени.
И хотя до копания в урнах, и контейнеров дело ещё не дошло, наш герой давно уже не гнушался сбором и сдачей пустых бутылок, оставленных у скамеек горожанами.
Когда наступала ночь, и становилось нестерпимо холодно, он прятался в подъездах или засиживался допоздна в кафе, за крошечной чашечкой кофе, которую покупал на ничтожные гроши, вырученные от сдачи собранных за день бутылок или металлолома.
Временами проходя мимо какого-нибудь дома, он останавливался и подолгу смотрел на горящие окна. Их жёлтый свет казался ему средоточием всего уютного, домашнего, тёплого, и увы, такого от него далёкого и чужого. В такие мгновения он казался самому себе персонажем прочитанного в юности романа, который всякий раз оглядывался на окна своего дома, чтобы удостовериться в том, что его самого дома нет.
Кажется, Достоевскому принадлежат слова, что бедность не порок, но нищета - порок страшный. Я же, со своей стороны, не в укор классику, замечу, что и в бедности нет и не может быть ничего хорошего, ибо озлобляет она души человеческие, уродует. И в особенности души слабые. Нежные. Некогда дав себе труд поразмышлять над такими явлениями как «бедность» и «богатство» я пришёл к заключению, что по сути своей и то и другое сводится к набору ощущений, большую часть которых обычный человек, при наличие необходимых обстоятельств, пытливого, ловкого ума и при некотором умении держать в узде свою фантазию к зрелому возрасту, научается вполне сносно подделывать. А как быть тому, кто пришёл в сознание и вырос, в условиях, когда подделывать ничего не нужно? Когда твой достаток и общественное положение с самого начала предоставляли тебе все радости и удовольствия в самом что ни на есть экзистенциальном виде? Не выдержав столь сильного контраста, душа нашего героя дала трещину. Он сделался обидчив, раздражителен. На всякую попытку пожалеть его, он отвечал колкостями, после чего спешил удалиться.
Мало по малу Прометей (так к тому времени уже стали называть нашего героя горожане, так с твоего, читатель позволения, буду называть его впредь и я), совсем перестал обращать внимание на свой внешний вид. Его впалые щёки покрывала грубая щетина. Когда-то дорогая и ухоженная одежда, свалялась, покрылась грязью и источала перманентное зловоние. Туфли, вернее, то, что ещё совсем недавно было туфлями, мало того, что фасоном несколько контрастировали с погодными условиями, так на одном из них, ещё и отклеилась подошва, в результате чего Прометей пришлось проявить прямо-таки чудеса изобретательности, чтобы с помощью проволоки, вернуть её на место.
Кажется, у уже упомянутого мною выше Достоевского в “Преступлении и наказании” есть такой эпизод: один персонаж приглашает другого, проникнутся трагизмом ситуации, когда человеку некуда пойти. Так вот дорогой читатель, поверь автору этих строк, которому на своей шкуре пришлось попробовать, что значит спать под открытым небом, укутавшись в ветер, пустое это, ибо никогда не поймёт тот, у кого есть крыша над головой, весь ужас холодной осенней дождливой ночи, когда пронизывающий, резкий ветер беспощадно отнимает у тела благословенное тепло. Когда время, столь медленное и благостное в тепле домашнего уюта, внезапно затвердев как кусок льда, раскалывается на множество маленьких, мгновений, каждое из которых насквозь пропитано страхом и желанием поскорей его покинуть, погрузившись в вязкий и холодный, словно ил на дне заброшенного пруда, сон. Когда ты, лежащий под дождём кусочек жизни, благодаришь всей душой прошлое, съедающее секунду за секундой время ночи, и ненавидишь будущее, за то, что в нём ещё так много таких мгновений.
Всё чаще Прометея видели в районах городских трущоб. Здесь, посреди широких пустырей, по ночам собирались бездомные, чтобы погреться у огромных костров. Прячась во мраке он с завистью глядя на то, как они тянут озябшие ладони к жарким языкам пламени думал, что вероятно именно так в непостижимой бездне времён, грелись люди у огня, который украл с Олимпа, его мифический тёзка, обречённый, как и он, за свой подвиг на страдания и одиночество.
Время шло. Ночи становились всё холоднее, и вот однажды, в одну из таких ночей наш герой, набравшись смелости, устремился к пылающему во мраке большому костру, вокруг которого сидело десятка полтора человек подошёл к одному из таких костров. Однако, едва он приблизился голоса и смех, звучавшие за миг до этого, тут же смолкли и вокруг костра воцарилось враждебное молчание. Лица, ещё мгновение назад улыбающиеся внезапно сделались злыми и настороженными. И обращался он, к впавшим, как и он сам, в ничтожество людям, на понятном им языке, ибо за время скитаний он освоил его в достаточной мере. И не взывал он к их совести, выставляя себя тем, кто принёс в жертву ради них всё, что имел, ибо давно уже минул в сколь бесстрастную столь и бездонную Лету тот день, когда его настигло осознание того, что и с его «жертвенностью» отнюдь не всё столь однозначно, как представлялось ему прежде. Ведь жертва, как правило, это акт, свершаемый при полном согласии ума и воли, а он, если называть вещи своими именами, просто на просто сболтнул лишнего. И уж точно, трудно назвать жертвой, то, о чём после жалеешь. А Владимир очень часто и весьма сильно жалел о содеянном. Но взывал он к их милосердию, полагая, что у огня разведённого, посреди ночи человеком, место для другого человека найдётся всегда.
А вот и не всегда, как то показали дальнейшие события. Оказалось, что свои законы и ритуалы были и здесь, на общественном дне. И эти, законы и ритуалы, были не менее обязательны к соблюдению, и суровы к тем, кто хотел ими пренебречь, чем законы и ритуалы общественного Олимпа. Однако откуда об этих законах было знать нашему герою? Откуда?
Не желая испытывать судьбу, наш герой поспешил раствориться во мраке. Те, ради кого он пожертвовал всем, не хотели уделить ему даже клочка земли возле своего костра. Говорят, что только богам ведомо, что такое настоящее одиночество. Не знаю, может так оно и есть, однако та степень одиночества, которую познал в ту осень несчастный Прометей, когда провожаемый злобной бранью, глотая слёзы, и кутаясь в полы плаща от холодного осеннего ветра, он спешил укрыться во мраке, ужаснула бы даже небожителя. Сделавшись чужим, среди богов, бывший обитатель городского Олимпа, как выяснилось, не стал ближе и к простым смертным. Он стал героем.
В этом месте рассказчик замолчал и опустил взгляд. Я понял, что в своём повествовании он подступил к черте, у которой его подстерегло какое-то ядовитое воспоминание. Я не мешал ему.
Когда кому-нибудь из обитателей городского Олимпа, уставшему от сплина, хотелось ощутить радость бытия он отправлял кого-нибудь из дворовой челяди на поиски Прометея. Когда же последнего удавалось обнаружить в каком-нибудь дворе или в одном из городских парков за сбором бутылок и пивных банок, его доставляли в особняк, где после бани хозяин его усаживал его за уставленный деликатесами и дорогими напитками, стол. По окончанию застолья получив расчёт, наш герой немедленно выдворялся за ворота.
Закончив свой рассказ, мой собеседник грустно улыбнулся, и устремил взгляд в окно. Над столом повисла пауза, изредка прерываемая лишь звуками улицы и громкими, женскими голосами, доносящимися из недр заведения.
Настало время прощаться. Я поблагодарил, моего собеседника за его рассказ и угощение, и поднявшись, направился к выходу.
Едва я вышел на улицу, мне в лицо дохнуло удушливым зноем. Я огляделся по сторонам. Приближающийся к полудню, день пестрел бликами, отбрасываемыми стёклами проносящихся мимо автомобилей, и заходился птичьим гамом, неудержимым потоком, льющимся из тенистых завязей, росших неподалёку, акаций. В воздухе стоял запах бензина, смешивающийся с едва ощутимым ароматом, источаемым, разбитой недалеко от входа овальной, неряшливой клумбы, над которой, презрев законы аэродинамики, висели тучные шмели. Внезапно мою душу заполнило, хорошо знакомое мне с юности чувство. В нём, много лет назад, безуспешно пытались дать всходы, мои первые, наивно-доверчивые поэтические наития.
Я стоял и наслаждался царящей вокруг идиллией, пока не ощутил чьё-то присутствие. Повернув голову, я увидел, стоящего неподалёку, худого мальчика лет десяти, с некрасивым, покрытым пылью и загаром лицом. Из одежды на нём были только чёрные шорты. Мальчишка смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его взгляде читалось ярморочное любопытство. Затем, широко улыбнувшись, мальчишка повернулся и засеменил в сторону старого, двухэтажного дома. Я проводил его взглядом. А когда он скрылся за углом, я направился к своему автомобилю.
Усевшись в салон, я пристегнул ремень безопасности и повернул ключ зажигания.
«Прощай Янинда. - думал я, выруливая на дорогу. – Прощай, проклятый город господ и рабов. Прощай навсегда».
Я ехал по улицам города уже минут десять. В моей душе царило чувство, знакомое каждому, обретшему внезапно сделать что-то о чём долго и страстно томилась душа.
Проезжая мимо школы, я припарковал автомобиль у тротуара.
Посидев с минуту неподвижно, я покинул салон.
Приблизившись к ограде, я, остановился. На площадке, перед школой, десяток мальчишек, с криками и смехом носились за испуганным, старым мячом. Сложив руки на груди, я с улыбкой наблюдал за ними, с грустью думая о том, что величественное здание, в недрах которого в их, взлохмаченные тёплым ветром вспотевшие головы, изо дня в день вкладываются прекрасные и, в общем-то, очень даже нужные знания, и которое могло бы стать отправной точкой богатых на яркие события жизненных траекторий, при существующем в этом городе положении вещей, и это я осознавал весьма ясно, обречено оставаться не более чем горнилом, превращающим поколение за поколением одних в шлак, неспособный ни на что, кроме как сбившись в угрюмые колонны бродить по улицам и выискивать в грязи ничтожные подачки, а других в мягкие, податливые болванки, с тем чтобы после, изготовить из этих болванок всевозможные шестерни и винты, которые на годы обеспечат бесперебойный ход по истории жестокому и мрачному механизму именуемому «Яниндой».
«Дорогие мои, - мысленно обращался я к ним, не боящимся пока ничего, кроме пропущенного мяча. -не верьте тем, кто будет убеждать вас в том, что судьба человека предопределена изначально. Это ядовитая, гнусная ложь. Каждый человек имеет право на лучшее будущее. Но чтобы воплотить это право в жизнь нужно бороться неустанно, до полной и окончательной победы. Подобно тому, как усердный садовод, изо дня в день, не жалея сил борется с сорняками на своём участке, каждому из вас надлежит нещадно вырывать из своих душ и умов сорняки гнусных и страшных химер, тянущих из прошлого, в ваше будущее свои ядовитые стебли. И чем раньше вы начнёте эту «прополку», тем лучше. И куда бы вас не забросила судьба, всегда помните о том городе, где вы родились, дабы на новом месте, ненароком не воздвигнуть собственноручно, для себя и своих потомков, новую Янинду.
Глава двадцать вторая.
Я снова был вдали от людей, наедине с небом, ветром, едва слышным шумом двигателя и свободой. Вокруг насколько хватало глаз протирались, колышущиеся в потоках поднимающегося от земли тёплого воздуха, выжженные нестерпимым зноем, поля. Мой мерседес уносил меня всё дальше по дороге, которая серою лентой всё сужаясь убегала в желтеющую даль, и превратившись в тоненькую ниточку, исчезала за горизонтом.
Почувствовав, что проголодался, я решил сделать остановку. Припарковав машину у обочины, я вытащил из салона пакеты и расположившись на придорожной траве, принялся раскладывать перед собой дары Евдокии. Первый пакет был почти до краёв заполнен всевозможными баночками с маринованными овощами, вакуумными упаковками с копчёной рыбой, хамоном и колбасой, сыром (последнее меня особо порадовало). Отложив в сторону пустой пакет, я взялся за второй. В нём, по мимо двух литровых коробок сока (томатного и яблочного) обнаружилась большая упаковка нарезанного тостового хлеба, два мешка: один с помидорами, в другом же, поверх десятка небольших пупырчатых огурцов, лежал сложенный вдвое и, обёрнутый клочком бумаги, пучок зелёного лука.
Наскоро соорудив несколько бутербродов с колбасой и хамоном и сыром, я приступил к трапезе. С наслаждением запивая каждый кусок глотком яблочного сока (на этот раз я решил отдать предпочтение ему, дабы не уступать его жаре)
Подкрепившись и немного отдохнув, я продолжал свой путь.
Ближе к вечеру, когда зной немного спал, а опаловый диск солнца, клонясь к горизонту, позвал за собой тени растущих по обочинам кустов и деревьев, я увидел на горизонте с десяток бревенчатых домов, сгрудившихся на небольшом пятачке, словно бы для отражения клубов пыли, которые то и дело поднимал с земли налетавший с полей ветер.
Судя по покосившимся заборам, да нескольким домам, у которых отсутствовали крыши, это была одна из великого множества деревень, разбросанных по просторам моей отчизны, которые обезлюдев, медленно, но верно, сползали в небытие.
Въехав в деревню, я устремился вдоль череды покосившихся заборов, к которым примыкали потемневшими от времени стенами небольшие сарайчики под толевыми скатами, в которых некогда кудахтали куры, возмущались индюки, похрюкивали свиньи, мычали коровы, смиренно блеяли овцы.
Вскоре я остановился возле одного из домов, показавшихся мне наиболее пригодным для ночлега.
Покинув салон, я несколько минут стоял, положив ладони на нагретый солнцем капот, прислушиваясь к шорохам и звукам, издаваемым давно не ведавшим смазки ржавым железом и рассохшимся деревом.
Сквозь щели в сером от времени дощатом заборе тянули свои ветви, словно умоляя освободить их, кусты непомерно разросшихся смородины и крыжовника.
Метрах в десяти от того места, где я остановился, под густой сенью двух старых яблонь, примостился ветхий колодец, наверняка полный злобных демонов и призраков.
Закрыв, на всякий случай, автомобиль, я направился к калитке, которая серой биркой, зачем-то притороченной к заборному столбику, свисала на одной петле.
Пробираясь по двору, густо заросшему репьём и крапивой, я, пребывая под властью каких-то древних страхов, доставшихся мне вместе с потоками, текущей в моих жилах, крови, опасливо озирался вокруг.
Поднявшись по скрипучим ступеням, каждая из которых, едва моя стопа касалась её, изъеденной насекомыми и временем поверхности, издала пронзительный возмущённый скрип, я миновал сени, стены которых были густо увешаны всевозможной, некогда необходимой в хозяйстве утварью, пучками укропа, обвитыми паутиной, давно облетевшими банными вениками и снизками навеки окаменевших грибов. Остановившись перед низкой, обитой потрескавшимся от времени дерматином, двери взялся за деревянную ручку. Дверь подалась без особых усилий.
Едва я перешагнул через порог, мне в лицо пахнуло застоявшимся теплом и гнилью.
Затворив за собой дверь, я осмотрелся: всё, на что бы не падал мой взгляд в этом помещении, дышало тленом и забвением. Два занавешенных полу истлевшими занавесками окна казались бельмами, призванными не столько осветить хоть немного это убогое пристанище тишины, сколько придать ему ещё более унылый вид. Проникающий сквозь мутные стёкла дневной свет оставлял на противоположной стене два блеклых квадрата. В левом верхнем углу одного из этих квадратов висела фотография некогда, должно быть, вырезанная из журнала. С фотографии на меня смотрело выцветшее лицо известного артиста, прославившегося ролями в детских фильмах, имени которого я не помнил. В центре второго квадрата, устало поблёскивали лаком ходики, замершие, некогда, в половине седьмого.
На стене, по левую сторону от двери, была укреплена эмалированная раковина, синего цвета над которой нависал укутанный в паутину цинковый умывальник, над которым висело треснутое зеркало. На подзеркальнике лежал сморщенный тюбик зубной пасты. В углу, у полуразвалившейся цилиндрической печки (кажется такие печи называются «голландками») возвышалась груда старых книг, пожелтевших газет и дряхлых журналов.
В одной из стен, отходящих от печи, имелась дверь, к которой я и устремился, осторожно перешагивая через разбросанный по полу хлам и осколки битой посуды. Протяжные стоны, которыми доски пола отзывались на мою поступь, шорохи, доносящиеся из недр дома, и даже моё дыхание звучали словно у самых моих ушей, - так велика была пустынная тишина этого помещения.
Остановившись перед дверью, я некоторое время разглядывал, укреплённую на ней, декоративную, разделочную доску. На доске был изображён сюжет, выполненный в лубочной манере: По обе стороны от стола, в центре которого возвышался большой, пузатый самовар сидели кот и кошка. На кошке был в красный сарафан. Кот-же был одет в белую рубаху, подхваченную в поясе витым шнурком, и синие штаны. Расположившись, животные пили чай из блюдец. Отчего-то я подумал о детстве.
Эта дверь, как вероятно и все двери в этом доме, оказалась незапертой, однако в отличие от предыдущей, она открылась неожиданно легко, не издав при этом ни единого звука, словно страшась им спугнуть долгожданного гостя.
Комната за дверью тоже оказалась захламлена. На выкрашенных в какой-то ядовито-зелёный цвет стенах, пробившись сквозь невесть как сохранившиеся тюлевые занавески, солнечные лучи создавали причудливый узор. Местами осыпавшаяся штукатурка, обнажала решётчатую дранку. На полу были во множестве разбросаны потраченные грызунами и временем игрушки и развалившиеся книги с серыми страницами. На куче сваленного тряпья лежал старый, чёрно-белый телевизор, который, я почему-то в тот момент был в этом уверен, стоит только включить в розетку, и полноватая женщина в вязанной кофточке тихим и добрым голосом поведает о рекордных урожаях, и перевыполненных планах по удою молока. Возле одной из стен, что одним концом упиралась в «голландку», а другим подступала к двустворчатому окну, занавешенному тюлем, стояла ржавая железная кровать с продавленной, вероятно тяжёлым жизненным опытом, сеткой. Над кроватью на стене висела репродукция картины «Опять двойка». Чуть в стороне от картины, в стену был вбит гвоздь, с которого свисала чёрная мутоновая шуба, бывшая некогда, судя по всему, предметом особой заботы хозяев.
Желая перед сном проветрить комнату, я устремился к окну.
Решительным движением отдёрнув тюль, я отставил в сторону горшок с навеки засохшим цветком, и смахнув ладонью на пол пару десятков мух, окончивших свои дни в незапамятные времена, тучных стад и рекордных урожаев.
Прежде чем окончательно признать своё поражение, я добросовестно потратил довольно много времени и усилий пытаясь справится с многочисленными слоями масленой краски, и окаменевшей с годами оконной замазки, сковавшими шпингалеты.
«Ну что же» - подумал я, задёргивая тюль и отходя от окна. – «Бывает и так».
В этот момент над моей головой раздался шорох. Я замер и прислушался. Однако шорох больше не повторился.
Постояв с минуту, я подошёл к кровати, снял с гвоздя шубу, и разложил её на сетке. Затем, улёгшись на спину, я заложил руки за голову, и устремил взгляд в засиженный мухами потолок.
Лёжа так, я слушал как снаружи всё более усиливающийся ветер шумит в ветвях деревьев и кустов, окружавших дом плотным полукольцом. Создавалось впечатление, что там, снаружи, сонмы призраков сошлись для того, чтобы обменяться мнениями о непрошенном госте, стоит мне только поднявшись с кровати подойти к окну и отдёрнуть тюль, как в тот же миг, множество пустых глазниц метнёт в меня сгустки холодного мрака. Затем, желая придать моим мыслям более мирный ток, я представил себе ту жизнь, которая некогда протекала в этих стенах. Я представил себе людей, что жили здесь, любили, воспитывали детей, отсюда провожали отсюда и приглашали сюда. И однажды всему этому наступил конец. Конечно, таков порядок вещей. Старое уходит, уступая место новому. В конце концов, если скисает молоко, если опадают листья на деревьях осенью, если следом за молодостью приходит старость, то почему у домов должна быть какая-то иная судьба? И всё-таки грустно.
Повернувшись к стене, я довольно долго разглядывал сложный узор, создаваемый крохотными кракелюрами, вроде тех, какими покрыты полотна художников минувших эпох. Чем больше я вглядывался в раскинувшийся передо мной узор, тем явственней в нём сквозь беспорядок проступала определённая, странная закономерность. Мне вдруг со всей ясностью открылось, что то, что вначале я было принял за трещинки, было на самом деле ничем иным как маленькими буквами, нацарапанными, должно быть, каким-то острым предметом. Расходясь из одной точки, подобно причудливой паутине, буквы, образовывали длинную последовательность одного и того же имени: «Нюра». Именно это имя, некогда, раз за разом, выцарапывала чья-то упрямая рука. Бесчисленные «нюры», следуя одна за другой, по пути двоясь и троясь, покрывали собой сантиметр за сантиметром поверхности стены. Складывалось впечатление, что некто, испуганный перспективой однажды забыть, имя, очевидно, дорогого ему человека, вознамерился утвердить его присутствие этом мире посредством тиражирования его имени. Глядя на выцарапанные на стене свидетельства чужого безумия и одиночества, я, без особого умственного усилия представил себя, старым напуганным не столько приближающейся смертью, сколько никак не желающей отпустить в вечный покой, жизнью. Размышляя так, я не заметил, как уснул.
Проснулся я от громких звуков. В дом царила глухая бесполая ночь. Казалось, кто-то отчаянно скребётся в окно. Испугавшись не на шутку, я, какое-то время, пролежал без движений. В доме было темно и холодно. Тяжкие удары сердца стеснили моё дыхание. Липкий мрак кишел страшными чудовищами, преследовавшими меня с самого детства.
Стараясь издавать как можно меньше шума, я поднялся с кровати, и направился к окну, по пути раздвигая ногами встретившийся мне на пути хлам. Резким рывком раздвинув занавески я вздохнул с облегчением. Узловатая ветка старой яблони, словно многопалая длань, какого-то диковинного чудовища, скребла по стеклу, словно умоляя меня дать ей приют.
«Только бы не дождь», - думал я, возвращаясь к кровати.
«Только бы не дождь», - словно бы прошептал кто-то стоящий рядом, за момент до того, как я вновь погрузился в сон.
«Только бы не дождь» - было первым о чём я подумал проснувшись.
Поднявшись с кровати, подошёл к окну и облегчённо вздохнул: Мир за стеклом был сух и приветлив. От ночного буйства природы не осталось и следа. Я посмотрел на небо. Оно было чистым и ясным, лишь на востоке, висела небольшая цепь лёгких, похожих на небрежные мазки, перистых облаков, подкрашенных в нежно-алые тона, встающим над землёй, солнцем.
Сначала я думал было принести из машины пакеты с продуктами и организовать завтрак в доме, но в последний момент передумал и расположился на траве, что двумя зелёными ручейками, растекалась вдоль внешней стороны забора.
Позавтракав, я собрал в пакеты остатки еды, убрал их в багажник, после чего, прибывая в приподнятом настроении сел за руль, и повернул ключ зажигания.
Глава двадцать третья.
Время приближалось к полудню, когда мне на пути встретился небольшой прудок с заболоченными берегами и водой цвета крепкого чая.
Съехав на обочину, я заглушил мотор и вылез из машины.
В нескольких метрах от того места, где я стоял, из земли торчал огромный серый валун, до половины обросший пожелтевшим мхом.
Взобравшись на валун, я приложил ладонь ребром ко лбу и прошёлся взглядом по водной поверхности. В нескольких метрах от берега, в созвездии из шести ярких крупных кувшинок колыхалось отражение одинокого облака, недалеко от которого, крупным сапфиром искрилось солнце. Внезапно моё периферическое зрение уловило в полутора десятках метров от меня, в траве, какой-то яркий блеск. Спрыгнув с валуна, я поспешил к тому месту. Это был родник. Он выныривал из-под огромного плоского синевато-серого камня, чтобы, пробежав несколько метров по траве, растворить свои кристально чистые струи в мутной воде пруда. Опустившись на корточки, я зачерпнул пригоршней прохладной воды, и с наслаждением омыл лицо, следующей пригоршней я утолил жажду. Поднявшись на ноги, я с минуту шарил взглядом по траве, в поисках окликнувшей меня лягушки, после чего устремился к машине. Сев за руль, я уже хотел было завести двигатель, но в последний момент, взяв с соседнего сидения флягу и покинув салон устремился к роднику.
Вскоре, утопая в кресле, я снова уносился на восток. На душе у меня было легко. На соседнем сидении лежала фляга свежей, прохладной воды.
Ближе к вечеру, мне встретилось невысокое, изогнутое ветрами сухое дерево. Возле него я и решил устроиться на ночлег.
Погода стояла чудесная. Духота, пришедшая на смену зною, постепенно уступала власть над землёй прохладе. Ароматы трав и цветов, с каждой секундой становились всё отчётливее.
В медленно окрашивающемся тёмные тона небе, одна за другой загорались и перемигивались друг с другом крупные, яркие звёзды. Вокруг царила тишина, прерываемая изредка голосами птиц, стрекотом кузнечиков и шумом ветра в травах. Внезапно я осознал, что вся эта идиллия существует не сама по себе, как мне показалось в начале, а на каком-то фоне, который был соткан из каких-то шелестящих, странных звуков, похожих на ритмичные, томные вздохи, словно бы где-то в дали, за холмами умирало какое-то огромное, древнее животное. Я снова пробежался взглядом по чернеющей полоске дороги. Внезапно возле самого горизонта, мой взгляд наткнулся на скопление огней. Я пригляделся. Сомнений не было. Это был очередной город.
Я думал, было, продолжить путь, однако, накопившаяся за день усталость, разлитый в природе покой и свежесть приближающейся ночи удержали меня.
После лёгкого ужина, я долго сидел, и обхватив руками колени, смотрел в даль.
Затем, улёгшись на тёплую траву, я закрыл глаза.
Чувствуя на лице, прикосновение лёгкого ветерка, я следил за ритмом доносящихся из далека вздохов, которые, с наступлением сумерек, сделались ещё более отчётливыми. Я пролежал до темноты, глядя в ночное, покрытое пряжей Млечного пути, небо.
В эту ночь я спал счастливым безмятежным сном ребёнка, уснувшего на коленях любящей и заботливой матери-природы.
Проснувшись, я позавтракал парой бутербродов с копчёной колбасой и сыром, которые запил томатным соком, после чего, продолжил свой путь.
Желая узнать природу таинственных звуков мне пришлось свернуть с дороги, ибо их источник находился в стороне от неё.
Когда, миновав несколько километров пересечённой местности, я въехал на голый глинистый холм, поросший жухлой травой, в которой, словно безжизненные искорки едва отгоревшего восхода алели какие-то невзрачные цветы, я вынужден был остановится и покинуть салон, чтобы привести свои чувства в порядок. Столь неожиданным было моё открытие.
Вдали, за жёлтыми неровными полосками песчаных дюн, лениво зевало море. Да-да, читатель, я понимаю твоё удивление, но представь себе, что чувствовал в тот миг я. Это было самое настоящее море. Бескрайняя изумрудная водная гладь, на которой то тут - то там возникали белые мазки бурунов, простиралась до самого горизонта, где сливалась с пронзительно голубым небом.
Читатель, я искренне сожалею, что не в силах передать на бумаге охвативший меня в тот миг восторг. Стоя на вершине холма, и глядя на то, как одна изумрудная волна, лениво накатываясь на другую, выдавливает из своей предшественницы очередной сгусток белоснежной пены, я жадно и неспешно вдыхал пахнущий йодом воздух, с жалостью думая о всех тех, кто сидит сейчас в своих квартирах или офисах в душных, пыльных мегаполисах, изнывая от летней жары.
Мне вдруг нестерпимо захотелось раздеться и бросится с разбегу в изумрудные, тёплые объятия древней юдоли, давшей некогда жизнь всему живому на этой планете, чтобы смыть пыль всех оставшихся за моей спиной километров, а после, растянувшись на тёплом прибрежном песке, нежиться в солнечных лучах.
С этой мыслью я и вернулся за руль.
Остановившись в нескольких метрах от кромки песка, я ещё какое-то время оставался в салоне, и откинувшись на спинку сидения, закрыв глаза, с наслаждением слушал шёпот волн.
Вскоре, предвкушая блаженство, я неспеша брёл по горячему песку на ходу сбрасывая с себя одежду, переступая сухие стебли водорослей и принесённые приливом, истлевшие доски, бывшие некогда частями гигантских галеонов, курсировавших между берегами, не ведавшего жалости и бедности нового света, и ненасытного старого мира.
Остановившись в нескольких шагах от той черты, за которую, неустанные волны, набегая на берег одна за другой тщетно пытались протолкнуть дальше неровную полоску пены, я закрыл глаза. В этот миг время словно исчезло. Не существовало больше ни будущего, ни прошлого. Существовало только настоящее. Густое и тёплое словно мёд, простоявший длительное время рядом с горячим самоваром. И так легко было поверить, что всё что окружало меня в тот миг, существует только для меня одного, ибо вряд ли кто либо, и когда-либо питал такую любовь к миру и жизни, какая царила в тот миг в моём сердце.
Так, вдыхая лёгкий бриз и нежась в солнечных лучах, я простоял несколько минут. Наконец я открыл глаза.
Море продолжало неустанно облизывать своим зелёным языком прибрежный песок. Слушая его мерные вздохи, мне снова пришло на ум сравнение с умирающим огромным животным, которое посетило меня накануне в машине. Внезапно над моей головой раздался пронзительный крик. Вздрогнув, я поднял глаза к небу. Чайка. Словно отвергнутая небом душа, парила она над водной гладью, широко раскинув крылья. Вскоре чайка скрылась в дали, однако мой взгляд ещё какое-то время блуждал по небу, изредка задерживаясь на редких, похожих на хлопья ваты, облаках, которые медленно плыли в даль такие же невозвратные как наше с тобой, дорогой читатель, время.
Глава двадцать четвёртая.
В отличие от предыдущих городов, встретившихся мне на пути, в город Мунгкин (именно в такой последовательности были расположены большие металлические буквы, установленные на бетонных пьедесталах проплывшие мимо по правую сторону от дороги), не нужно было сворачивать ни на пыльный просёлок ни на великолепно заасфальтированную дорогу, он располагался, на самой трассе, которая, миновав городскую черту, делалась значительно у;же, словно страшась ненароком испачкаться или пораниться о грязные облупившиеся стены ветхих городских построек.
Судя по всему, это был один из множества забытых богом городков, какие прозябают возле железных дорог и автомобильных трасс. Из всех достопримечательностей, известных этому миру, в таких городах имеется разве что школа или улица, названные в честь какого-нибудь горожанина, сумевшего вовремя унести отсюда ноги и добиться успеха на чужбине.
Размышляя о смысле существования таких городков невольно приходишь к выводу, что, пожалуй, единственная их польза заключается в том, чтобы играть роль своеобразных пугал, увидев которые, проезжающий мимо путник должен ещё сильнее возлюбить то место куда он едет.
Видя, какими взглядами, полными ярморочного любопытства, прохожие осматривают мой мерседес, я ощущал себя кем-то вроде массовика-затейника, которому поручено проехаться по улицам на диковинном транспорте, с тем чтобы потешить горожан. И в самом деле, до чего, должно быть, гротескно и нелепо смотрелся мой мерседес, среди царящей вокруг нищеты, приближающейся к той опасной границе, за которой она превращается в охраняемый законом, местный колорит.
Несмотря на то, что судя по всему, Мунгкин во многих отношениях уже много лет был безвозвратно мёртв, чья-то воля изо всех сил стремилась придать этому покойнику вид, пусть несколько пообтрепавшегося и немного растерянного, но вполне ещё полного сил, бодрого труженика, который вот-вот засучит рукава, возьмётся за дело и заживёт. Ох как заживёт! Не заживёт. Никогда не заживёт. И не потому, что не может, а потому, что в каждом таком городе есть те, кто не хочет, чтобы он смог. Те, для кого высказанная Цезарем две тысячи лет назад максима: «Лучше быть первым в галльской деревушке, чем вторым в Риме», и по сей день не утратила своей актуальности. И изредка встречающиеся мне на пути довольно сносно отремонтированные здания и тянущиеся вдоль дорог бурые насыпи грунта вдоль которых лежали, ожидая своей участи, водопроводные трубы, являлись по своей сути ничем иным, как как погребальным костюмом.
Мне вдруг вспомнился один эпизод из «Колымских рассказов» Шаламова, где автор рассказывал о том, что, когда умирал кто-нибудь из заключённых, остальные зеки на протяжении какого-то времени не сообщали о его кончине, а когда приходили разносчики еды, и называли фамилию умершего, его особо сметливые товарищи, показав на лежащего на нарах покойника, и сказав, что тот устал и прилёг поспать, получали пайку хлеба, полагающуюся мертвецу и делили её между собой.
Подобный Киплинговскому Томлинсону, не сумевшему проявить себя при жизни, ни на ниве добра, ни на поприще зла, и потому отвергаемому и раем и адом, этот город стоит и будет стоять ещё много десятков лет, медленно умирая, и изредка испуская в сторону крупных городов сколь яркие, столь же, увы, и редкие флюиды, в виде имевших несчастья родится в нём молодых талантливых граждан, в то время как остальные его граждане будут продолжать придавать этому покойнику вид подуставшего труженика, дабы получив из рук государства очередную положенную ему «пайку» бюджетных средств, разделить её между собой. Одним словом, город Мунгкин не вызывал у меня никаких иных желаний, кроме одного: поглубже вдавить педаль газа и оставить позади эти, перерезанные грязными, разбитыми дорогами улицы, что я и сделал.
Глава двадцать пятая.
К счастью, этот день выдался не слишком жарким. К тому же ближе к вечеру прошёл лёгкий дождь, который, прибил к земле докучливую пыль. Когда же небеса вновь окрасились мятежным заревом заката, а в низинах стали понемногу скапливаться синеватые мшистые сумерки, дорога, неожиданно сделав поворот, побежала вдоль берега мутной, не слишком широкой реки, с опушёнными густыми зарослями ивняка берегами.
Съехав с дороги, я остановился в нескольких метрах от кромки воды.
Заглушив двигатель, я вылез наружу и огляделся по сторонам. Было тихо. В посвежевшем воздухе стоял сильный запах гнили и водорослей. Несколько, растущих неподалёку невысоких ив отбрасывали на траву угловатые тени. Пару раз недалеко от берега плеснулась рыба. Над водной гладью то и дело проносились чирки, бекасы и другая мелкая водоплавающая дичь. Изредка в тишину врывалось беспардонное лягушачье кваканье. Внезапно налетевший с противоположного берега ветер бесцеремонно ворвался в густые заросли камыша, отчего те зашлись в возмущённом шёпоте.
Постояв немного, я достал из машины пакеты с продуктами. Затем, отойдя от машины на пару шагов, я опустился на траву. Разложив перед собой содержимое пакетов, я наскоро соорудил несколько бутербродов с колбасой и сыром. Затем подумав немного, я открыл баночку с какой-то диковинной закуской, острый, пряный запах которой шибанул мне в нос едва я поднял крышку, после чего приступил к трапезе. Насытившись, я убрал в пакеты разложенные на земле продукты, после чего пакеты заняли своё место на заднем сидении моего автомобиля.
Затем я уселся за руль. Скользнув взглядом по приборной доске, я задержался на указателе топлива. Стрелка показывала, что бак пуст на две трети. Какое-то время я, поставив подбородок на сложенные на руле руки, скользил взглядом по небосклону, пытаясь угадать то место, где спустя мгновение вспыхнет следующая звезда. За этим занятием меня и застал сон.
Первым, чем встретил меня мир, когда я, проснувшись, вылез из машины, был сильный запах свежего сельдерея. Я огляделся по сторонам. Вокруг, не спеша, просыпалась, освещённая ещё невидимым солнцем, природа. В воздухе царила приятная прохлада. Словно воинство ду;хов, из давно смолкших саг, над водой висел туман.
В течении нескольких минут я, не спеша прохаживался возле автомобиля разминая затёкшие за ночь конечности, изредка останавливаясь с тем, чтобы с хрустом в суставах выполнить пару знакомых мне с раннего детства гимнастических упражнений. Затем я направился к реке. Укрытая лёгкой дымкой, она казалась неподвижной.
Приблизившись к кромке воды, я опустился на корточки и осторожно, дабы не потревожить ил на дне, разогнал ладонью в стороны плавающие на поверхности былинки. После чего умывшись двумя пригоршнями тёплой, пахнущими тиной и водорослями воды я согнал остатки сна.
Громкий, мелодичный всплеск, донёсшийся с середины реки, заставил меня вздрогнуть. В следующую секунду, трепеща крыльями мимо пронеслась и скрылась в рваных космах тумана пара бекасов. Проводив их взглядом, я направился к машине.
Позавтракав бутербродом с сыром и остатками пряной закуски, я вынул из багажника одну из канистр. Вылив содержимое канистры в бак, я убрал её в багажник, после чего сел за руль и повернул ключ зажигания.
Солнце ещё не поднялось над землёй. Когда дорога, обогнув редкий молодой березняк, вытекла на широкую равнину.
Спустя примерно час, на горизонте показались белые, похожие на кубики рафинада, коробки многоэтажек.
Думается, спроси я тебя, дорогой читатель с вопросом: «как узнать название города, если на подъезде к нему тебя не встречает ни въездная стела, ни дорожный указатель?», ты наверняка бы ответил, что нет ничего проще чем остановить первого встречного прохожего и спросить его. Однако, чтобы ты сказал друг мой, если бы за пол часа езды по чистым ровным улицам современного города, тебе не встретилось бы ни одной живой души? А именно так обстояло дело в моём случае. Старательно подыскивая в уме объяснения происходящему, я списал было всё на ранний час. На какое-то время подобное объяснение, меня, как будто удовлетворило, но чем дальше, тем тревожнее становилось у меня на душе. К тому же вскоре обнаружилась и ещё одна странная особенность, присущая этому месту: сколько я не шарил по стенам проплывающих за моими окнами домов, мне так и не удалось увидеть ни одной таблички с номером или указателя с названием улицы.
Отчаявшись встретить на улицах хоть одну живую душу, я принялся обшаривать взглядом в окна домов, в надежде увидеть в них хоть какое-то движение. Всё было тщетно.
Остановившись напротив невысокого угловатого здания, вроде тех, в каких обычно размещаются кинотеатры или крупные универмаги, я заглушил двигатель и вылез из машины. В ту же секунду на меня обрушились незримые тонны тишины. Тишина этого места была настолько плотной, что казалось, стоит мне только захотеть, и я сумею пощупать её руками. Спустя несколько минут, которые показались мне вечностью, я прокричал:
- Есть тут кто живой? - Мой голос, разбившись на десятки осколков гулкого эха, разошёлся по дворам и закоулкам этого странного жутковатого места.
Я снова огляделся по сторонам. Дома по-прежнему взирали на меня равнодушными глазами окон.
Желая придать себе решимости, я громко произнёс: - Ну ладно, пошутили и хватит! - Однако и на этот раз мои слова остались без ответа.
Постояв ещё какое-то время, я закрыл машину, и не спеша двинулся вниз по улице.
Ступая по, великолепно уложенному, асфальту, сопровождаемый лишь тенью и звуками собственных шагов, я внимательно смотрел по сторонам.
Всё, на что падал мой взгляд, радовало глаз ухоженностью и чистотой. Возле зданий имелись парковки для автомобилей и велосипедов. На утопающих в зелени акаций и сирени тротуарах, через каждые несколько метров, были вкопаны скамейки. Невдалеке от стоявшей под густым навесом ветвей боярышника жёлтой телефонной будки, из земли, примерно на метр, возвышался металлический цилиндр, из которого торчала трубка с раструбом. Признаться, я не сразу догадался, что это такое, а когда догадался, то не смог сдержать улыбку. Передо мной был самый настоящий питьевой фонтанчик, какие я видел, когда ребёнком, отдыхал в санаториях и пионерских лагерях.
Постояв немного, я продолжил свой путь.
Я шёл уже минут десять, но по-прежнему мне не встретилось ни одной живой души. Лишь однажды, на одной из улиц моё внимание привлекла мелькнувшая, и тут же исчезнувшая за углом дома, тень. Я бросился догонять скрывшегося, однако, завернув за угол, с грустью обнаружил лишь росшую у обочины невысокую яблоню, с узловатыми ветвями. Постояв немного, я двинулся дальше.
Вскоре я вышел на широкий бульвар, отделённый от проезжей части, плотной стеной акаций. Здесь тишина, разбавленная звонкими птичьими голосами и гудом висящих над пахучими ветвями шмелей, уже не казалась такой гнетущей.
Двинувшись вниз по бульвару, я вскоре вышел на довольно обширную площадь, образующую правильный полукруг, хордой которого являлся длинный бордюр. В нескольких метрах от бордюра поднималась к небу, белея пилястрами, величественная громада жёлтого здания, выстроенного в стиле «ампир».
Фронтон здания украшал великолепный барельеф, изображающий представителей всевозможных профессий, длинной чередой идущих к поднимающемуся над горизонтом солнцу. Здесь были и красавицы-колхозницы, прижимающие к груди, словно новорожденных детей, большие снопы колосьев, богатыри-рабочие держащих на могучих плечах огромные молоты и гаечные ключи, и строители с мастерками в руках. На лицах всех изображённых на барельефе светились счастливые улыбки. Замыкал это шествие высокий, красивый солдат в каске, держащий на плече винтовку с примкнутым штыком.
«К счастью - под конвоем», - подумал я, отводя взгляд от барельефа.
Отдохнув пару минут на одной из шести вкопанных по краям площади скамеек, я двинулся дальше.
Вскоре я вышел к пятиэтажному серому дому, который врезавшись в улицу углом делил её надвое. Один её конец продолжал свой путь на север, другой устремлялся на северо-восток. Постояв какое-то время словно витязь на распутье, я свернул на северо-восток.
Миновав несколько кварталов и небольшой тенистый сквер, полный таинственных шёпотов, я на протяжении довольно долгого времени двигался вдоль покосившегося дощатого забора, который, внезапно оборвавшись, оставил меня один на один с довольно обширным пространством, затопленным борщевиком, крапивой и лопухом, и над всей этой непролазной зелёной топью, в десятке метров от того места где я стоял, краснели кирпичные стены, неказистого, продолговатого строения с покатой крышей. Мне не раз приходилось слышать, что красному кирпичу свойственно со временем приобретать благородный вид, строение же на которое я смотрел выглядело так словно, было сложено из кусков залежалого мяса. К торцу здания была пристроена довольно просторная веранда, укрытая от капризов неба жестяным навесом. На веранду вела, сваренная из прутьев арматуры, лестница. Продвинувшись на несколько шагов вперёд, я заметил ведущую к крыльцу узкую тропинку, над которой хищно склонились стебли крапивы.
Постояв какое-то время, я, двинулся к зданию.
«Должно быть склад или какая-нибудь контора» - размышлял я, пробираясь к лестнице при этом героически отводя руками в стороны упругие, жгучие стебли.
Оказавшись на веранде, я осмотрелся и окинул взглядом всё примыкающее к зданию пространство. Внезапно у одного из кустов сирени, где трава и крапива, чуть расступившись, образовывали небольшой открытый участок, я заметил какой-то предмет. Я пригляделся. Это была тачка. Самая обычная тачка. С виду исправная, хотя и очень старая.
Затем, повернувшись, я устремился к массивной металлической двери с огромным навесным замком, над которой был укреплён допотопный накладной светильник под решёткой, от которого отходил, чтобы вскоре нырнуть в отверстие в стене, чёрный кабель.
Чуть в стороне от двери был укреплён небольшой кусочек мутного плексигласа, под которым имелась какая-то табличка.
Я уже хотел было направиться к табличке, однако едва я сделал шаг меня настигло ощущение, что кто-то наблюдает за мной. Затаив дыхание, я медленно повернулся и вновь внимательно осмотрел всё доступное моему взгляду пространство. Ни души.
Сделав несколько глубоких вдохов, в три шага преодолел расстояние до двери.
Повернувшись, я, осторожно, словно опасаясь, что звук моих шагов разбудит кого-то, кого и впрямь стоило опасаться, пересёк веранду, и отставил в сторону старый деревянный стул, одна из ножек которого была до середины обмотана синей изолентой. Затем, смахнув ладонью с плексигласовой поверхности пыль, я приблизил лицо к табличке и прочёл:
«Склад строй материалов ответственный Николай Ив…».
В этот момент, за моей спиной раздался какой-то звук. Я вздрогнул, но обернуться не успел, ибо в следующую секунду у меня в глазах потемнело от сильного удара чем-то тупым и тяжёлым по затылку. Издав глухой стон, я полетел в чёрную пропасть беспамятства.
Глава двадцать шестая.
Первое, чем встретило меня бытие, когда я вынырнул из беспамятства, был крик, рассыпавшийся громким, яростным стрёкотом. «Должно быть сорока» - пронеслось у меня в голове, и в ту же секунду, разбуженное этой мыслью сознание, отозвалось страшной болью.
Не поднимая головы, я тщательно обследовал всё, доступное моему взгляду, пространство. Я лежал на траве. В полуметре от меня, прямо на уровне моих глаз, изящной зелёной параболой изогнулся длинный, ворсистый стебель, по всей длине которого, одна за другой, протянулась длинная череда крохотных, прозрачных бусинок росы. Я прислушался. Ничего, кроме шума ветра в траве и редких птичьих трелей.
Сев, я ощупал голову. В области затылка, откуда упрямыми волнами растекалась боль, обнаружилась огромная шишка. Однако крови, к счастью, не было.
С трудом шевеля затёкшими конечностями, я поднялся на ноги, и поёживаясь от холода, осмотрелся. Вокруг простирался обширный пустырь, почти сплошь заросший кустами, сбитыми ветрами и временем в колтуны, и тощими деревцами, сквозь чахлую листву которых проглядывало поднимающееся над землёй солнце. Я поднял глаза к небу. Оно было чистым.
Сознание, медленно вынимая из непостижимых глубин памяти фрагмент за фрагментом, постепенно восстанавливало моё прошлое. Хаос умозрительных и чувственных впечатлений нехотя устремившись к порядку, постепенно обретал контуры предметов. Я вдруг отчётливо вспомнил, что в тот момент как я потерял сознание, было не так холодно, а из этого с необходимостью следовало, что вокруг меня опять утро, а не ещё утро.
Затем я вспомнил, что до того, как лишиться чувств, я находился на веранде, примыкающей к строению, которое возвышалось посреди одного из пустырей странного города без жителей, и что на одной из улиц этого города остался мой мерседес.
Мои размышления прервал внезапно раздавшийся за моей спиной шорох.
Я обернулся.
В нескольких метрах от того места, где я находился, стоял и смотрел на меня широко раскрытыми голубыми глазами, низкорослый широкоплечий мужик. Добрую половину лица незнакомца скрывала густая, чёрная борода. Признаться, мне сразу не понравился тот взгляд, которым этот человек смотрел на меня. Странный, надо сказать это был взгляд. В нём не было ни страха, ни даже интереса. Скорее в нём читалось удивление. Словно я был его старым знакомым, которого он не видел много лет.
Одет незнакомец был в рванную грязную фуфайку, у которой отсутствовал один рукав и суконные штаны, вроде тех, какие носят сварщики. Одна штанина была заправлена в рванный кирзовый сапог, другая свисала до земли, и из-под неё выглядывала грязная ступня. На голове незнакомца была надета старая шапка-ушанка, из-под которой свисали сальные длинные космы. Однако, как ни ужасен был облик незнакомца, всё же, при виде его я испытал облегчение. Как-никак это был живой человек, к которому я мог обратится с просьбой о помощи.
- Доброе утро! - сказал я с улыбкой, которая стоила мне очередной порции физических мук. - Меня зовут Алексей. Я замолчал, ожидая его ответной реакции, а когда её не последовало, я робко добавил:
- Я приехал из далека.
На этот раз, вместо ответа, незнакомец широко улыбнулся, обнажив крупные, жёлтые зубы, похожие на спелые зёрна кукурузы.
На какое-то время воцарилась тишина, прерываемая лишь редкими птичьими голосами и шумом ветра.
Внезапно поднялся ветер, и заросли зашлись в недобром шёпоте. Мне вдруг стало не по себе наедине с этим странным человеком. Я вновь обратился к нему, назвав своё имя и сообщив, что прибыл из далека, и когда, не получив ответа, я мысленно уже готов был заключить, что злая судьба свела меня с глухонемым, незнакомец, громко и отчётливо, словно желая распробовать на вкус каждый звук произнёс:
- Доброе утро, Алексей, который приехал из далека, к тем, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем немного. Нас осталось здесь совсем немного, Алексей, который приехал из далека. Мы живём здесь давно.
- Очень приятно. - сказал я.
Несколько минут мы стояли и молча смотрели друг на друга. Внезапно незнакомец разразился потоком странных, совершенно не связанных между собою смыслом фраз:
- Мы живём тут давно, Алексей. Нас тут осталось немного, но мы живём тут давно, и ты будешь жить с нами. Ты останешься с нами, как остался с нами Грустные Страницы. Грустные страницы тоже приехал из далека и остался с нами, с теми, кто живёт тут давно, и кого осталось совсем не много. Ты ведь приехал из далека, как и Грустные Страницы? Он тоже приехал к нам из далека.
Пока он говорил, улыбка не на миг не покидала его лица.
Несколько сбитый с толку, его словоизвержением, я произнёс:
- Я понятия не имею кто такой этот ваш Грустные Страницы. Я, уважаемый, знаете ли, сам по себе. И вообще я здесь, так сказать, проездом, и не собираюсь оставаться надолго.
Снова повисла длинная пауза.
- Пойдём со мной, Алексей, - наконец произнёс незнакомец. - Ты приехал из далека, как и Грустные Страницы. Ты приехал к тем, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много. Мы тут живём давно. Нас осталось совсем немного, но ты приехал из далека. Пойдём со мной, Алексей.
Повернувшись, он направился в сторону кустов, которые спустя мгновение сомкнули ветви за его спиной.
Постояв какое-то время в нерешительности, я последовал за ним, в тайне надеясь, что он, приведёт меня к кому-то более разумному, нежели он сам.
Глава двадцать седьмая.
Следуя за моим странным провожатым, я держался на некотором отдалении от него, предпочитая находиться на безопасном расстоянии.
Мне не терпелось увидеть того, кого идущий передо мной человек назвал «Грустными страницами». В глубине души я надеялся, что этот человек, прольёт свет на тайну всего здесь происходящего.
Спустя минут двадцать путь нам перегородила довольно высокая насыпь, состоящая по большей части из глины земли и различного строительного мусора. Словно огромный уродливый шрам она протянулась на несколько сот метров с севера на юг. Один её конец, терялся в непролазных зарослях ивняка, другой же с трёх сторон обступала топь заболоченная топь. Я несколько отстал от моего спутника, и потому, когда я ещё только подходил к подножию насыпи, он уже карабкался по крутому склону, помогая себе руками. Выглядело это до того смешно, что я не смог сдержать улыбку.
Прежде чем начать подъём, я прошёлся взглядом по склону снизу вверх, мысленно прокладывая маршрут предстоящего восхождения. Достигнув вершины, я потратил какое-то время на то чтобы отдышаться, после чего я посмотрел на моего провожатого и изумился той перемене, которая произошла с ним. Он стоял, приложив ко лбу свою широкую ладонь и глядел в даль, подобно библейскому пророку, озирающему обетованные просторы. От глупой улыбки не осталось и следа. Его, прежде безвольное лицо, теперь казалось самим олицетворением одухотворённости.
Даже с того места, откуда смотрел на него я, было видно, как светились его глаза. Должно быть такой же свет излучали глаза людей, в преддверии великих свершений.
Не решаясь нарушать его одиночество в такой торжественный миг, я оставался внизу до тех пор, пока его фигура не скрылась из виду.
Когда, наконец, кряхтя и отплёвываясь, я взошёл на вершину насыпи, мой проводник уже спустился вниз, и теперь его фигура мелькала среди низкорослых кустарников, то тут то там разбросанных по всему, доступному взору, пространству. Немного отдышавшись, я посмотрел в ту сторону куда ещё мгновение назад был устремлён взгляд моего проводника и увидел проступающие в синеющей утренней дымке, покрытые искрящейся мелкой сыпью окон, контуры многоэтажек. Это был город.
Исследуя взглядом, простирающийся передо мной, пейзаж, я наткнулся на странную металлическую конструкцию, по форме напоминающую высоковольтную вышку средних размеров. Она лежала на земле в нескольких сотнях метров к западу от насыпи. В стороне от конструкции начинались густые заросли дикой малины. Стекая густой зелёной волной по склону холма, они останавливались в двух десятках метрах от первого из двух рядов, в которые выстроились, друг напротив друга, десятка четыре продолговатых коробочек синего цвета. Ещё десятка полтора таких-же коробочек, располагались полукругом, обеими концами примыкавшим к одному из рядов. Из самого центра этого полукруга в прозрачное утреннее небо поднималась голубая струйка дыма. Приглядевшись получше, я узнал в синеватых коробках самые обычные строительные вагончики. Даже с того места, где стоял я, бросалась в глаза их дряхлость. Внезапно моё внимание привлекло какое-то движение. Присмотревшись, я увидел крохотную зеленоватую фигурку, которая, вынырнув из зарослей, направлялась в сторону вагончиков. Это был мой провожатый.
Перед тем как начать спуск, я снова бросил взгляд в сторону далёкого города, но на этот раз не увидел ничего кроме туч пыли, поднятой с земли ветром.
Спускаясь по склону, я прибывал в приподнятом настроении. То обстоятельство, что скоро я увижу людей, с которыми можно будет поговорить на нормальном человеческом языке, придало мне уверенности.
Оказавшись внизу, я бросился догонять моего провожатого.
Я настиг его, когда до посёлка оставалось совсем немного.
Когда я поравнялся с ним, он на ходу повернул голову и окинул меня равнодушным взглядом, словно я и не отходил от него ни на шаг. Прежде чем отвернуться, он одарил меня лучезарной улыбкой, словно только что услышал от меня что-то несказанно приятное в свой адрес.
Наконец, мы вошли на территорию посёлка.
Пока мы шли мимо старых полусгнивших вагончиков, которые в близи представляли собою ещё более удручающее зрелище нежели издали, я с опаской озирался по сторонам. Меня не покидало ощущение, что чьи-то хищные глаза внимательно наблюдают за мной, и стоит мне потерять бдительность, как некто, кому неведомы жалость и сострадание, бросится мне на спину.
Повсюду, куда бы ни падал мой взгляд, царил беспорядок. Вагончики отстояли друг от друга примерно на метр. Всё пространство между ними было завалено всевозможным хламом. Повсюду во множестве были разбросаны старые разбитые каски, ржавые кирки, грабли, лопаты, мастерки, дырявые пластиковые канистры, битые бутылки и обрывки проводов. Несколько раз я наступил на обглоданные кости. Временами мимо нас пробегали тощие собаки.
Вскоре на нашем пути встретился старый, металлический гараж. Наружные стены гаража были густо покрыты граффити, сделанными углём, изображающими, по большей части, интимные сцены и половые органы.
К ржавому гусаку была примотана проволокой какая-то странная конструкция из двух соединённых по центру обгорелых досок, которую издали я принял за самодельную антенну причудливой формы.
В остальном это был самый обычный металлический гараж, какие в множестве ржавели, (да и продолжают ржаветь) разбросанные по сотням тысяч дворов.
Когда мы проходили мимо распахнутых настежь покосившихся створ ворот, я с удивлением обнаружил, что нутро гаража выгорело дотла.
- Здесь Грустные Страницы хотел учить грустить нас, тех, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много. - услышал я за спиной голос моего провожатого. Я обернулся. Он стоял в паре метров от меня и смотрел с грустной улыбкой в обугленное нутро гаража.
- Сам Грустные Страницы умел грустить, очень умел грустить. - чуть слышно произнёс мой проводник, тяжко вздохнув. Немного помолчав. Он с грустью в голосе добавил: - Особенно когда у него в руках были грустные страницы.
Я вновь устремил взгляд в чернеющее нутро гаража, слыша за спиной отрывистое дыхание моего спутника.
Постояв немного, мы двинулись дальше.
Внезапно за одним из стоящих поблизости вагончиков раздался громкий шум, словно что-то жестяное ударилось о землю. Вскоре из-за стоящего неподалёку вагончика одна за другой выбежали несколько грязных, покрытых колтунами и колючками репейника тощих собак.
Остановившись в нескольких метрах от нас, собаки принялись с интересом рассматривать меня, изредка бросая на моего спутника недоверчивые взгляды. Вскоре от своры отделилась большая чёрная сука с огромными жалостливыми глазами. Прихрамывая на переднюю левую лапу, она медленно направилась в нашу сторону. Её вид был настолько жалок, что я машинально ощупал руками карманы моей куртки в поисках чего-нибудь съестного. Остановившись в метре от меня, сука какое-то время нюхала воздух, энергично двигая носом. Затем, по всей видимости удостоверившись, что я не представляю никакой опасности, она решительно приблизилась ко мне и ткнулась мокрым носом в мой живот. Я уже хотел было отогнать животное, но в этот момент, сука подняла на меня полный неподкупной преданности взгляд, и строгий окрик, так и остался в моей груди. Ласково улыбнувшись, я провёл ладонью по мохнатой голове, и в ту же секунду ободрённое моим жестом, животное, вскинув лапы мне на грудь лизнуло меня в щёку влажным тёплым языком. Сочтя такое проявление чувств изрядным перебором, я, решительно сбросив с груди лапы собаки, притопнул на неё ногой. Отскочив в сторону, собака замерла на месте, устремив на меня полный недоумения взгляд. Затем, повернувшись, она устремилась к товаркам. Вскоре вся свора скрылась из виду.
Постояв ещё какое-то время, мы двинулись дальше.
Спустя минут пять, до моего слуха донеслись весёлые голоса и громкий смех. Когда я обернулся, чтобы спросить моего спутника о причинах столь бурного веселья, то не обнаружил его рядом. Постояв с минуту, я продолжил свой путь в одиночестве. Чем громче делались голоса, тем более остро чувствовался в воздухе дым костра, к которому примешивался сногсшибательный запах жаренного мяса.
В самом конце улицы, между двумя, отстоявшими друг от друга на большем расстоянии чем остальные, вагончиками, горел большой костёр.
Вокруг костра сидели люди. Их, должно быть, было не меньше трёх десятков.
Я обвёл взглядом присутствующих. Тут были представители обоих полов и разных возрастов. Каждое лицо озаряла светлая улыбка. Большая часть собравшихся была занята беседами друг с другом, другие алчными глазами смотрели на то, как яркие языки пламени облизывают бока нанизанной на отрезок ржавой трубы, туши какого-то животного.
Звуки множества голосов слившись в единую какофонию создавали ощущение, что над этим местом висит невидимый рой огромных насекомых.
Когда моё присутствие открылось, разговоры смолкли и десятки любопытных глаз устремились в мою сторону.
Кажется, выше я уже говорил, о том удручающем впечатлении, которое произвёл на меня внешний вид вагончиков, но увидев тех, для кого они служили жилищами, я понял, что правы те, кто утверждает, что каждый дом заслуживает своего хозяина.
Грязные тела этих людей были слегка прикрыты жалкими лохмотьями, в которых даже самая смелая фантазия не признала бы предметы одежды. Лица мужчин скрывали густые бороды, в которых виднелись, колючки репейника, остатки давнишних трапез и следы засохшей слюны.
Не лучший вид имели и женщины. Открытые участки тел многих из них были покрыты тёмными кровоподтёками, ссадинами и царапинами. Сальные, сбившиеся в колтуны волосы, длинными космами ниспадали на костлявые плечи.
Большинство из присутствующих были босы, лишь на ногах некоторых были надеты какие-то самодельные полу-лапти, полу-сандалии.
Я с большим трудом подавил рвотный спазм, увидев, как одна из женщин, весьма преклонного возраста, ничтоже сумняшеся выпростала из под длинной, холщовой хламиды дряблую, грязную грудь с расплывшимся огромным соском и принялась кормить чумазого младенца, в то время как всего в нескольких метрах от костра, другой малыш испражнялся на землю.
Тут за моей спиной послышались шаркающие шаги. Я обернулся. Это был мой провожатый. При его появлении многие из сидящих у костра, вскочили на ноги, и устремив на меня грязные пальцы, закричали:
- Брг, кто? Брг кто?
Происходящее не поддавалось никакому описанию.
Мой провожатый поднял руку. Голоса тут-же смолкли.
- Алексей. - произнёс он, указав на меня пальцем. - Он приехал к нам издалека, как и Грустные Страницы, который тоже приехал из далека, и остался жить с нами, - он обвёл рукой присутствующих, - с теми, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много. Алексей, - он ткнул в чистое утреннее небо не мытым указательным пальцем - приехал к нам из далека.
Я перевёл взгляд на людей у костра. Одни смотрели меня с равнодушием, другие с испугом, в нескольких взглядах читалась неприкрытая злоба.
На какое-то время возникла тишина, прерываема только пощёлкиванием веток в костре. Внезапно один из присутствующих, это был молодой парень лет двадцати, придвинувшись к сидящей рядом девушке, с округлым дряблым лицом, стремительным движением запустив грязную пятерню в её сальные волосы принялся самым неделикатным образом шарить по её голове. Пока он проделывал всё это, девушка сидела, приподняв подбородок с закрытыми от наслаждения глазами.
Внезапно пятерня замерла на месте, и в ту же секунду в утреннюю тишину вонзился громкий, победный клич. Парень медленно вынул из шевелюры соседки свою руку, при этом удерживая свою добычу большим и указательным пальцами и без промедления отправил её себе в рот. Не в силах больше на это смотреть, я отвёл взгляд.
Вскоре, до моего слуха донеслись шаркающие звуки шагов. Повернувшись, я увидел, направляющегося в нашу сторону низкорослого старичка. Он шёл широко улыбаясь, прихрамывая на правую ногу. Всем своим видом этот человек напоминал весёлого лешего, которого мне случилось видеть по телевизору, в одной из детских сказок Александра Роу. Одет старик был столь же убого, как и остальные собравшиеся у костра.
Когда старичок, не останавливаясь повернулся на оклик одного из сидящих у костра, я увидел, что у него отсутствует половина левого уха.
Остановившись в метре от нас, старичок с минуту внимательно оглядывал меня с ног до головы, словно ища, что-то, что он некогда оставил на мне, но забыл, где именно. Наконец он перевёл взгляд на моего провожатого и произнёс голосом, в котором звучали унылые ветры всех пустырей этого мира:
- Грустные Страницы жил среди нас, среди тех, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много, но он не был одним из нас, вот и Алексей, приехавший к нам издалека, тоже не один из нас, и тоже останется жить среди нас? Брг, он останется жить среди нас? Ведь мы тут живём давно. Нас тут осталось совсем не много. Грустные Страницы учил нас грустить, значит и Алексей, который приехал из далека. тоже будет учить нас грустить? Ведь он приехал к нам из далека, как и Грустные Страницы. Брг? Брг?
Едва старик замолчал, поднялся громкий гвалт.
Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы в дело не вмешался мой провожатый. Едва он поднял над головой руку, вокруг костра воцарилась тишина.
- Он не Грустные Страницы. - произнёс он серьёзным громким голосом. - Он Алексей, он прибыл из далека. Он будет жить с нами. С теми, кого осталось совсем не много, и кто живёт здесь уже давно. Он повернулся ко мне:
- И ты, Алексей приехавший из далека, останешься здесь, с теми, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много. Оставайся с нами, с теми, кто живёт здесь уже давно, и кого осталось совсем немного, и никогда не грусти. Помни о том, что Грустные Страницы, который тоже приехал к нам из далека, хотел научить нас грустить, а теперь Грустные Страницы крепко спит. Спит уже две зимы подряд. Это мы, - он громко дважды стукнул себя кулаком в грудь. -уложили его спать две зимы назад. И всё из-за того, что он хотел научить грустить нас, тех, кто давно живёт здесь и кого осталось совсем немного. Не грусти, Алексей приехавший из далека, к тем, кого осталось совсем не много, - Повернувшись он обвёл глазами всех сидящих вокруг костра. Я проследил за его взглядом. Когда ему случалось встретить серьёзное выражение лица, он на какое-то время задерживал свой взгляд, и спустя секунду на одну счастливую улыбку в мире становилось больше. Затем он перевёл взгляд на старика, и когда тот повернувшись зашагал к костру, он посмотрел на меня:
- Не грусти, Алексей приехавший из далека. Не надо никогда грустить. Замолчав, он вновь принялся пристально разглядывать меня с ног до головы, словно пытаясь найти во мне место, откуда должно было поступить сообщение, что его слова приняты к сведению. Когда наши взгляды встретились вновь, он повторил, отчётливо произнося каждый слог:
-Не грусти, Алексей приехавший к нам из далека, никогда не грусти. - замолчав он широко улыбнулся.
- Хорошо, не буду. -ответил я, улыбнувшись в ответ.
Внезапно, моё внимание привлёк какой-то звук. Я устремил взгляд в сторону двух полуразвалившихся вагончиков. Звуки доносились оттуда. Вскоре из-за одного из вагончиков вышел высокий, жилистый мужчина видом напоминающий предводителя викингов. Руки мужчины по локоть были испачканы в крови. В правой руке он сжимал огромный нож, а в левой, собачью голову.
Едва завидев нас, великан быстрым шагом устремился в нашу сторону, по пути густо орошая землю собачей кровью.
Приблизившись, он, широко улыбаясь, заискивающе заглянул в глаза моему спутнику, при этом не обратив на меня ни малейшего внимания,
-Брг, - произнёс он, почтительно склонив голову. Затем размахнувшись он бросил голову юноше лет пятнадцати, с некрасивым вытянутым лицом, на котором словно вензель, завершающий уродство, красовался длинный сломанный нос. Поймав на лету голову, юнец, под завистливые взгляды товарищей, погрузил свои длинные пальцы в сочащееся кровью мясо. Вынув руку, он передал голову соседке, худой старухе с исполосованным глубокими морщинами лицом, а сам принялся с нескрываемым наслаждением слизывать с пальцев густую, тёмную кровь.
Не в силах более созерцать столь омерзительное зрелище я отвёл глаза. В этот момент мне на плечо легла рука, и я услышал голос моего провожатого:
- Пойдём со мной, Алексей приехавший к нам из далека. Не грусти. Пойдём со мной. Я покажу тебе что-то. Не грусти. Никогда не грусти, мы, те кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много никогда не грустим. Грустные страницы, грустил и хотел научить грустить нас, тех, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много. Теперь грустные страницы крепко спит вот уже две зимы подряд. Это мы уложили его спать. Пойдём со мной, Алексей приехавший из далека. Пойдём со мной. С этими словами он повернулся и быстрым шагом устремился вдоль ряда вагончиков. Я последовал за ним.
Глава двадцать восьмая.
Опасливо озираясь по сторонам, я старался не отставать от моего провожатого, который бодро и уверенно шагал по кучам человеческих и собачьих экскрементов, обширным зловонным лужам мочи и блевоты.
Наконец мы достигли конца ряда. Здесь, заросли репейника и малины, образовывали полукруг почти правильной формы, в центре которого стоял довольно опрятный, тёмно-серый вагончик.
По сторонам от металлического крыльца в три ступени, возвышались две кучи пёстрого хлама.
Повернувшись ко мне, мой спутник указал пальцем на вагончик и произнёс с нескрываемой гордостью в голосе:
- Дом.
Несколько растерявшись в попытке подобрать приличествующую ситуации реакцию, я, в конце концов, просто улыбнулся и пожал плечами, дескать:
«Ну дом так дом. Что же, бывает и такое в жизни».
Поднявшись по покрытым рыжей ржавчиной ступеням, мой провожатый, порывшись в карманах своей фуфайки, извлёк на свет длинный, ржавый ключ. Показав зачем-то ключ мне, он сунул его в замочную скважину, и сделал полный оборот. Раздался хруст, словно замок был набит колотым стеклом.
Вынув ключ, он убрал его в карман, затем, взявшись за ржавую дверную ручку, он обернулся ко мне и сказал:
- Входи, Алексей приехавший из далека, к тем, кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много. Входи. С этими словами он открыл дверь и шагнул в чернеющий проём.
Едва я перешагнул порог, мне в нос ударил сильный запах давно немытого тела и тления.
Когда мои глаза привыкли к царящему в помещении полумраку, я огляделся. Стены этого убогого жилища были окрашены, в бледно-голубой цвет. С засиженного мухами потолка, свисал на скрученном проводе, патрон. Лампы не было.
В шаге от меня у стены стояла крошечная «буржуйка», чуть в стороне, от которой, высилась небольшая пирамида, из коротких, толстых поленьев.
Сразу за пирамидой, вдоль стены вытянулись в ряд несколько металлических ящичков, последний из которых упирался в топчан, накрытый ветхим стёганным одеялом. Над топчаном на стене висела пара репродукций старых картин в облупившихся рамах. Между картинами висело глиняное лицо старого индейца с отколотым носом.
В глубине вагончика, куда свет едва проникал, возвышалась огромная куча, состоящая из полуистлевшей ветоши, обложек от книг и вороха пожелтевших от времени бумаг. Поверх кучи лежало нечто вроде жёлтого тюфяка. Приглядевшись, я распознал огромного плюшевого львёнка с оторванной лапой.
К занавешенному не то марлей, не то тюлем окну, примыкал стол, накрытый синей клетчатой клеёнкой. Едва ли не четверть площади поверхности стола занимал кусок фанеры, на котором стояла огромная, чугунная сковорода, посеребрённая застывшим жиром, в котором чернели ломтики мяса. По сторонам от сковороды расположились подобно двум часовым, пара грязных гранёных стаканов, один из которых был заполнен до половины какой-то мутноватой жидкостью.
Указав мне пальцем на табурет одна из ножек которого была обмотана алюминиевой проволокой, и подождав, когда я сяду, хозяин подошёл к одному из шкафчиков, и открыв его, достал с верхней полки какой-то плоский предмет, тщательно обёрнутый грязновато-белой тканью.
- Это принадлежало Грустным страницам. - грустно улыбаясь сказал он, протягивая мне свёрток.
Приняв из его рук свёрток, я положил его на стол, и вновь посмотрел на хозяина. Тот продолжал улыбаться, хотя в его глазах блестели слёзы.
- Грустные страницы крепко уснул две зимы назад, - сказал он тихим голосом. - Это мы, те кто живёт здесь давно, и кого осталось совсем не много уложили его спать. Он замолчал и опустил голову. Складывалось впечатление, что он подошёл к той черте, переступить которую ему что-то мешало. Наконец он поднял на меня взгляд. Улыбка исчезла с его лица. Спокойно и уверенным тоном он произнёс:
- Грустные страницы должен был крепко уснуть, - он громко топнул ногой, подняв в воздух пылевую взвесь. - Мы, те кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много должны были уложить его спать, ведь он хотел научить грустить нас, тех кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много. Алексей, который приехал из далека, не грусти. Никогда не надо грустить. Последние слова он произнёс чётко, по слогам, при этом, делая ударение на каждом слоге он всякий раз довершал его решительным, коротким взмахом огромного кулака, словно силясь раздробить нечто видимое только ему одному. - Но, - его вновь озарила тёплая улыбка, - я спас это. - он кивком указал на лежащий на столе свёрток. - Я никогда, никому не рассказывал о том, что это спас, ведь если бы те, кто живёт здесь и кого осталось совсем не много узнали, о том, что я это спас, они и меня бы уложили крепко спать, а я, - он сложил руки в замок и прижал их к груди. - не хочу, не хочу спать. Понимаешь, Алексей, приехавший из далека к тем, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем немного? Я совсем не хочу спать. Я хочу бодрствовать.
Мне показалось что, в его последних словах проскользнули, плачущие нотки. Словно он пытался убедить себя в том, во что уже давно не верил.
Однако тут-же, приложив ладонь к губам, он принялся испуганно озираться по сторонам. словно спохватившись, что ненароком произнёс что-то чему звучать совсем не следовало. Задержав взгляд на мне, он произнёс таинственным шёпотом:
- Помни, Алексей, приехавший из далека к тем, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много. Никогда нельзя грустить среди тех, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много. Нельзя! Нельзя! Нельзя! Он замолчал. В следующую минуту его безумный взгляд то застывал на месте, то начинал метаться от одной стены к другой, то поднимался к потолку, чтобы спустя мгновение низвергнуться вниз. Потом всё начиналось с начала. Внезапно меня осенило. Я понял природу его затруднения: он просто не обладал достаточным вокабуляром, для того, чтобы выразить, обуревавшие его в тот момент чувства, которые безумной гурьбой толпились в сумрачном лабиринте его души.
Итогом его мучений стал длинный, тягостный глубокий стон за которым последовало исполненное невыразимой муки:
- Грустно.
Затем в вагончике воцарилась тишина. Прошла минута. Под ворохом полуистлевшего тряпья, пискнула мышь. Откуда-то издали донесся собачий лай.
Окинув меня быстрым взглядом, и растянув губы в улыбке, хозяин вышел из вагончика, плотно затворив за собой дверь.
Оставшись один, я какое-то время прислушивался к звукам, доносящимся из вне. Ничего не было слышно кроме звона какой-то металлической рухляди, с которой игрался ветерок и едва слышного собачьего лая. Затем мой взгляд упал на лежащий передо мной на столе свёрток. Медленно, словно боясь причинить неосторожным движением боль, я принялся его разворачивать.
Вскоре передо мной на столе лежали толстая тетрадь и небольшой чёрный томик в мягком переплёте. На обложке золотыми буквами было написано «Новый завет». Взяв томик, я осмотрел его со всех сторон. Мне прежде приходилось видеть подобные экземпляры в церковных лавках и на книжных развалах.
На внутренней стороне обложки имелась, сделанная витиеватым почерком, надпись. Присмотревшись, я прочёл: «Дорогому другу Казаринову Сергею Валерьевичу, вступающему на тернистый, но благодатный путь служения господу нашему Иисусу Христу, в день окончания семинарии, от его друзей».
Под надписью стояло несколько размашистых росчерков.
«Ну что же, - думал я, откладывая библию в сторону, и пододвигая к себе тетрадь. - по крайней мере, таинственный Грустные Страницы, наконец, обрёл собственные имя и фамилию».
Пробежав взглядом по странице, покрытой убористым, аккуратным почерком, сделанным простым карандашом, я понял, что передо мной ни что иное как дневник, написанный в форме обращения к некоему Максиму, с которым автор, судя по всему, пребывал в близкой дружбе.
Раздвинув по шире занавески на окне, дабы впустить в помещение побольше света, я углубился в чтение:
«Первое ноября: Поздравь меня, друг мой Максим, ибо я наконец, достиг мест, откуда имею намерение начать свой духовный путь служения господу нашему.
Прошу тебя, не спрашивай меня о том, чего мне это стоило, ибо это требует отдельного рассказа, которому здесь не место. Скажу только, что когда придёт черёд получать воздаяние за труды мирские во славу Его, те трудности и лишения что я преодолел пока добрался до этих мест, верю, будут возложены на весы и найдены тяжкими. Задача моя осложнялась ещё и тем обстоятельством, что те несколько десятков строительных вагончиков, которые и составляют поселение этих людей, не нанесены, как ты сам понимаешь, ни на одну карту.
Со мною рюкзак, из содержимого которого заслуживает быть упомянутыми разве что: кое-что из одежды, несколько простых карандашей, пара носков, заводная бритва, доставшаяся мне от моего отца, зубная щётка, паста, документы, немного денег на самый крайний случай, толстая тетрадь, которую ты держишь в своих руках, а также Библия, которую преподнесли мне в день окончания семинарии вы - мои самые близкие друзья.
Говоря о своих впечатлениях, которые оставил у меня сам посёлок, меня невольно охватывает трепет. Признаюсь тебе, друг мой, прежде я и понятия не имел, что люди в наш просвещённый век могут жить в таких ужасных условиях. Поверь, что там, где ныне пребываешь ты, многие и в самых смелых фантазиях не смогли бы представить себе и сотой доли той грязи и нищеты, что открылась мне здесь. Не менее ужасное впечатление на меня произвели и сами обитатели посёлка в тот момент, когда я увидел их впервые. Грязные, патлатые, облачённые в ужасные лохмотья, они сидели вокруг большого костра как стая животных, да простит мне господь подобное сравнение, и о чём-то весело переговаривались, изредка поглядывая на нанизанную на кусок ржавой трубы тушу, бока которой облизывали языки пламени. Помню, что первой мыслью, которая посетила меня при взгляде на них было: «Да люди ли это? Найду ли я здесь тех, кто сможет понять не только слово божье, но даже обычную, человеческую речь?»
Однако, не только внешний вид этих людей напугал меня, гораздо более пугающим обстоятельством в тот момент показалось то, что несмотря на ужасные условия, в которых вынуждены пребывать эти несчастные, я, признаюсь тебе, к немалому своему удивлению, не увидел ни одного лица, на котором бы не светилась радостная улыбка. Возможно, читая сие в тишине и чистоте ухоженного человеческого жилища ты, мой верный, далёкий друг, упрекнёшь меня за то, как быстро я забыл, что святое писание учит нас видеть в унынии страшный грех, однако в тот момент такое положение вещей показалось мне пугающим.
Заметив меня, они на какое-то время замолчали. Затем вскочив на ноги, они стали тыкать в мою сторону грязными пальцами при этом наперебой выкрикивая:
«Брг!», «Брг!»
Я оторвался от чтения, вспомнив, что именно так обращались люди у костра к хозяину вагончика. «Что же возможно именно этот дневник и поможет мне раскрыть тайну этого странного места» подумал я, и снова углубился в чтение.
«Глядя на эти грязные, улыбающиеся лица, на поблёскивающие безумием глаза, я, пожалуй, в первый раз был не далёк от того, чтобы отказаться от своего замысла, и повернуть назад.
Вскоре, с земли поднялся высокий, бородатый мужчина средних лет, и широко улыбаясь, направился в мою сторону. Пока бородач шёл, я краем глаза успел заметить с каким восхищением взирали на него остальные, и решил, что он занимает среди этих людей особое место.
Сняв с плеча рюкзак с вещами и поставив его на землю, я двинулся навстречу бородачу, протянув руку. Однако вместо того, чтобы поприветствовать меня рукопожатием, бородач, приблизившись ко мне, грубо оттолкнул меня в сторону, и устремился к моему рюкзаку. Ошеломлённый, я стоял и наблюдал за тем, как подойдя к моему рюкзаку, бородач опустился на корточки и развязав тесёмку, бесцеремонно высыпал содержимое на землю. Затем, отбросив пустой рюкзак в сторону, он принялся пристрастно перебирать мои вещи. За то время, пока продолжался этот беспардонный «досмотр багажа», никто из сидящих вокруг костра людей даже не попытался заступится за меня. Никто из сидящих вокруг костра не проявил и толики участия. Никто не вспомнил о древнейшем законе гостеприимства, который сопровождал человечество на протяжении долгих тысячелетий, который существует и у жителей пустынь, и у обитателей полярных стран. Напротив, на многих лицах я видел самое искреннее ликование.
Не найдя по всей видимости среди содержимого моего рюкзака ничего интересного, бородач, поднявшись на ноги, приблизился ко мне, и не сказав ни слова, принялся грубо стаскивать с меня мою куртку. И всё это время, друг мой, ты только вообрази себе такое, его, покрытые засохшей слюной уста, ни на секунду не покидала добрая, лучистая улыбка. В тот миг, когда его сильные грубые пальцы сдавливали мои члены, его даже на секунду не посетила мысль, (я в этом абсолютно уверен) что мучимый им, - такой же живой человек, как и он, и что этот человек может чувствовать боль и холод. А если так, то, возникает вопрос: существует ли в этом мире язык, с помощью которого я смог бы донести до него и ему подобных, слова о жертвенности, не ждущей воздаяния? О милосердии? О том, что нужно денно и нощно утруждать душу и разум, дабы в суете жизни не позабылось, что все мы - люди, и все мы - дети божьи, а ведь именно для этого я и прибыл к этим людям?
Скажи, друг мой, что могут содеять слова: «Если кто ударит тебя по правой щеке, подставь левую», обращённые к тому, кто, минуя протянутую для приветствия руку не просто спешит отнять самое необходимое, попутно причиняя страшную боль, но и находит возможным при этом беззаботно улыбаться?
Пока бородач стаскивал с меня куртку, я не оказал ни малейшего сопротивления. Однако не торопись восхищаться моими смирением и стойкостью, друг мой Максим, ибо отдал я куртку совсем не потому, что в тот момент вдохновлён был словом божьим, обещающим кротким в наследие всю землю. Совсем нет. И даже не потому, что считал свою куртку не очень важной для себя вещью. Отнюдь. Как раз наоборот. Такой поступок был чреват для меня в самом ближайшем будущем весьма серьёзными последствиями, но глядя в пустые глаза того, кто лишал меня самого необходимого, я осознал со всей ясностью, что сколько бы я ни взывал к добру и к состраданию, какие бы вдохновенные и святые слова я не произнёс, они обречены остаться для моего мучителя ничего не значащим сочетанием звуков, на пути которых стоят неумолимые как камень и холодные как лёд древние инстинкты. С тем же успехом я мог бы взывать к милосердию голодного свирепого волка.
Увы, не смотря на слова наших с тобой учителей и наставников, призывающих к стойкости, которую надлежит являть нам - пастырям стада Христова, перед лицом опасности, несмотря на имеющиеся в моей памяти примеры великой жертвенности, которые являли на пути служения Богу пророки, праведники и апостолы, в тот миг, я проявил постыдное малодушие. Страх перед смертью оказался сильнее моей веры, Максим Я вынужден был признать своё поражение и сложить свои знамёна к её костлявым ногам. Проще говоря, я испугался за свою жизнь. Да-да друг мой, должен признать к своему стыду, что в тот миг, моя жизнь, эта крохотная искорка, тлеющая на берегах Вселенной, этот клочок времени, отпущенный мне в этом мире, эта песчинка на песках времён, была возложена мною на весы, взвешена и… найдена не столь уж лёгкой. Эта песчинка, оказалась для меня вдруг дороже самой вечности.
Помнится, как-то читая подаренный мне тобою томик Гегеля, я был поражён одной встретившейся мне сентенцией, объясняющей отличие раба от господина. И отличие это, по словам великого философа, заключается в отношении к смерти. Господин, по Гегелю, это тот, кто способен в грозный час повернуться к смерти лицом, а раб этот тот, кто поворачивается к смерти спиной, обрекая себя тем самым на то, чтобы видеть свою смерть, отражённой в глазах господина. Признаюсь, мне очень понравилась тогда эта чёткость суждения великого немца. И в самом деле, казалось бы, чего проще, повернись к смерти лицом, и ты господин. Стоит тебе струсить, - и ты раб. Сейчас, друг мой, когда я пишу эти строки, я испытываю неимоверный стыд, вспоминая сколько раз я, вооружившись этой блистательной формулой, мысленно жертвовал жизнью во имя своих идеалов, но до конца моих дней мне не забыть, тот леденящий душу ужас охвативший меня, в тот миг, когда я ощутил на своём лице спокойное, холодное дыхание смерти, когда она, из полезной, но всё же отдалённой абстракции, в одночасье перешла в область вполне реальной перспективы. С прискорбием признаюсь тебе друг мой, что тот миг все те красивые слова о силе духа, которыми надлежит говорить овцам христовым нам - пастырям божьим, превратились для меня в прах, в лукавое постыдное словоблудие.
Помнишь, Максим, как-то у нас с тобой возник спор, о том месте в священном писании, где говорится о числе тех, кому надлежит обрести жизнь вечную, в райских кущах. Мне всегда казалось несколько слабоватым, ибо сие число представлялось мне слишком уж ничтожным, а вот теперь я понимаю, что и этого числа может не найтись в мире, когда настанет срок. Видно, потому и поныне не тесны пределы сада эдемского, что даже мы, избравшие служение господу нашему делом всей жизни, проявляем малодушие, что уж говорить о малых и сирых.
Исходя из всего выше сказанного думаю, ты поймёшь обуявшие мою душу сомнения:
«Достоин ли я быть пастырем овец сиих? Тем грозным владыкой, в глазах которого в час испытаний, найдут они покой, что укрепит сердца их и души?»
В последствии, я не единожды возвращался в памяти к случаю у костра, и раз за разом прокручивая его перед мысленным взором, неизменно, безропотно позволял ему отобрать у меня мою куртку. Впрочем, что там куртка, я уверен, что возжелай он тогда раздеть меня полностью и надругаться надо мной на глазах у своих товарищей, я бы и это позволил ему с собой сделать. В попытке оправдать свою трусость, я не находил ничего лучшего, кроме как укрыться за малодушной максимой: «Человек слаб».
Возможно, среди наших с тобой знакомых найдутся те, кто скажет, что сила господня не раз являла себя не только в слове проникновенном, но и в руке, сжимающей меч разящий. Но ты, мой верный друг! Ты, как никто другой знающий меня, наверняка расхохочешься, представив меня исполненным гнева и сжимающим меч разящий. И в самом деле: смех, да и только. Если говорить на чистоту, я и палку то не смог бы поднять на живого человека, не то, что меч разящий.
Перекинув мою куртку через плечо, бородач направился к лежащему на земле рюкзаку. Приблизившись, он поднял с земли мой рюкзак, и принялся пристально осматривать его. Затем, подойдя к тому месту, где на земле грудой лежали мои вещи, он опустился на корточки, и принялся аккуратно их укладывать в рюкзак. Так заботливая мать укладывает вещи сыну в дорогу. Изредка прерываясь, он заискивающе поглядывал на меня, словно ища моего одобрения своим действиям.
Наблюдая за его действиями, я было, мысленно уже попрощался со своими вещами, однако, к моему немалому удивлению закончив укладку и затянув тесёмку, бородач поднялся на ноги и устремился в мою сторону волоча рюкзак по земле. Приблизившись, он поднял рюкзак и протянул его. Взяв рюкзак, я обеими руками прижал его к груди словно ребёнка, и превозмогая страх, улыбнулся.
После, бородач подвёл меня к огню и движениями рук, приказал двум сидящим на коротком бревне немолодым мужчинам подвинуться, что те сердито ворча, но при этом не переставая улыбаться, тут же выполнили.
Бородач указал мне на освободившиеся место. Когда я сел, он подошёл к жарящейся над огнём туше, отрезал от неё грязным осколком стекла, большой кусок исходящего паром мяса. Подойдя ко мне, он протянул мне кусок и произнёс:
- Есть, есть.
Почувствовав запах жаренной полоти, я, вдруг осознал, до чего я голоден, и не взирая на то, что минуло всего несколько дней как начался пост, я, взяв кусок и с жадностью впился него зубами. Должен признаться тебе, Максим, в жизни мне не доводилось есть ничего вкуснее, чем то мясо. Как видишь, друг мой, не устоял я и перед первым встретившемся мне на пути соблазном.
Старательно пережёвывая жаренное мясо, я внимательно прислушивался к звучащей вокруг костра странной, изобилующей отдельными звуками и восклицаниями речи, силясь уловить в ней хоть какое-то подобие порядка, но всё было тщетно. Изредка в разговоре звучало несколько объединённых общим смыслом слов, тогда в моей душе загорался огонёк надежды, который, впрочем, почти сразу гас, под потоком совершенно нечленораздельной бессмыслицы. Впрочем, надо бы заметить, что бессмыслицей эта речь оставалась только для меня одного, для остальных же присутствующих, каждый звук, каждое восклицание были, совершенно очевидно, наполнены смыслом, ибо, вызывали либо живейший отклик со стороны слушателей, либо раскаты дружного смеха. В тот миг, помнится, я подумал, что уж в чём эти люди никогда не провинятся перед богом, так это в унынии. И это совсем не преувеличение, ибо за всё время, что я провёл у костра, я не увидел ни разу грустного или даже задумчивого выражения лица. И если, порой та или иная улыбка гасла, то лишь за тем, чтобы спустя несколько секунд вспыхнуть с новой силой. Должен тебе признаться, друг мой Максим, что порой у меня складывалось впечатление, что я нахожусь среди последователей странной секты, избравшей своими божествами «улыбку» и «смех». Это впечатление ещё более окрепло, когда я увидел собственными глазами, как одна из женщин, принимая из рук бородача только что отрезанный им от туши кусок мяса, случайно капнула горячим жиром, на маленького ребёнка, которого до этого она кормила грязной грудью. Едва малыш громко расплакался, мать, прикрыв его рот ладонью, вмиг изобразила счастливейшую улыбку, которой обвела всех присутствующих, словно бы говоря:
«Этого больше не повторится».
Сказать, что я был ошарашен увиденным, это не сказать ничего. Внезапно мне открылось со всей ясностью, до чего наивен и безрассуден был, с самого начала, весь мой замысел. И вновь страшное уныние овладело мной.
Не помню, рассказывал я тебе или нет, но за пару лет до поступления в семинарию, мне в руки попала книга. В одной из глав этой книги рассказывалось о немецком философе Мартине Хайдеггере. Среди прочего мне запомнился один случай из его жизни:
Однажды, некто спросил его:
«Скажите, профессор, как, на ваш взгляд, стоит относиться к божественной воле?»
На что Хайдеггер ответил: «Нужно внимательно всматриваться в сторону возможного, и надеяться на чудо».
Неплохо сказано, а? Максим?
И в самом деле, чего, казалось бы, проще, смотри в сторону возможного и надейся на чудо. Однако, в тот вечер, сидя у костра, и глядя на расплывшиеся в глупых улыбках лица, я искал в своей душе надежды на чудо, и не находил её там.
Ближе к ночи, когда туша была съедена, обитатели посёлка, кто парами, а кто по одиночке, стали расходиться по вагончикам. Вскоре я остался у костра один. Внезапно я почувствовал, как чья-то ладонь опустилась мне на плечо. Я обернулся. Это был бородач. Он жестом руки пригласил меня следовать за ним.
Пока мы шли люди, встречавшиеся нам по пути, махали моему провожатому руками и с несмываемыми улыбками на устах, выкрикивали всё те же три странные буквы «Брг».
Вскоре мы остановились возле одного из множества вагончиков-бытовок, (кажется так правильно называются эти сооружения).
Поправив на плече мою куртку, бородач, достал из-под крыльца старую жестяную банку, сплющенные края которой сжимали чёрный язычок фитиля. Поставив банку на одну из ступеней, бородач, порывшись с минуту в карманах грязных штанов вынул на свет обломок ржавого напильника и белесый угловатый кремень.
Несколько минут стоя в стороне и поёживаясь от холода, я наблюдал за его попытками зажечь фитиль. Когда ему наконец это удалось, он взял светильник в одну руку, другой, вынул из кармана своей фуфайки, длинный чуть изогнутый ключ. Отперев дверь, он спрятал ключ. После чего, жестом руки пригласив меня следовать за ним и скрылся в вагончике.
В вагончике, поставив светильник на стол, бородач повесил мою куртку на гвоздь так непринуждённо, словно некогда с него же её снял и указав мне рукой на укрытый пёстрой ветошью топчан коротко бросил:
– Тут, тут. Спать, спать.
С этими словами он вышел, затворив за собой дверь.
Оставшись один, я первым делом убрал рюкзак под свой топчан, предварительно вынув из него библию и тетрадь и один из карандашей. Затем, несмотря на страшную усталость и нервное напряжение, я записал всё то, что ты только что прочитал. До встречи, друг мой Максим. Да укрепит господь мои силы.
Я хочу завершить эту запись одним выводом, к которому я пришёл, сидя у огня и вкушая жаренное собачье мясо.
Знай, друг мой, по куда более ухабистым местам проходят истинные пути служения господу нашему, нежели та окуренная благовониями тропа, к которой нас с тобой готовили в семинарии.
Я понял, что все мы, те, кто служит во храмах и в монастырях цивилизованного мира, по сути, не более чем садовники, призванные не давать сорнякам суеты жизненной погубить те драгоценные и хрупкие ростки веры, семена которой попадают в каждого человека с материнским молоком, с теплом поцелуев и объятий, со звуками первых, наполненных нежностью любовью слов, с мудростью отцовских наставлений. И удел наш лишь срывать плоды с дерев скормленных кровью мучеников и праведников что бесстрашно сгорали на кострах, гнили в застенках узилищ, поднимались на эшафоты и входили в клетки с дикими зверями.
Второе Ноября. Сегодня утром я проснулся от того, что почувствовал сквозь сон как кто-то возится у меня в ногах. Открыв глаза, я увидел грязного, взъерошенного подростка, с лицом покрытым какой-то сыпью, который насупившись и тяжело дыша, пытался самодельным ножом перерезать шнурки на моих ботинках. Судя по всему, пример бородача оказался заразителен. Однако, должен признаться, что и для меня вчерашнее унижение не прошло даром, я принял решение воспрепятствовать такому беззаконию, однако, едва я попробовал приподняться на локтях, как чьи-то крючковатые, грязные пальцы вцепившись в мои плечи, удержали меня на месте. Оказалось, что юный грабитель был не один. Всё это время у меня в головах сидел его подельник, низкорослый мужчина средних лет, с вытянутым, грязным лицом, которое глупая улыбка, делала похожим на тролля. Знаешь, Максим, грешно говорить такие вещи, но единственное чувство, которое царило в тот момент в моей душе, это чувство сожаления, что по близости не было ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия. И на этот раз, уверяю тебя, друг мой, у меня достало бы решимости пустить его в дело.
Решив, что в сложившейся ситуации сопротивление не сулит мне ничего хорошего, я отдался на волю судьбы. Мне повезло: в тот миг, когда, сняв с меня один ботинок, юнец принялся за второй, с наружи послышались шаги, спустя мгновение открылась дверь и в вагончик вошёл бородач. При виде его, грабители вскочили на ноги:
- Брг! Брг! Туда. Туда, туда. Прыть, прыть. - залепетали они, при этом энергично кивая головами, и тыча указательными пальцами в сторону двери.
Строго взирая на непрошенных гостей, бородач отошёл в сторону, освобождая проход, в который оба юркнули, оставив за собой мерзкое зловоние» …
На этом месте закончилась страница. Далее следовало несколько чистых листов, возможно автор специально оставил их свободными для того, чтобы позднее дополнить написанное выше.
Была ли тому причиной царящий в вагончике сумрак, или удушливый воздух, однако внезапно мною овладело страстное желание выйти на свежий воздух. Поднявшись с табурета, я направился в сторону двери. Я решил ненадолго покинуть вагончик, чтобы дать глазам отдохнуть и подышать свежим воздухом.
Выйдя наружу, я аккуратно прикрыл за собой дверь и спустился по ступеням на землю. Сделав глубокий вдох, я осмотрелся по сторонам.
Стояла чудесная погода. Приближался полдень, однако жара не спешила вступить свои права.
Несмотря на ужасный вид посёлка, моя душа (уж не знаю, чему больше я был обязан этому состоянию: прочитанным ли страницам, или разлитой в окружающей природе свежести) была наполнена тем тихим, щемящим чувством, которое более одарённые и вдохновенные натуры способны облекать в изящные строки, или вдохновенные ноты.
Громкими стайками носились друг за другом грязные, тощие собаки. Метрах в ста от того места, где я стоял, на небольшом, огороженном невысокой дощатой оградой пятачке земли, громко крича и поднимая в воздух тучи пыли, чумазые ребятишки играли с маленькими щенками. Возле одного из вагончиков полная женщина с почерневшим не то от загара, не то от грязи, лицом, длинным ржавым ножом срезала с подвешенной за задние лапы собачьей туши большие куски мяса и бросала их в стоящую невдалеке, большую эмалированную кастрюлю, при этом совершенно не обращая внимания на полуголого малыша лет пяти, который теребил за уши лежащую на груде кишок, окровавленную собачью голову.
Приложив ладонь козырьком ко лбу, я пробежал взглядом по обведённому тонкой жёлтой полосой наплывающего зноя, горизонту. Затем я поднял глаза к небу. По нежно-голубой лазури протянулась длинная цепь белоснежных облаков, каждое из которых было слегка тронуто золотым румянцем.
Тут до моего слуха донеслись громкие, злобные возгласы, и смех, судя по всему, где-то неподалёку завязалась не то драка, не то перепалка. Не желая испытывать судьбу, я поспешил укрыться в вагончике. Плотно закрыв за собой дверь, я подошёл к столу и опустившись на табурет, придвинув к себе тетрадь, углубился в чтение.
«Седьмое Ноября. Максим, я, наверное, должен извинится перед тобой, за то, что прервал свою исповедь на столь длительный срок, но в этом нет моей вины. Дело в том, что случилось то, чего я опасался. Я простудился, и все эти дни пролежал на топчане, укутавшись в ветошь.
Впрочем, после того как я, и так-то никогда не отличавшийся крепким здоровьем, остался без своей куртки, случившееся было лишь вопросом времени. Я почувствовал недомогание на исходе третьего дня, но не придал этому внимания, отчего-то, самонадеянно предположив, что всё как-нибудь обойдётся. Увы. Я ошибся.
Не стану утомлять тебя, Максим, описанием бытия больного, коим я всё ещё, к сожалению, являюсь, кроме того, мои силы по-прежнему не восстановились, и даже сейчас, когда я пишу эти строки, моя рука не в силах держать почерк. Скажу лишь, что все прошедшие дни я очень много спал. Время бодрствования я посвящал чтению священного писания, размышлениям, касавшимся будущего храма.
По ночам у меня начинался жар и тогда мой бред принимал форму визитов, один из которых мне нанёс не кто иной как сам профессор Мартин Хайдеггер. Впрочем, в вагончик он войти не соблаговолил, и предпочёл разговаривать со мной сквозь окно. Когда я предложил ему войти, он на чистейшем русском языке, что, признаться в тот миг, меня ничуть не удивило, вежливо отклонил моё предложение, сославшись на то, что его врач рекомендовал ему почаще пребывать на свежем воздухе. Мы проговорили с ним не больше получаса. Когда в самом конце нашей беседы я спросил у него, не претерпели ли с течением времени изменений его взгляды на вопрос о «божественной воле», он ласково улыбнулся и ответил, что человеку в моём положении не стоит утруждать свой разум столь глубокими вопросами. Что же касается лично его, то для него же самым лучшим доказательством божественной воли, было бы моё скорейшее выздоровление. Мы вместе посмеялись. Затем я спросил его считает ли он что у моей затеи есть шанс на успех. Он ответил, что его ответ целиком и полностью будет зависеть от того, на что я надеялся, взваливая на себя такую ношу. Я отвернулся для того, чтобы обдумать его слова, а когда повернулся, его не было, а через стекло на меня взирал чей-то огромный жёлтый глаз. Признаться, в тот миг я не на шутку испугался, пока не понял, что это Луна.
По мере того, как жизненные силы покидали моё тело, мысли о предстоящей смерти (поверь, Максим, я отнюдь не пытаюсь подобными выражениями добавить трагизма своему рассказу, я, действительно, находил подобный исход вполне возможным), становились, всё более, спокойными и будничными.
Мне вдруг до ужаса стало интересно, как они поступят с моим трупом. Знаешь, Максим, в приключенческой литературе есть такой устоявшийся штамп: миссионер, прибывший к дикарям-каннибалам, в силу каких-либо обстоятельств, теряя ореол святости, превращается для последних в охотничий трофей, и отправляется на костёр. Кто знает. Возможно, подобная судьба уготована и мне.
Следом пришли мысли иного рода. Со слезами на глазах, я мысленно и благодарил небо за то, что в этот миг у моего одра нет никого из прежнего мира, ибо, меньше всего мне хотелось бы видеть в мой смертный час, над собой чьи-то презрительные ухмылки, вызванные созерцанием, очередного «сдувшегося» попа.
На протяжении всего этого времени за мной ухаживают двое: немолодая женщина с измождённым, рябоватым лицом, и мальчишка, тот самый что хотел оставить меня без обуви.
Должен сказать, что глядя на то, как бережно мальчишка отирает пот с моего лба, при этом участливо и с состраданием заглядывая мне в глаза, я подумал было, что, возможно, таким образом он пытается попросить у меня прощение и загладить свою вину, однако те пугливые взгляды, которые он бросал на бородача, (мальчик ухаживал за мной только в его присутствии) я вынужден был с прискорбием заключить, что тщась объяснить его поведение возвышенными мотивами, я невольно уподобляюсь наивному хозяину собаки всерьёз принимающему ужимки и преданные взгляды своего питомца за проявления искренней преданности и любви, тогда как все эти ужимки и прыжки есть не более чем гнусное заискивание перед вожаком»…
Далее снова были вырваны страницы. Поднявшись с табурета, я прошёлся по вагончику. Остановившись у двери, я было взялся за ручку, но в последний момент передумал.
Постояв с минуту, я вернулся за стол и придвинул к себе тетрадь и хотел было погрузиться в чтение, однако едва я пробежал взглядом по строке, с наружи донеслись громкие голоса (два голоса были женских, судя по тону разговора, они о чём-то спорили, третий принадлежал подростку). Когда всё стихло, я углубился в чтение.
«Десятое ноября. Мой недуг, слава Богу, кажется, наконец-то, отступил. Слава богу. Впрочем, у моего вынужденного простоя есть и положительные стороны. Я кажется вполне сносно научился изъяснятся на странном наречии этих людей. Не далее, как вчера, я довольно внятно сумел объяснить моей сиделке, что совсем не голоден, когда она с улыбкой протянула мне кусок жаренной собачатины, который, за миг до этого, на моих глазах вынула из-под грязной засаленной юбки. Выслушав меня, женщина удивлённо пожала плечами и сунула кусок назад. Такие вот дела, Максим.
Одиннадцатое ноября (полдень).
Порадуйся за меня, Максим, ибо сегодня я в первый раз за много дней покинул вагончик. Ах! Если бы ты знал, мой далёкий друг, как ликовало сердце моё, в миг, когда я вновь увидел мир божий. Какие восторженные чувства наполнили мою душу, когда я вдохнул полной грудью пряный запах прелой листвы, ощущая на своём лице ласковые прикосновения, прохладного осеннего ветра. Как крошечное родимое пятно не в силах испортить истинную красоту, так и окружающие меня грязь, вонь, злые глаза людей и испуганные морды тощих собак не в силах были затмить красоту мира божьего.
Максим, мне крайне неловко признаваться тебе в этом, но оглядывая окружающую меня грязь и нищету, я мысленно благословлял их и признавался им в любви, ибо и в них в тот час виделось мне проявление жизни! Во истину, друг мой, правы те, кто утверждает, что для того, чтобы узнать истинную ценность чего бы то ни было, надо лишиться этого.
Двенадцатое ноября.
Я весь день гулял по посёлку. Местные жители, при моём приближении, уже не прекращают своих странных разговоров, а есть и такие, кто даже не удостаивает меня взгляда, что является, по моему мнению, свидетельством того, что мало по малу ко мне они привыкают к моей персоне. Пару раз мне встретился один из моих грабителей, тот, что, сидя у меня в головах удерживал мои руки. Едва завидев меня, он изобразил подобие улыбки, которая сделала его лицо похожим на злого самурая, какими их изображают на старых японских гравюрах, после чего он поспешил скрыться за одним из вагончиков.
Семнадцатое ноября. Должен признаться, друг мой, рассказывая тебе о своей жизни среди этих людей я вполне намеренно огибаю, многие мерзостные сцены, свидетелем которых мне довелось быть. И не в последнюю очередь я это делаю потому что, описывая их мне невольно придётся воскресить их в своём сознании, а это выше моих сил.
Однако случай, который произошёл совсем недавно на моих глазах, превосходит все то, что мне довелось видеть здесь: Три дня назад, когда я шёл по посёлку, возвращаясь с прогулки, я услышал доносящиеся из-за небольшого сарая странные звуки, похожие на поскуливание. Сначала я подумал, что там сношаются собаки, однако внезапно среди звуков я разобрал несколько слов. Мне стало любопытно. Каково же было моё изумление, когда, заглянув за угол, я увидел двух подростков: мальчика лет двенадцати, и девочку лет десяти, которые самозабвенно предавались плотскому греху. Открытие моё столь сильно шокировало меня, что я, не помня себя, бросился бежать, словно меня преследовала свора бешенных собак.
Вбежав в свой вагончик, я бросился на топчан.
Я пролежал, зарывшись в тряпьё с головой, слыша стук собственного сердца, пока не заснул.
К своему стыду, я не мог решиться поведать о случившемся хозяину, думая, что тот, услышав мой рассказ, сочтёт меня лгуном. Когда же я, набравшись решимости, вечером следующего дня, я поведал ему обо всём, тот с улыбкой, (Господь всемогущий! Прости меня, но, мне кажется, я уже ненавижу эту улыбку) лишь пожал плечами. Тогда, решив, что в силу плохого знания местного наречия, я был им попросту не понят, я решил прибегнуть к языку жестов. Но и этот способ не привёл к ожидаемых мною результатов. Скорее, напротив. Когда я жестами изображал, (о господи! стыд то какой!) половой акт, а после показал размеры участников этого акта, его улыбка стала пошловатой, и он грубо похлопал меня по плечу, словно говоря: «Да неужели ты не воспользовался моментом, и не присоединился к ним? Да кто тебе поверит?»
Больше я не пытался говорить на эту тему ни с хозяином, ни с кем-либо другим из обитателей посёлка.
Когда впоследствии я размышлял над случившимся, мне вспомнилось одно место в святом писании, где спаситель, обращаясь к апостолам говорит: “На путь к язычникам не ходите, ибо греха они не ведают.” Должен признаться тебе, друг мой, в тот момент эти слова прозвучали, в моей душе так, словно возгласив сие двадцать веков назад он обращался именно ко мне. Я ощутил себя тем, кто, не вняв Его слову, пришёл к самым что ни на есть настоящим язычникам, к дикарям, не ведающим ни стыда, ни греха. В тот миг мне с пугающей ясностью открылась вся трагедия, постигшая этих людей. И трагедия эта заключается в том, что цивилизация здесь спасовала и отступила, а ведь как ни крути, из этого с необходимостью следует, что мы -цивилизованные люди, больше не в праве оценивать их действия и поступки с точки зрения нашей морали, потому что, какое бы страшное деяние они не совершили, они по прежнему останутся безгрешными, Да-да-да, друг мой, безгрешными, в самом прямом смысле этого слова, ведь грех, это, прежде всего, выход человека за осознанные и окружающими нравственные пределы. А они? Разве они осознают, что совершили нечто ужасное, даже если кому-нибудь из них доведётся убить товарища в драке, за кусок собачатины, или за возможность вступить в половое сношение с понравившейся женщиной? Или, скажем, что, кроме физического наслаждения должны были испытывать те дети, которых я видел за сараем? Стыд? Ничего подобного, ведь в тот момент они не совершали ничего предосудительного, они лишь отвечали на властный зов инстинкта, как это делают дикие звери, вот и всё.
Говоря по-совести, застав тех двоих за их постыдным занятием, мне следовало бы не негодовать, а вознести хвалу небесам, за то, что они пока ещё находят нужным уединяться, а не совокупляться на виду у всех.
Повторяю, эти люди, дикари, в самом исконном смысле этого слова, а если так, то, чего может добиться здесь слабый и кроткий священник, вроде меня, не способный отстоять даже собственную куртку? Здесь нужен миссионер, подобный тем, сколь неутомимым столь же и неустрашимым рыцарям духа, и поборникам веры, которые некогда лишь силой слова смиряли буйные нравы диких, кровожадных племён, и приводили их к кресту святому, пополняя воинство христово.
И всё же каким бы беспомощным я себя не чувствовал, назад я не поверну, даже если моей жизни будет угрожать опасность. Поверь, друг мой, говоря так, я отнюдь не пытаюсь играть словами и твоими чувствами. Ты не хуже меня изучил историю нашей матери-церкви, и знаешь, чем для меня может всё закончится. Признаюсь тебе, друг мой Максим, сегодня утром, вознося молитву, я взял на себя обет, я пообещал моему господу, что не покину этот посёлок до тех пор, пока в нём не появится храм, и я сдержу своё обещание, чего бы мне это не стоило. Мне не передать тот восторг, который объял сердце, когда его покинули последние сомнения, и моя душа, смирившись с предстоящими трудностями как с неизбежностью, обрела, наконец, долгожданный покой. Должно быть нечто подобное чувствовали те поселенцы далёких земель, когда, основывая твердыни будущих городов, выстраивались в ряд, плечом к плечу, и воздев к небесам, исполненные веры, глаза говорили:
«Господи, мы сделаем всё от себя возможное, но и ты не оставь нас».
Однако я, желая быть с тобой до конца искренним, я не могу не сказать о тех сомнениях, что подтолкнули меня к моему решению. Дело в том, что, когда на следующий день после разговора с хозяином, я, съев свой кусок жаренной собачатины, отправился побродить по посёлку и на протяжении всего этого времени мною владело странное чувство, природы которого я не мог постичь как не пытался. Первый раз окружающая меня грязь и убогость не казалась мне отвратительной. Напротив, я находил её местами даже весьма колоритной. Пару раз я поймал себя на том, что снисходительно отвечаю на улыбки, хотя перестал это делать едва ли не на третий день моего прибытия сюда. И только вернувшись домой я понял в чём дело: Были ли тому причиной те подростки, которых я застал за сараем, или же разговор с хозяином, но, по всей видимости, моя психика, не выдержав, отказалась взаимодействовать с окружающей действительностью, отгородила её от меня экраном безразличия, превратив меня в пассивного наблюдателя, или если угодно, в туриста. И осознав это, я устыдился, вспомнив с каким надменным удовольствием я, в течение этого дня, созерцал раскинувшиеся перед моими глазами картины ничтожества и падения человеческого. Но всего больнее мне было от осознания того, как быстро я возгордился, на фоне малых сиих. Всё познаётся в сравнении, друг мой. Легко наделить себя ощущением мученика, отдавая последнюю куртку, или смиренно созерцая как посторонний роется в твоём рюкзаке, несравненно труднее отказаться от предложения сдать в аренду часть своего прихода под платную автостоянку или магазин. Не трудно избегнуть впадения во грех, там, где нет ничего, что соблазняло бы тебя. Несравненно более тяжек удел того, кто обрёк себя на ежесекундное воздержание там, где искушениями и соблазнами пропитан сам воздух. Где всё, от одежды окружающих тебя людей, до плакатов, занимающих стены многоэтажных домов, взывает денно и нощно к твоим потаённым помыслам и желаниям.
Чтобы сделать свою мысль более наглядной, позволь мне рассказать тебе одну историю, о которой мне довелось слышать в дни моего отрочества:
Однажды великий гуру был приглашён в гости в одну из благополучных стран Запада своими последователями. Надобно тебе заметить, что, у себя на родине этого человека почитали едва ли не святым.
Когда на следующий день последователи великого гуру прибыли в отель где остановился их учитель для того, чтобы отвезти его к людям, жаждущим испить от хрустальных ручьёв его мудрости, метрдотель сообщил им, что пожилой постоялец в странном жёлтом одеянии, ушёл спозаранку, не сообщив куда отправляется и когда вернётся. Ученики в тревоге бросились искать старика, опасаясь, что в их родном современном городе, полном греха и разврата тот может попасть в беду.
Начали они свои поиски с мест духовных, где люди ищут вечного.
Посетив и обзвонив все синагоги, церкви, мечети, пагоды, и молельные дома, коих к слову, в том городе имелось великое множество, ученики так и не нашли старика.
Тогда, разбившись на небольшие группы, ученики разделили город на сектора, и каждая группа отправилась колесить по улицам своего сектора. По дороге ученики внимательно всматривались в толпы прохожих на тротуарах, в надежде, что яркое одеяние старца поможет им его отыскать. Так прошло довольно много времени. Поиски не давали результата. Старик как сквозь землю провалился
И когда надежда было совсем погасла, один из учеников, проезжая по одной из улиц делового квартала заметил возле лотков с книгами и журналами, среди множества тёмных, деловых костюмов мелькнуло что-то ярко-жёлтое. Это был гуру. Когда ученик приблизился и позвал учителя по имени, старик не обратил на него никакого внимания, ибо в тот момент был занят тем, что весьма пристрастно отбирал для себя и складывал в стопочку порнографические журналы.
Признаться, Максим, эта история долгое время не давала мне покоя: Я много думал над тем, что же случилось с тем гуру, и мне кажется, что только здесь я наконец понял в чём заключалось дело. А заключалось оно мой друг в том, что старик не выдержал испытания контрастом. На протяжении долгих лет восседая в позе лотоса на фоне серых утёсов, слушая однообразный шум водопадов, созерцая лики бледных, затянутых в предутренний туман долин, он сумел убедить себя в том, что являет собой чистый дух, которому чужды все земные соблазны, однако стоило ему на миг задержавшись у прилавка скользнуть взглядом по глянцевым обложкам порнографических журналов, как от его духа не осталось и следа, и в дело вступило тело. Изрядно подряхлевшее, но, по-прежнему, живое. Признаюсь тебе, Максим, всякий раз думая о том человеке, я не могу сдержать слёз, представляя себе его, в одночасье превратившегося из духовного учителя, устремившего свою жизнь к вершинам чистого духа, великого гуру, к чьему слову тянулись на протяжении долгих лет множество людей, в простого, больного старика, разочаровавшегося, измождённого, с душой растревоженной внезапно пробудившимися желаниями и насмешкой дряхлого тела, измученного долгими воздержаниями, физическими упражнениями, исход которых предопределён, ибо сколько восседай в позе лотоса, повторяя монотонные мантры, а древняя как мир коса смерти в конце концов справится и со стеблем лотоса»…
Далее следовал довольно большой, не оправданный грамматикой, пробел, словно в этом месте, автор прервался для того, чтобы привести свои мысли в порядок или набрать в грудь воздуха.
Где-то вдали залаяла собака. Я вздрогнул и повернувшись, устремил взгляд на дверь, словно ожидая, что вот-вот войдёт кто-то, кто объяснит мне чем вызван лай. Когда всё стихло, я вернулся к чтению.
«Двадцатое ноября. Друг мой, Максим, сегодня возможно один из самых важных и знаменательных дней в моей жизни. Дело в том, что вечером, когда все жители посёлка соберутся у костра, я собираюсь произнести свою первую проповедь. Не скрою, при выборе места и времени отнюдь не случаен. Я возлагаю большие надежды на то, что окружающие обстоятельства усилят эффект моей речи. Только представь себе: вечерний сумрак, пылающий огонь, блики которого выхватывают из ночного мрака лица твоих товарищей, и в этот момент звучат строки из священного писания. Возможно моё решение покажется тебе несколько преждевременным, однако, признаюсь тебе, я не жду от этой проповеди многого. На первый раз мне будет вполне достаточно быть хотя бы услышанным ими. Выражаясь фигурально: я ставлю сегодняшней целью не столько одержать победу, сколько не потерпеть поражения. В качестве темы я избрал Нагорную проповедь. Очень скоро я поведаю тебе, друг мой, что из моей затеи вышло. Да поможет мне господь.
Двадцать первое ноября.
Полный крах. Именно эти слова полностью отражают итоги моей первой проповеди. Впрочем, обо всём по порядку: Дождавшись вечера, я помолился и взяв свою библию, отправился на встречу с жителями посёлка.
Признаюсь, тебе, друг мой, покидая свой вагончик, я был исполнен самых возвышенных чувств и надежд.
У костра, как я и предполагал, собрались практически все жители посёлка. Двое рослых парней водружали над костром тушу очередной собаки, остальные беседовали друг с другом. На меня никто не обратил внимания.
Выбрав момент, я вошёл в круг, и остановившись в нескольких шагах от огня, раскрыл библию и принялся читать. Вокруг костра воцарилась полная тишина, нарушаемая только моим голосом и треском сгорающих в огне веток. Прервав проповедь, я оглядел всех присутствующих, и о чудо, впервые за всё время пребывания среди этих людей, на многих лицах отсутствовали столь ненавистными глупые улыбки. Я счёл это добрым знаком, однако радость моя оказалась преждевременной, ибо когда, желая перелистнуть страницу, я вновь окинул присутствующих взглядом я к своему ужасу увидел ощерившиеся оскалы. Десятки устремлённых на меня злых глаз, пылали в свете огня, подобно бриллиантам, разложенным перед раскрытой топкой. Нет, Максим, в тот момент это были уже не люди. Я почувствовал себя в кругу хищных зверей, жаждущих моей крови, моей смерти. Меня обуял ужас, когда двое мужчин, поднявшись на ноги, и с угрожающим видом направились ко мне. И в тот миг, когда я, забыв обо всём, вновь готов был пустится бежать, с земли поднялся третий. Это был бородач. Яростно сверкая глазами, он встал между мною и теми двумя, разведя в стороны свои могучие руки.
На какое-то время вокруг костра воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием сгораемых в костре веток и шумом ветра. Я обвёл взглядом всех присутствующих. Десятки глаз устремились на моего спасителя. Так продолжалось минуты две.
- Грустные страницы, грустные страницы, - сказал, сдвинув к переносице мохнатые брови, один из моих недоброжелателей, ткнув при этом крючковатым, грязным пальцем в мою библию. – Брг, те, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем не много не хотят грустить. Не хотят! - и он топнул по земле ногой -А он, - он указал пальцем на меня -хочет заставить грустить тех, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем немного. Брг, во всём виноваты грустные страницы, которые он принёс с собой. Это они заставляют грустить тех, кто живёт здесь давно и кого осталось совсем немного. Он снова указал пальцем на мою библию, и зло сощурившись, прошипел сквозь сжатые зубы:
- Грустные страницы.
- Грустные страницы, - коротко кивнув, произнёс бородач. Затем, посмотрев на библию он тут же перевёл взгляд на пылающий костёр, а после посмотрел на меня. Признаться, я не сразу понял, чего от меня хотят, а когда понял, мороз прошёл по моему телу.
Прижав библию к груди как ребёнка, я бросился бежать. Признаюсь тебе друг мой, удаляясь от костра в спасительный мрак, и слыша за спиной злые возгласы, я был сильно напуган, но теперь, возможно в первый раз в моей жизни, вместе со страхом я испытывал и гордость, ибо прижимая к груди маленький, толстый томик с золотым крестом на обложке, я чувствовал, что спасаю нечто большее чем собственную жизнь.
Удалившись от костра на безопасное расстояние, я услышал за спиной радостные крики. Обернувшись, я увидел, как люди, на глазах у которых только, что чуть не случилось убийство, как ни в чём не бывало, смеялись и кричали что-то нечленораздельное.
Около трёх часов я бродил в окрестностях посёлка, не решаясь вернуться. Аки зверь дикий хоронился я во мраке и плакал, ибо, будучи гоним за правду, внезапно и со всей ясностью осознал в какой опасности находится наша с тобой мать святая церковь, погрязшая во лжи и лицемерии. Ведь там, в циничном и весёлом мире, священные устои, казавшиеся незыблемыми на протяжении многих столетий, в самом ближайшем времени (и в этом у меня нет ни малейших сомнений), будут подвергнуты строжайшей ревизии, очень пристрастными, и не слишком деликатными ревизорами. И скажи мне мой дорогой друг, положа руку на сердце, выдержит ли эту ревизию наша церковь? Вот и я сомневаюсь. Нет-нет, Максим, я говорю не о священниках - педофилах, и не о богатстве наших владык, которое уже стало притчей во языцех. Не станем опускаться до материального, но прикоснёмся к более возвышенным фракциям этого вопроса и, что мы увидим здесь. ЛИЦЕМЕРИЕ. А как иначе, друг мой, можно назвать громогласные призывы к прощению обидчиков, того кто на протяжении столетий, сам подвергал истязаниям и казням всякого посмевшего возразить, нет-нет, даже не слову, низведённому в святом писании Господом, но его толкованию твоим же ближним? И потом, в самом ли деле любое деяние можно простить ближнему, передав суд в руки божьи? Как можно простить ужасы инквизиции, и бесчеловечные жестокости времён церковного раскола, кровавые погромы? В праве ли мы, люди чьи жизни оплачены чужой кровью, прощать тех бравых солдат, которые сверкая на солнце пряжками с надписью: «С нами Бог», лихо разрубали надвое палашами беззащитных младенцев. В праве ли мы простить пыточные и газовые камеры, в которых людей губили в промышленных масштабах и крематории, превращавшие трупы этих несчастных в пепел? В праве ли мы простить тех, кто варил из людей мыло, тех, кто производил над заключёнными бесчеловечные опыты, тех, кто делал абажуры, и перчатки из человеческой кожи? И если всё это можно и нужно простить, то не следует ли, нам, оставаясь последовательными, считать прощающего, соучастником тех злодеяний, которые прощённый учинит впредь?
И вместе с тем, разве не воплотила в жизнь большую часть заповедей господа нашего, страна, открыто отвергнувшая религию и церковь? Разве не явила она миру высочайшие примеры жертвенности в страшный час, когда мир стоял на краю пропасти? Разве не та страна, сбив с маковок церквей и сбросив на землю распятия, всего через два десятка лет, срывала чёрных пауков-свастик со стен канцелярий и тюрем? Разве не та страна, закрыв двери собственных храмов, распахивала ворота концентрационных лагерей? Разве не та страна, в час грозный, согласно завету Его, продала одежды свои и купила меч, и сжимая тот меч в мозолистых руках, ушла в пекло кровавых боёв, чтобы вернуть этому миру солнечный свет, доселе затянутый дымом крематориев, а детским лицам, счастливые улыбки? А когда грозный час миновал, разве не та страна, перековав меч на орала, возделала неоглядные просторы, изрытых снарядами полей? Разве не та страна, друг мой, претерпевая лишения, и превозмогая боль от ещё не заживших ран, не ведая устали, подняла из руин, тысячи разрушенных городов и сёл? Разве не та страна, отказавшись от таинства причастия и сопутствующих этому таинству бутафорских плоти христовой и крови христовых, отказывала себе в хлебе насущном, делясь последними крохами с голодными мира сего? Разве не та страна пробудила от векового сна золото окладов старинных, полуистлевших от вековых слёз икон, обратив его в хлеб, станки, школы, дома, больницы? Разве не та страна, поднявшись с колен, опустилась в тёмные шахты, и преодолев притяжение земли взмыла к звёздам? Обрати свой взор в глубь веков, друг мой Максим, и скажи мне, положа руку на сердце, видел ли когда-нибудь мир проявление большего милосердия, чем явила миру в ту страшную годину та, не верящая в существование души страна, нашедшая в себе силы, через боль разглядеть сквозь слёзы в детях врагов своих, ближних и слабых, и не искупив жестоким возмездием горе и смерть, принесённые их отцами, преломить с ними священный солдатский хлеб полевых кухонь? Спроси у меня, друг мой, есть ли в мире большая любовь нежели кто положит жизнь на поле брани за други своя, и я отвечу тебе: «Есть» и укажу тебе на солдата, прижимающего к своей груди испуганного ребёнка врага своего.
Я знаю, друг мой, ты как никто другой понимаешь меня, однако у меня нет ни малейшего сомнения в том, что немало найдётся и тех, кто скажет, что, как не важно прошлое, всё это дела давно минувших дней, и мне, как пастырю духовному, следует предоставить прошлое историкам, а самому устремить свои помыслы и чаяния на день сегодняшний. Пусть так, но ведь стоит окинуть беспристрастным взором, и день сегодняшний, и не менее трудные вопросы встают перед нами. Скажем: почему Бог, остановивший некогда руку Авраама, вознесённую над сыном его Исааком, не остановил руку женщины, выбрасывающей новорожденного ребёнка в мусорный контейнер? Или, скажем, его заповедь: «Не прелюбодействуй» останавливать женщину, вынужденную продавать тело дабы накормить своих голодных детей? В праве ли звучать его заповедь «Не укради» в сердце мужчины, который, чтобы вылечить больную мать, вынужден красть с предприятия, на котором он трудится изо дня в день, не получая заработную плату на протяжении многих месяцев? Почему не наполнил господь милосердием сердце террориста, захватившего детский садик, и разве после этого его заповедь «Не убий», прозвучав в душе к снайпера, чей палец лежит на спусковом крючке, а в перекрестии прицела маячит тот самый террорист, заставила руку дёрнуться в момент выстрела, не делает нашего господа соучастником того кошмара, который случится в результате промаха?
Я знаю, что люди, которые окружают меня здесь, никогда не обратятся ко мне с подобными вопросами, и в этом мне видится моё единственное спасение, ведь задай они мне их, я вряд ли нашёл слова лучше, чем: «Пути господни неисповедимы». Впрочем, я уверен, что и там, где ныне находишься ты, случись обратится с подобными вопросами к кому-нибудь из служителей церкви его ответ был бы не лучше. Но в таком случае, скажи мне, друг мой, чем же все мы, чьими голосами говорит в этом мире воля Его, лучше шарлатанов, протягивающих больному, вместо спасительной таблетки, сладкий, но бесполезный, леденец? Я не желаю, друг мой Максим, быть шарлатаном. Тем более шарлатаном, держащим в руках библию. Размышляя над выше сказанным, я пришёл к выводу, что есть только два способа говорить с этими людьми о Боге и надеяться быть понятым ими. Первый способ заключается в том, чтобы подготовить их умы к восприятию того, что я хочу до них донести. Но этот путь требует, как ты понимаешь, времени, а вот его то у меня как раз и нет. Остаётся только стать одним из них. Изучить основательно их язык, пропитаться их бытом, одним словом, увидеть мир таким, каким его видят они. И когда это случится, я с полным основанием смогу обратиться к ним со словами: «Братья мои».
Я стану одним из них чего бы мне это не стоило, и сколько бы дней мне не пришлось провести у костра, сколько бы собак мне не пришлось для этого съесть (прости мне, друг мой, этот неуклюжий каламбур). И всё это время, я буду неустанно говорить им о святой вере, которая вела людей сквозь трудности и лишения, при этом сам безропотно снося трудности и лишения. Я буду говорить им о смирении, которое давало силы алчущим переносить голод, холод и напасти, и сам при этом буду смиренно переносить голод, холод и напасти. Я буду говорить им о стойкости духа, с которым праведники прошлого смотрели в лицо смерти, и сам больше никогда не отведу взгляда перед ликом этого самого страшного из врагов рода человеческого. А когда я почувствую, что силы оставляют меня, я стану говорить им о надежде, которая на протяжении столетий яркой звездой освещала путь всем заплутавшим во мраке. О той надежде, которая помогала заблудшим душам вернуться на путь света. Да поможет мне господь.
Наконец, когда в посёлок затих, я незаметно, пробрался к своему вагончику. Бородача дома не оказалось (в последнее время он вообще редко ночевал дома).
Прежде чем сесть за дневник, и записать, то, что ты сейчас читаешь, я надёжно спрятал библию. До встречи друг мой. До встречи.
Двадцать второе Ноября. Поздравь меня, друг мой Максим, ибо мне наконец удалось найти помещение для будущего храма. И кто бы ты думал мне в этом помог? Мой хозяин.
Да-да-да. Человек отнявший у меня куртку в день моего прибытия в посёлок, сам предложил мне помощь. Во истину пути господни неисповедимы. А дело было так: проснувшись по утру, я долго сидел на топчане, не решаясь покинуть вагончик после того, что произошло накануне. Внезапно, открылась дверь и вошёл бородач. Улыбкой, которая в тот миг светилась на его лице можно было бы, наверное, осветить всю вселенную.
- Грустные страницы, - обратился он ко мне, -пойдём со мной. При этих словах он сжал кулаки, поднял их к плечам и чуть склонившись несколько раз качнулся. Я понял, что он хочет, чтобы я взял с собой свой рюкзак.
Пока мы шли по посёлку, я всё время с опаской озирался на встречающихся нам по дороге людей, но, судя по всему, от вчерашних эмоций, которые вызвала в них моя проповедь, не осталось и следа. На лицах вновь сияли улыбки. По пути за нами увязалась небольшая группа чумазых, одетых в лохмотья детей. Следуя за нами на небольшом отдалении, малыши громко смеялись, и тыча в мою сторону пальчиками, наперебой называли меня грустными страницами. Однако, после того как мой провожатый обернувшись топнул о землю ногой, издав при этом какой-то утробный протяжный звук, похожий на рык умирающего льва, ребятня рассыпалась в разные стороны.
Вскоре мы подошли к старому, металлическому гаражу. Мой провожатый указал на болтающуюся на одной петле дверь, из-за которой смотрела неприветливая мгла, и коротко бросил:
- Тут. Ты теперь жить. Тут. Тут. Грустные Страницы теперь тут жить.
Я понял, что отныне это место, я могу считать своим домом. Домом, который мне предстоит превратить в храм божий. В порыве благодарности я хотел было обнять стоявшего рядом бородача, но тот уклонился от моих объятий.
Вскоре бородач удалился.
Оставшись один, я решил осмотреть гараж изнутри. Наверное, у любого из наших с тобой знакомых, подобное пристанище вызвало бы брезгливую усмешку, но как передать тебе ту радость, что охватила меня в тот миг, когда я, не замечая зловония, исходящего от куч человеческих и собачьих экскрементов, осматривал, покрытые бурой ржавчиной, стены. крошечную, сваренную из газового баллона печку, и сколоченный из досок топчан, покрытый потраченными временем и грызунами ватниками.
Затем настала очередь внешнего осмотра. Обходя гараж, я наткнулся на несколько коротких, почерневших от времени, досок, поверх которых лежал кусок старого медного кабеля. Внезапно меня осенила идея: выбрав пару досок получше, я забросил их на крышу гаража, следом за досками отправился и кабель.
Взобравшись на крышу, по одной из створок ворот, я первым делом разделил кабель на два равных куска. Затем при помощи одного куска я соорудил из досок крест, который, затем, надёжно примотал, остатками кабеля к ржавому, погнутому гусаку.
Мне искренне жаль, что бумага не в силах передать тебе, Максим, и сотой доли той гаммы чувств охвативших меня в тот миг, когда я, не чувствуя боли в исколотых проволокой и занозами ладонях, стоя на крыше будущего храма, рядом с распятием, сооружённым из старых досок, крестом, слушая шум ветра в ветвях деревьев, вглядывался в облитые благословенным солнечным светом дали, просыпающегося мира.
И, возможно тебе покажутся кощунственными и дерзновенными мои слова, друг мой, но в тот миг я был уверен столь же твёрдо, как и в том, что восходящие на востоке солнце, опустится за горизонт на западе, что именно так и до;лжно выглядеть истинному храму божьему в наше время, в возлюбленном отечестве.
Допускаю, Максим, что в нашем мире, ещё остались места, где храмы божьи, как и в прежние века могут, начавшись с первого камня, и увенчаться крестами, в местах же подобных этому посёлку, храм может и должен начинаться только с креста, под сенью которого, возможно, если будет на то господня воля, возникнет, когда-нибудь и каменное здание» …
Внезапно моё внимание привлёк шорох, донёсшийся с наружи. Оторвав взгляд от страницы, я прислушался. Шорох затих, «должно быть крыса, - пронеслось у меня в голове, в ту же секунду, словно в подтверждение моим мыслям, за дверью раздался пронзительный писк. Когда вновь воцарилась тишина, я вернулся к чтению дневника.
Далее несколько листков отсутствовало.
«Двадцать третье ноября.
Сегодня утром, друг мой, меня разбудили громкие голоса и запах дыма. Накинув на плечи, найденную мною в гараже рваную фуфайку, я устремился к выходу.
Выйдя наружу, я увидел, большую группу обитателей посёлка. Собравшуюся у, разведённого неподалёку, костра, они о чём-то оживлённо разговаривали.
Аккуратно, закрыв за собою дверь, я направился к костру. Вскоре они заметили меня. Должен признаться под их восхищёнными взглядами я испытал смущение. Которое, впрочем, почти сразу сменилось лёгким раздражением, ибо в следующий миг восхищение на лицах сменилось прежним придурковатым выражением, разбавленным глуповатой улыбкой.
Когда до костра оставалось шагов десять, они вскочили на ноги и принялись тыкать в мою сторону пальцами, при этом повторяя на перебой: «Грустные Страницы» «Грустные страницы».
Стремясь их успокоить, я приложил ладони к груди и отчётливо произнёс:
- Грустные страницы.
Судя по всему, этим словосочетанием мне впредь придётся обходится вместо моего настоящего имени. Не могу сказать, что мне это доставляет большое удовольствие, но я не ропщу на судьбу, учитывая, что пришлось претерпеть всем тем, чьими трудами укреплялась в нашем мире истинная христианская вера. Я долго сидел с ними, слушая их, странную речь изредка кто-нибудь из них устремлял в мою сторону грязный палец и насмешливо возглашал:
«Грустный страницы». Сразу следом за этим раздавался дружный смех. Сначала в ответ я лишь кивал головой, однако в конце концов захваченный царящим вокруг костра весельем, я стал смеяться вместе с ними. Мы долго сидели и громко хохотали. Потом они ушли, а я остался. Сидя на земле, я думал о том, возможно именно так некогда сидели среди дикарей проповедники нашей с тобой веры, друг мой Максим.
Поднимаясь с земли я решил, что вечером я снова попробую проповедовать святое слово. Да поможет мне Бог.
По дороге к гаражу меня окликнули. Это была моя сиделка. Когда я приблизился, она протянула мне два больших обуглившихся куска собачатины.
Двадцать четвёртое ноября.
Я сокрушён друг мой. Я подавлен, ибо вчера меня вновь постигла неудача. На этот раз я выбрал для проповеди то место, из послания Павла коринфянам, где говорится, что в огне испробуется дело всякое. Ты помнишь Максим как я любил повторять его в дни нашей учёбы. Пока я говорил, они смотрели на меня с улыбками на лицах. Но едва я дошёл до места, где апостол называет людей, к которым он обращается в послании, храмом божьим и обещает горе тому, кто осквернит храм божий, все изменилось. О, Максим! Друг мой, как передать тебе, что последовало далее. Мои последние слова потонули в криках, в меня полетели камни, комья замёрзшей земли и горящие головни. И вновь не снова лишь чудом мне удалось избежать смерти, обратившись в бегство.
И снова, дожидаясь пока посёлок затихнет, я лежал в высокой траве и горько плакал.
Пробираясь во мраке к гаражу, я обо что-то запнулся. Наверное, не выйди в этот момент Луна, мой удел был бы менее горек, ибо это был крест, который я водрузил над будущим храмом. Вырвав обеими руками из земли большой пучок крапивы я, не обращая внимание на ожоги и зловоние, старательно очистил крест от густо покрывавших его экскрементов, затем подняв крест, я положил его на плечо и продолжил свой путь. Достигнув гаража, я прислонил крест к стене.
Створы ворот были распахнуты настежь. Стоя на пороге, до крови кусая губы, я в течении нескольких минут обозревал весь масштаб осквернения, которому подвергся новорожденный храм. Не далеко от входа возвышалась, большая куча экскрементов. Стены были измазаны углём. Присмотревшись, я увидел на топчане какой-то белый лоскут. Подняв с земли палку, я направился к топчану. Подцепив лоскут кончиком палки и вынес наружу, чтобы рассмотреть его в лунном свете. Это были, женские трусики. Местами разодранные, покрытые застарелыми пятнами крови, они испускали такое зловоние, что я, не в силах бороться с отвращением, отшвырнул их в заросли крапивы.
Затем я вернулся в гараж. Приблизившись к топчану, я, опустился на корточки, и мысленно умоляя небо сжалиться надо мной, я сунул руку под изголовье, (туда я спрятал свой рюкзак). Вынув руку, я вздохнул с облегчением: рюкзак был на месте.
После, стоя посреди гаража, я снова горько плакал, безвольно опустив руки, ибо со всей очевидностью, открылось мне страшное. Я понял, друг мой Максим, что трагедия, постигшая этих людей, куда серьёзней, чем виделось мне прежде.
Раньше я писал, что меня пугает то обстоятельство, что цивилизация спасовала и отступила от этих мест. Сейчас же я полагаю, что будь оно так, и только так, мне следовало бы благодарить судьбу. В конце концов церкви не единожды приходилось начинать всё с чистого листа. Но вчера мне открылось со всей очевидностью, что здесь сама эволюция двинулась в обратном направлении. Я заключаю сие, и холодный ужас отчаяния наполняет сердце моё.
Ты знаешь, друг мой, из истории человечества, что, после того как под ударами варварских племён пал Рим, вместе с ним, на долгие века прекратили своё существование такие достижения античной цивилизации как образование, медицина, инженерия, военное дело. Да что там говорить, даже хлеб сеять людям пришлось учиться заново. Забыта была латынь, а вместе с ней на века умолкли великие тексты, написанные античными философами и поэтами. Однако осталось главное: крошечный, блеклый огонёк, который один стоил всех достижений прежнего мира. Сумев уберечь этот огонёк и от копыт свирепого гуннского коня, и от тяжёлого франкского меча, от холодного ветра забвения цивилизация тем самым подарила себе будущее, ибо именно этот огонёк с веками превратился в факел, который в конце концов вывел человечество из тьмы к свету. Имя этому огоньку - Вера в идеального человека. Благодаря потёртым страницам, на которых было изложено описание совершенной жизни, воплощённой сыном плотника из Назарета, у людей, впавших в дикость и ничтожество, осталось представление о том, к чему надлежит неустанно стремиться. Из этого возродился нравственный закон, позволяющий, а если надо, то и заставляющий видеть в соседе не объект охоты и не врага, но ближнего. Именно вера позволила воскресить науку. Намереваясь снять для монастырской библиотеки копию жития какого-нибудь святого, “некто”, часто даже не понимая ни единого слова, сперва просто аккуратно перерисовывал непонятные ему символы, а в силу человеческой природы, он взалкал понимания того, что вышло из-под его пера. И однажды кому-то настойчивому древние тексты ответили. Читая священные книги, люди постепенно проникались пафосом священного слова. Затем пришла схоластика, а от неё до науки Бекона уже рукой подать. И всё это стало возможным благодаря тому, что в те далёкие, окаянные дни, когда цивилизация стояла на краю пропасти, ни звон скрещиваемого оружия, ни грохот рушащихся городов, ни предсмертные стоны не заглушили слово божье. Что случилось бы с человечеством в противном случае, предугадать не трудно: человечество безусловно вернулось бы к звериной дикости и на руинах древних городов от века к веку бродили бы прозябая в ничтожестве, одичавшие племена. К счастью, тогда мир миновала чаша сия, но вчера ночью я понял, что здесь, в этом посёлке то, что некогда с народами прошлого не смогли сделать «тёмные» века, с жителями этого посёлка увы, смогли сделать «лихие» десятилетия.
Двадцать пятое ноября.
Сегодня утром я первым делом привёл гараж в порядок, затем, поднялся на крышу и водрузил на место низвергнутый крест. Когда я заканчивал свою работу. С низу меня окликнули. Это была одноглазая, старуха, принёсшая мне на завтрак очередной кусок, жаренной собачатины.
После завтрака, я в течении полу часа перекладывал доски (их я намереваюсь пустить на дрова).
Завершив работу, я отправился на прогулку. Проходя мимо людей, которые едва завидев меня, начинали указывать на меня пальцами, называя «Грустными страницами», я отвечал им улыбками, прекрасно понимая, что из их голов уже давно выветрилась память о содеянном ими накануне кощунстве, и теперь оно пусто как у новорожденного ребёнка.
Направляясь в сторону пустоши, что простёрлась к северу от посёлка (это было моё любимое место для прогулок) я остановился, чтобы понаблюдать за тем, как десяток мужчин, под руководством бородача, дружно перетаскивали один из вагончиков на новое место. Глядя на то, как деловито бородач руководит их слаженными действиями, меня вдруг меня осенила догадка, а не есть ли таинственные восклицание “Брг’’ производным от слова ”бригадир”?
По возвращении, моим глазам предстала страшная картина: возле одного из вагончиков трое мужчин совершенно звероподобного облика, избивали палками четвёртого. И хотя несчастный уже не подавал признаков жизни, стоящий в нескольких шагах от места экзекуции бородач невозмутимо взирал на происходящее.
Решив прекратить насилие, я направился в их сторону, но едва я попробовал вмешаться, как в ту же секунду экзекуторы переключились на меня, а тот, кого я попытался спасти, поднялся с земли и, как ни в чём не бывало присоединился к этим двум. Втроём они избили меня до беспамятства. Придя в сознание, я обнаружил, что лежу на голой земле на окраине посёлка. Первым делом я ощупал рёбра. Слава богу они были целы.
Когда с трудом поднявшись на ноги, я побрёл в сторону моего вагончика, встречавшиеся мне по дороге люди, с улыбками оглядывая меня, даже не пытались оказать мне помощь.
На пороге гаража,я увидел нечто, что поначалу я принял за кучу ветоши, подаренную мне каким-нибудь жителем посёлка. Однако подойдя ближе, я увидел, что это человек. Это был тот самый несчастный, которого я попытался защитить. Забыв о том, что он тоже приложил свои усилия к моему избиению, я втащил его в гараж, и уложив на топчан, накрыл ветошью.
Двадцать восьмое ноября.
Я снова вынужден просить у тебя прощения за то, что давно не прикасался к дневнику. Однако, я искренне верю, ты понял бы меня и простил, узнав сколько тревог пришлось мне пережить за эти дни. Да и уставал я так, что сил к концу каждого дня оставшихся сил хватало лишь на то, чтобы съесть кусок жаренной собачатины, помолиться и улечься спать. Несчастный, которого я нашёл у ворот гаража. не смотря на все мои усилия, скончался к утру следующего дня. Когда я сообщил об этом бородачу, в ответ он кивнул головой при этом одарив меня светлейшей улыбкой, словно мы наконец нашли с ним взаимопонимание в каком-то очень важном для него вопросе.
Спустя два часа в мой гараж явились две женщины, в руках они несли огромные охапки пёстрой ветоши. В течении получаса, они, растянув, покрытые морщинами, старческие губы в улыбках, обнажив при этом бледные, беззубые дёсны, старательно обматывали тело лоскутьями, при этом, непрестанно, что-то бубня себе под нос. Прислушавшись, я разобрал два слова: «Спи. Усни».
Обмотав тело с головы до ног, женщины ушли.
Затем, явились двое мужчин. Непрестанно бубня всё тоже: «спи усни», они, подняли тело на плечи и унесли. Я хотел было последовать за ними, дабы выяснить, дальнейшую судьбу покойника, но в последний момент передумал.
А теперь я хочу поведать тебе Максим о том, чему я стал свидетелем сегодня утром.
Проснувшись, засветло, я решил перед завтраком немного прогуляться.
Прогулка моя затянулась. На подходе к посёлку, меня удивила странная тишина. Надо бы заметить, что обычно посёлок просыпается довольно рано, и означенному часу в нём уже кипит жизнь. Когда я вошёл в посёлок, зрелище, представшее моему взору, повергло меня в изумление: все жители, от мала до велика, стояли на крышах своих вагончиков, и приложив ладони ко лбу, восторженно смотрели в сторону запада.
Картина сия была настолько странной, что, замерев на месте, я довольно долгое время простоял в нерешительности.
На одной из крыш я увидел бородача. Подобно остальным обитателям посёлка, он, восхищённо смотрел в даль при этом смешно приоткрыв рот.
Господи всемогущий, до чего же походил он в тот миг на огромного нелепого ребёнка, которому взрослые показали, интересный фокус.
Мне вдруг ужасно захотелось узнать, что же такое привлекло их внимание. С этим намерением я устремился к одному из ближайших вагончиков.
Взобравшись на крышу, я встал рядом с невысоким рыжим мужиком, лет пятидесяти, который, при моём приближении даже не посмотрел в мою сторону. Приложив ладонь ко лбу, я устремил взгляд в ту сторону, куда смотрели остальные.
Каково же было моё изумление, когда прозрачном воздухе раннего ноябрьского утра, я увидел в дали у горизонта, едва заметные контуры многоэтажек. Город. Сказать, что это открытие меня удивило, это ничего не сказать. Оно повергло меня в шок. И дело было не только в том, что согласно картам, в которые я заглядывал перед тем, как отправиться в эти края, никакого города по близости быть не должно. Просто что-то внезапно надломилось в моей душе. Я медленно прошёлся взглядом по крышам вагончиков, чувствуя, как с каждым новым лицом, на котором останавливался мой взгляд, мою душу покидают жалость и сострадание, и на смену им приходит, отвращение.
«Как они могут продолжать жить в столь ужасных условиях? - думал я, вглядываясь в лица людей - рожать детей, хоронить мертвецов, может быть даже влюбляться и справлять свадьбы. Как!? Как!?
Какой смысл прозябать в убожестве, находясь в близи от цивилизации, со всеми её удобствами, - размышлял я, вглядываясь в белеющие на горизонте параллелепипеды многоэтажек - в окружающей их грязи и сырости, постепенно теряя человеческий облик в такой близи от цивилизации? Зачем продолжать влачить ужасное существование им, и зачем, в конце концов это мне? Что за глупый спектакль я вынужден здесь играть?
Я перевёл взгляд на соседа, он по-прежнему восторженно взирал в даль. Внезапно я, как никогда прежде, со всей отчётливостью ощутил ужасное зловоние, царящее в воздухе. Я снова перевёл взгляд на моего соседа. Клянусь тебе, друг мой, никогда прежде мне не доводилось видеть столь восторженных глаз. Глядя на него, я, помнится, подумал, что, подобным образом, должно быть, некогда взирали пилигримы на показавшиеся на горизонте святые стены Иерусалима. Дабы справится с нарастающим в моей душе раздражением, вызванным тем, что пока я вынужден терпеть неудобство, он пребывает в блаженстве, я, похлопал по плечу соседа, а когда тот обернулся, я, местами помогая себе жестами и мимикой, поинтересовался у него, что заставляет его и остальных жителей посёлка прозябать среди нечистот и грязи, когда по близости есть прекрасный город, вообрази, друг мой Максим, каково же было моё изумление, когда он, выразив на лице крайнее удивление, для чего ему даже пришлось выключить на время свою перманентную улыбку, пожал плечами и скрепив с трудом несколько слов дал мне понять, что не понимает о каком городе я говорю. Тогда я вместо слов просто указал в сторону города. В ответ он широко улыбнулся и произнёс отчётливо:
- Утро. Дымка. Мираж.
Признаться, сначала мне подумалось, что он меня разыгрывает, но поразмыслив немного, я пришёл к выводу, что для юмора, его память вряд ли обладает достаточным количеством ассоциативного материала. Нет. Он не шутил.
Мало по малу до меня начал доходить смысл происходящего: судя по всему, тот далёкий город, который мне представлялся реальностью, сознание этого человека по какой-то причине вытеснило в сферу мнимого. Размышляя над природой этого странного явления, я снова посмотрел на лицо моего соседа. Оно продолжало светится непостижимым светом. Внезапно меня посетило странное чувство: Я ощутил, что остался на крыше совсем один, человек же стоящий рядом словно бы исчез. На его месте теперь находилась оболочка из плоти и крови, в то время как его душа, огрубевшая, изуродованная нищетой и убогостью, но несомненно живая, раскинув крылья мечты, преодолев расстояние, отделяющее посёлок от далёкого города, парила теперь над широкими, чистыми, сочащимися золотом наступающего дня, проспектами, влетала в открытые окна домов, опускалась на скамейки в тихих задумчивых скверах, бродила по тенистым переулкам. Он был, по-настоящему, счастлив.
Вскоре с севера налетел ветер, и поднятая им с земли пыль, скрыла далёкий город из виду, тогда, люди, медленно, словно бы нехотя, стали покидать крыши.
Спустившись на землю вслед за моим соседом, я устремился в сторону своей пустоши. По дороге я отводил взгляды от встречавшихся мне людей, чтобы никто из них не увидел мои слёзы. Когда звуки посёлка перестали достигать моего слуха, я опустился на траву и дал волю своим чувствам. Я горько плакал, подставив лицо холодному, осеннему ветру, ибо никогда, поверь мне, друг мой, никогда ещё ни казался я себе, столь отвратительным и ничтожным, а всё моё подвижничество в мгновение ока обратилось в глупую клоунаду, ибо стоило только отражению, проступившего на горизонте силуэта прежнего, привычного мне мира коснуться сетчатки моих глаз, и вот уже нет ни заблудших, ни страждущих, ни несчастных. Есть лишь глупцы, достойные презрения, ничтожества, прозябающие в скверне гнусной.
Вернувшись, в посёлок, я перекусил найденным у ворот гаража куском собачатины, после чего я закрылся в гараже, и улёгшись на топчан погрузился в размышления. Много и о разном думал я, друг мой Максим. Среди мыслей, посетивших меня тогда, была и мысль:
«А не выйти ли мне к костру вечером, и не попытаться ли мне вместо проповеди, убедить жителей посёлка оставить своё унылое селение, и отправиться в город? Однако господь наш в великой мудрости своей и милосердии, войдя в разум мой, затмил сомнением сии замыслы. И к счастью сие, ибо увенчайся мой замысел успехом, мне до конца моих дней не удалось бы искупить моей вины перед этими людьми, ибо соблазнить их отправиться туда, это всё равно что к их вкусить от дерева познания добра и зла. Ибо преодолей они эти километры, что отделяют посёлок от того далёкого города и он из таинственного чуда, которое на протяжение многих лет согревало их очерствевшие в серости и убогости души, наполняла светом радости их усталые глаза, превратится в грязные, шумные улицы, кишащие всевозможным транспортом, затопленными суетливой, шумной толпой. тротуары, витрины магазинов, изобилующие всевозможными соблазнами, недоступность которых превратит их дни и ночи в пытку. Положи руку на сердце, и ответь мне, друг мой, по-твоему, стоит ли такая жертва, тарелки бесплатного супа, и нескольких часов. Проведённых в тёмной ночлежке?
Знаешь Максим, прежде я жалел этих людей. А теперь я начинаю завидовать им (да простит меня Господь). Я только теперь понял насколько более радостна их участь по сравнению с нашей, ведь им, чтобы узреть свой рай, всего-только и нужно взобравшись на крышу своего вагончика, устремить взгляд в даль, тогда как таким как мы с тобой, друг мой, приходится ежечасно перекапывать кладбища нашего воображения, дабы не дать лежащим на нём мертвецам, превратиться в призраков.
Конечно, там, в привычном нам с тобой мире, немного найдётся тех, кто согласится признать современный город «Раем», однако, не стоит забывать, друг мой, что всё познаётся в сравнении, и в то время как для одного, сидящего в глубоком, мягком кресле перед широкоформатным экраном телевизора последней модели, представление о эдеме воплощает утопающий в зелени, опоясанный кольцом жёлтых пляжей остров, показанный в очередном рекламном ролике, для другого, ютящегося с семьёй в стылой, полуразвалившейся избе, посреди полумёртвой деревеньки, раем может показаться, самая обычная благоустроенная квартира или, скажем, хорошо оборудованная больница, в которой лечится его ребёнок.
Однако мне пора готовится к проповеди, которую я наметил на следующее утро. Говорят, что утро вечера мудренее, и я искренне надеюсь, друг мой, что мои слова возымеют большую силу при свете солнца, чем при бликах огня. Пожелай мне удачи Максим, и помолись за меня.»
Это была последняя запись. Далее следовали пустые страницы. Закрыв тетрадь, я отложил её в сторону. положив ладони на стол, я устремил взгляд в мутное окно и задумался.
Очевидно, несчастному не помог и солнечный свет, и тогда, туда, где в злобном веселье заходилась жестокая жизнь, на помощь пришла смерть, превратив в одночасье несчастного проповедника в истинного подвижника веры, а обычный, старый, покрытый ржавчиной гараж, в самый настоящий храм божий, освящённый кровью мученика.
Толи слишком уж много душевных сил мне обошлось путешествие по страницам дневника, толи не вдруг мучительно захотелось прилечь, слишком уж много душевных сил стоило мне путешествие по страницам дневника. Поднявшись с табурета, я принялся обшаривать взглядом углы вагончика в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить мне в качестве оружия, на случай внезапного нападения. Наконец мои поиски увенчались успехом. За печкой, в углу, я заметил отрезок ржавой трубы, со сплющенным концом, служивший, по всей видимости, хозяину кочергой.
Взяв трубу, я почувствовал, как вместе с весом металла мне передаётся, ощущение спокойствия и уверенности.
Положив трубу на табурет таким образом, чтобы в случае нападения, можно было бы схватить её и без промедления пустить в дело, я улёгся на топчан, и, заложив руки за голову, я устремил взгляд в грязный, покрытый бурыми пятнами разводов, потолок. Перед моим мысленным взором раскинулась страшная картина: старый гараж, к ржавому гусаку которого примотан, связанный из полусгнивших досок, крест. Из раскрытых, настежь погнутых створ ворот, вырываются яростные языки пламени. Улыбающиеся лица людей, взирающих на лежащего на холодной земле избитого человека, который, напрягая остатки сил, хватая разбитыми в кровь губами, холодный осенний воздух, прижимает к груди, завёрнутые в кусок грязной ткани, старенькую, потрёпанную библию и толстую тетрадь.
Прошло довольно много времени. За окном сгустились сумерки, а я всё лежал и думал о том, что случилось здесь два года (или как говорил бородач: «Две зимы») назад. Думая, я не заметил, как соскользнул в сон.
Когда я проснулся, в вагончике царил полумрак и прохлада. Хозяин, судя по всему, так и не появлялся. Какое-то время я лежал, прислушиваясь к звукам, доносящимся с наружи. Было тихо. Лишь однажды тишину нарушил стрёкот сороки.
Заложив руки за голову, я снова предался размышлениям. По всему выходило, что на данный момент, во всём посёлке, который мирно спал за стенами моего вагончика, о том, что город, о котором писал в своём дневнике, несчастный священник, не являлся миражом знал только один человек - и человеком этим был я. А ещё я знал, что в городе кто-то есть.
Следом пришло понимание того, что если я хочу покинуть посёлок незамеченным, то лучшего времени мне не дождаться. Поднявшись с топчана, я направился к выходу.
Осторожно отворив дверь, мысленно осыпая проклятиями ржавые дверные петли за каждый вновь раздавшийся скрип, я уже хотел было покинуть вагончик, однако в последний миг, я обернулся с тем, чтобы напоследок окинуть взглядом приютившее меня пристанище, и почти сразу мой взгляд упал на лежащие на столе библию и тетрадь. Такими одинокими и обречёнными они показались мне в тот миг, что я испытал чувство, которое, должно быть, поймёт лишь тот, кому доводилось бросать на произвол судьбы беззащитного ребёнка.
Подойдя к столу, я взял книгу и тетрадь и хотел было уже покинуть вагончик, но в следующую минуту меня посетила мысль, что забери я с собой эту библию, тем самым я, пусть и сам того не желая, превращу её из грозного орудия, некогда смирявшего непокорные племена и народы в обычный туристический сувенир, который рано или поздно затеряется в суете дней, тогда как сегодня её место там, где люди готовы умирать за слово божье, и уж конечно, ей надлежит быть там, где люди готовы убивать, чтобы слово это не звучало вовсе.
Аккуратно завернув библию и дневник несчастного проповедника в кусок материи, я подошёл к шкафчику, из которого они были вынуты хозяином вагончика, и положил свёрток, на верхнюю полку. Закрыв шкафчик, я постоял с минуту, после чего направился к выходу.
Глава двадцать девятая.
Вскоре я уже шагал по, местами заросшей блеклой травой, просёлочной дороге, в направлении города, на одной из улиц которого меня ждал мой Мерседес. Ждал ли?
Свежий ветерок приятно холодил моё лицо. Белый и плотный словно вата туман, сплывая с далёких холмов, топил в своих клубах кусты и заполнял неглубокие овраги. Небо ещё неприветливо серело, но редкие, голубые проблески словно бы говорили: «Потерпи немного. Всему свой черёд. Насладись прохладой».
Чем ближе я приближался к городу, тем чаще мне встречались на пути комья затвердевшего раствора, вперемежку с осколками стекла, шифера и битого кирпича. Порою складывалось ощущение, что я иду по старой свалке строительного мусора или по захламлённому руслу давно высохшей реки.
Когда до первого дома оставалось метров двести, я остановился. Оглядывая белеющие стены домов, я вспомнил сцену созерцания города одичавшими обитателями оставшегося за спиной посёлка.
«Кто знает - думал я, - может быть сейчас на эти стены вместе со мной взирают множество диких глаз?»
Постояв немного, я двинулся дальше.
Вскоре, опасливо озираясь на глядящие на меня со всех сторон глазницы окон, я вновь бродил по чистым улицам и вновь лишь гнетущая, вязкая как паутина, тишина и ветер, сметающий с пустынных тротуаров и дорог пыль, сопровождали меня.
Всё было, как и в тот день, когда я в первые вступил на эти молчаливые улицы, стой лишь разницей, что теперь я точно знал, что тишина и пустота вокруг не настоящие, они существуют лишь по воле кого-то, кто не желает обнаруживать себя, и может статься, как раз сейчас, когда я прохожу мимо красивого, многоэтажного, белоснежного здания, чьи-то глаза сосредоточенно наблюдают за мной.
Улицу, на которой я оставил свой мерседес, я отыскал без особых усилий. Однако, самого автомобиля на месте не оказалось.
Я устремился вниз по тротуару, чувствуя, как несмотря на мои усилия, в моей душе нарастает тревога. Минуя квартал за кварталом, я обшаривал взглядом дворы, переулки, и проходы между домами. Всё было напрасно. Машина как сквозь землю провалилась.
Проходя вдоль бетонного забора, за которым возвышалось здание причудливой формы, я ненадолго остановился напротив укреплённого на заборе плаката. Это был самый обычный, потускневший от времени, плакат, с которого на меня, широко улыбаясь, взирала очень красивая, белокурая девушка, в синем строительном комбинезоне, клетчатой рубашке и в белой косынке. Я глядел на плакат, ощущая, как что-то тёплое и давно мною забытое в суете дней постепенно наполняет мою душу. Такими взглядами, с миллионов таких же, призывающих к трудовым подвигам плакатов, и с телеэкранов, некогда призывно взирало на граждан канувшей в небытие империи, светлое будущее, в которое они должны были войти твёрдой и уверенной поступью.
Грустно вздохнув, я двинулся дальше.
Сейчас уже, наверное, не припомню в какой именно момент, я ощутил на себе чьё-то пристальное внимание. Это ощущение было настолько осязаемым, что порой мне казалось, что стоит мне только произнести вслух какой-нибудь вопрос и я непременно получу на него ответ. Сначала, я, было, отписал это ощущение моей мнительности, и, скорее всего, мне удалось бы его подавить в скором времени, но проходя мимо выложенного из белого кирпича, семиэтажного дома, моё периферическое зрение ухватило какую-то фигуру в одном из окон. Остановившись, я присмотрелся. Нет. Ничего. Решив, что это всего лишь игра света и тени, я уже хотел продолжить свой путь, как вдруг моё периферическое зрение вновь уловило какое-то слабое движение в том самом окне, куда я смотрел секунду назад. На этот раз, я был совершенно уверен, в том, что ни моя мнительность, ни свет с тенью были не причём.
Я медленно двинулся дальше, по пути обшаривая взглядом окружающее пространство, в поисках предмета, который я смог бы использовать в качестве оружия. Наконец мне повезло. Возле одного из домов я увидел прислонённую к стене старую метлу. Высвободив потемневший от времени черенок и взвесив его в руке, я нашёл его вес вполне удовлетворительным.
Это случилось, когда я, дойдя до конца улицы, свернул за угол и оказался напротив пятиэтажного дома, торцевую стену которого украшал великолепнейший барельеф, изображающий двух высоких парней, один из которых, совершенно очевидно был русским (косоворотка подхваченная в поясе длинным витым шнуром с кистями на концах, и есенинские вихры не оставляли территории для сомнений) вторым был китаец, в национальном костюме, а третьим - полуголый негр с могучих запястий которого свисали обрывки цепей. Вся троица не только умещались на поверхности небольшого глобуса, но и находили такое положение (судя по улыбкам, которые освещали лица всех троих) вполне комфортным.
Проходя мимо центрального подъезда, я, поддавшись внутреннему порыву, прошёлся взглядом по верхним этажам, и в одном из окон увидел его.
С минуту мы смотрели друг на друга.
Несмотря на то, что нас разделяло довольно большое расстояние, я сумел разглядеть, что незнакомец был уже весьма немолод, и тем не менее я машинально крепче сжал черенок.
Наконец, сделав рукой жест, приглашающий меня подождать, (чего подождать?) незнакомец исчез в окне.
Должен признаться, дорогой читатель, что тот короткий отрезок времени, что я провёл стоя перед домом в ожидании незнакомца, сжимая обеими руками черенок, при этом мысленно подбадривая себя, мне не забыть до конца моих дней.
Вскоре в недрах подъезда послышались гулкие шаги, резко скрипнув, распахнулась дверь, и вышел он. В правой руке незнакомец сжимал полуметровый отрезок ржавой трубы, при виде которого, я инстинктивно ещё сильнее сжал свой черенок. Закрыв за собой дверь, незнакомец замер, и вновь принялся внимательно осматривать меня, предоставив мне возможность, в свою очередь, получше разглядеть его.
На вид этому человеку было лет пятьдесят пять или около того. В прочем свисающая с его подбородка, жиденькая, клиновидная бородка, пожалуй, набрасывала ему несколько лет, сверх его природного возраста. Его болезненное лицо, казалось словно бы обтянутым, пожелтевшим от времени, пергаментом. Огромные, очки в роговой оправе, с перемотанной дужкой, возводили невыразимую печаль, его огромных, по-детски раскрытых глаз в какую-то непостижимую степень. Одет незнакомец был в серые, грязные джинсы и зелёную, засаленную, куртку, надетую на голое тело. Куртка была сплошь покрыта какими-то полустёртыми нашивками и эмблемами, наподобие реклам, которыми покрыта форма пилотов гоночных автомобилей. Приглядевшись получше, я узнал в куртке, воспетую многими поколениями стройотрядовцев «целинку». У меня в Москве, в шкафу долгое время висела такая же «целинка», забытая некогда кем-то из друзей отца моей жены. Обут незнакомец был в старые чёрные кеды.
Не знаю, сколько бы продолжалось наше молчаливое знакомство, если бы не
донёсшийся из далека собачий лай. Этот лай словно разбудил этого странного человека. Вздрогнув, он неторопливым шагом направился в мою сторону, при этом ни на секунду не сводя с меня глаз. Остановившись в нескольких метрах от меня, он несколько раз прошёлся по мне сверху вниз пристальным взглядом, при этом чуть склонив набок голову. Несмотря на то, что в его манере держаться просматривалась некоторая скованность, его взгляд не оставлял сомнений, что передо мной человек решительный.
Наконец, незнакомец приблизился ко мне и протянув мне сухую жилистую руку, произнёс тихим голосом:
- Николай.
- Алексей, - ответил я про себя отметив, что несмотря на улыбку, взгляд его остался холодным и внимательным.
Рукопожатие этого человека ясно свидетельствовало, что в этом с виду тщедушном теле скрыта не дюжая сила.
- Скажите, - обратился я моему новому странному знакомому, -как называется этот город? Дело в том, что когда я подъезжал к…
- А никак он не называется, - перебил он меня. -Этот город, в отличие от меня, забыл даже своё имя.
Я хотел было уточнить, что он имеет ввиду, однако он остановил меня, подняв руку очевидно, желая дать мне понять, что на этом его объяснения исчерпаны, и мой вопрос так и не прозвучал.
- Пойдёмте со мной, Алексей, - сказал мой новый знакомый и повернувшись направился в сторону подъезда. Преодолев в душе робость, я последовал за ним.
Когда мы поднимались по ступеням, я старался держаться на расстоянии, дабы в случае чего иметь фору, которая позволила бы мне убежать. Однако, к счастью, мои опасения оказались напрасными.
Поднявшись на последний этаж, мы остановились напротив, одной из трёх обитых чёрным дерматином дверей.
Сунув руку в боковой карман своей «целинки», Николай вынул настолько огромную связку ключей, что в ней, наверняка нашлись бы ключи и к раю, и к преисподней.
Привычным движением, сунув ключ в замочную скважину, он сделал два полных оборота. Раздался характерный хруст. Вынув ключ из замочной скважины, Николай подбросил на ладони связку, оросив прохладный полумрак щепоткой мелодичного звона. Затем, убрав связку в карман, он распахнул передо мной дверь, и отступив в сторону, произнёс, неожиданно бодрым голосом:
- Прошу вас, Алексей, в мою скромную обитель.
Я уже хотел было двинуться вперёд, но в последний момент что-то меня остановило. Заметив мою нерешительность, Николай, скупо улыбнулся, от чего по его лицу разбежались в разные стороны многочисленные лучи морщинок:
- Смелее, дорогой гость, смелее, - произнёс он.
«Была ни была» - подумал я, и переступил порог.
Глава тридцатая.
Едва за моей спиной закрылась дверь. Прихожая погрузилась во мрак, который всенепременно был бы непроглядным если бы не блеклый полусвет, проникавший сквозь матовые стёкла межкомнатных дверей.
- Алексей, тапочки возле тумбы. - раздался за моей спиной голос Николая.
Сам не знаю почему, но именно его слова про тапочки, оказали на меня успокаивающее воздействие.
Приставив черенок к стене, я опустился на корточки и принялся развязывать шнурки на ботинках, размышляя над тем, следует ли мне оставить своё «оружие» здесь или же взять его с собой. В конце концов я остановил свой выбор на первом варианте.
Сняв туфли, я сунул ноги в старые тапки, и устремился за хозяином по узкому, полутёмному коридору, изредка бросая взгляд на трубу в руке моего спутника, я внутренне задавался вопросом, не слишком легкомысленным с моей стороны было решение оставить своё «оружие» в прихожей.
Вскоре мы оказались в большой просторной комнате, освещённой светом царящего за окнами дня. Стены комнаты были оклеены светло жёлтыми обоями, а пол устлан зелёным, ужасно скользким, линолеумом.
С левой стороны от меня, в стену были вбиты на небольшом расстоянии друг от друга несколько гвоздей. На первом гвозде висела, видавшая виды, телогрейка, на соседнем шапка ушанка. Остальные гвозди пустовали Сделав шаг в сторону, я случайно задел какой-то продолговатый металлический предмет, который, тут же, прочертив на стене дугу, с громким шумом упал на пол. Я тут же поспешил исправить свою оплошность. Потревоженным мной предметом оказался метровый отрезок, ржавой водопроводной трубы, один конец которого был перемотан синей изолентой. Подняв трубу, и прислонив его к стене, я, поддавшись какому-то внутреннему импульсу, машинально ощупал свой затылок. Интересно, с чего бы это?
Продолжая изучать взглядом помещение, я заметил на полу, у окна странный жестяной конус с приделанной к нему сбоку ручкой, в котором я, признаться, не без некоторого удивления, узнал рупор. Самый что ни на есть настоящий рупор, вроде тех, с которыми изображались морские капитаны на иллюстрациях в детских брошюрках.
Говоря об обстановке помещения, в котором я находился, можно сказать, что несмотря на некоторую, хм… ну скажем так, живописную спонтанность, её вполне можно было бы счесть уютной.
Слева от окна, у стены стоял старый, зелёный диван, покрытый ворсистым, местами покрытым грубыми заплатами, пледом, поверх которого, тускло поблёскивала лаком, старенькая, жёлтая гитара. Рядом с диваном расположился журнальный столик на колёсиках, с инкрустацией в виде шахматной доски. По левую сторону от столика стоял старый табурет, весьма грубой, ручной работы.
На противоположной стене висели два старых шкафчика.
Чуть в стороне от окна, листе жести, стояла «буржуйка» вроде той, что я видел в вагончике, где провёл предыдущую ночь. Длинная, покрытая сажей и ржавчиной, труба, причудливо изгибаясь над старым цинковым ведром, до половины заполненным сажей, выходила в форточку. По одну сторону от «буржуйки», на лежащем плашмя кирпиче, стоял эмалированный чайник, очевидно бывший некогда, белым, по другую возвышался жестяной короб средних размеров, заполненный до краёв небольшими деревянными брусочками. К коробу был приставлен небольшой железный прут, загнутый на конце.
- Прежде всего Алексей, - сказал Николай, -я хочу принести вам свои извинения за беспорядок. - с этими словами, он, смущённо развёл руками. -Мне, знаете ли, не слишком часто приходится принимать у себя гостей. По правде говоря, вы, первый человек, который переступил порог моего дома за много лет.
- Ничего страшного. - ответил я улыбнувшись. -Всё в порядке.
- Прошу. - сказал Николай, указав мне рукой на диван. Поблагодарив хозяина, я устремился к дивану. Усевшись, я принялся наблюдать за Николаем, который опустившись на корточки перед буржуйкой старательно набивал небольшими брусочками её, покрытую сажей утробу.
- Давно пора бы печь на балкон вынести, - бросил Николай, не поворачивая головы. - Да всё никак руки не доходят. Дел, понимаешь ли, невпроворот.
Когда печь была заполнена дровами, Николай вынул из короба, кусок бересты. Разделив его на три части, он сунул их в щели между брусков. Затем, отерев ладони о джинсы, он вынул из левого, нагрудного кармана целинки, коробок спичек.
Не прошло и пяти минут, как комната наполнилась комнату уютным пощёлкиванием, занимающегося пламени.
Взяв чайник, Николай поднял крышку, заглянул внутрь. Вернув крышку на место, он поставил чайник на печку. Затем, подойдя к одному из висящих на стене шкафчиков, тому, что был ближе к двери, он вынул из него, небольшую, круглую фанерку, которая спустя мгновение заняла место в самом центре шахматной инкрустации.
Когда сердитый клёкот возвестил о том, что чайник закипел, Николай снял его с печки, и переставил на ту самую фанерку. Затем подойдя к шкафчику (на этот раз тому, что был ближе к окну) он открыл дверцу и снял с верхней полки, большую, красную жестянку, с немного помятыми боками. Закрыв дверцу, он подошёл к столику, осторожно снял с чайника крышку и отложил её в сторону. Затем, открыв жестянку, он принялся осторожно ссыпать её содержимое на раскрытую ладонь. Не отводя глаз, я следил за ворсистым холмиком, который увеличивался с каждой секундой. Когда холмик достиг нужного размера, Николай ссыпал заварку в чайник, и накрыл его крышкой. После, того, как жестянка вернулась в шкафчик, Николай направился к стене, на которой висели вещи.
Сняв с гвоздя ушанку, он с силой ударил ею о раскрытую ладонь, словно тщась отомстить ей за что-то.
Затем подойдя к столу, он накрыл ушанкой чайник.
- Пока чай заваривается, - обратился он ко мне. Со скупой улыбкой, - я, Алексей, с вашего позволения, отлучусь ненадолго. Мне нужно кое-что проверить. Кстати, скажите пока вы ходили по городу вам не случилось встретить кого-нибудь из людей? Разумеется, кроме меня?
Я хотел было сострить в ответ, дабы разбавить смехом наше общение, в котором, не смотря на миролюбивый настрой хозяина. По-прежнему ощущалось напряжение, но в последний момент удержался, сочтя, что в данном случае юмор, может вызвать не ту реакцию, на которую я рассчитываю.
-Никого, - ответил я.
-Ну вот и славно. - улыбнулся хозяин, в его голосе слышалось облегчение. - Располагайтесь, и чувствуйте себя как дома. Я скоро вернусь. - с этими совами он вышел, прихватив с собой рупор и отрезок трубы.
Оставшись один, я решил, пользуясь случаем, осмотреть квартиру, в которой находился. Беглый осмотр не выявил никаких особенностей. Это была самая обычная трёшка, в которой из трёх комнат, жилой, судя по всему, была только одна, две же другие были заставлены, под потолок пыльными мешками, с чем-то сыпучим, ящиками, банками с краской и олифой. У примыкающей к двери стены, стояли четыре большие, зелёные канистры. Всё это было очень и очень старым.
Отставив по очереди, в сторону две фашины берёзовых, потемневших от времени, черенков. Я приподнял крышку деревянного ящика. Ящик бы доверху заполнен гвоздями.
Затем я посетил поочерёдно, туалет и ванную. И снова мне удалось обнаружить ничего интересного, включая воду. Очевидно, хозяин приносил её откуда-то извне.
Вернувшись в жилую комнату, я опустился на диван и взяв в руки гитару, тронул нижнюю струну. Разбуженная моим прикосновением, тонкая, стальная нить немедленно, ответила в тонкой, пронзительной нотой. Потом я попробовал взять пару знакомых мне с юности аккордов. Инструмент оказался прекрасно настроенным. Вскоре мои пальцы уже довольно проворно вплетали меж струн нехитрое арпеджио, и комната заполнилась приятными звуками.
Вскоре вернулся хозяин. Войдя в комнату, он поставил на пол рупор, и прислонив к стене трубу, плотно прикрыл дверь, после чего обратился ко мне:
- Алексей, если вы голодны, скажите, не стесняйтесь, я мигом голубей наловлю.
Я заверил его что не голоден, хотя желудок мой, уже сводило от голода.
- Тогда, - Николай скупо улыбнулся, огладив бороду - давайте побеседуем, а то я, знаете ли, несколько истосковался по живому общению.
И хотя всё чего желало в тот миг моё сердце - это как можно скорее отыскать свой мерседес и отправиться в путь, во взгляде которым смотрел на меня этот странный человек было столько мольбы, что я не смог ответить на его предложение отказом.
- Хорошо. - кивнул я.
- Ну вот и прекрасно! - улыбнулся он.
Подойдя шкафчику, из недр которого появилась некогда круглая фанерка, Николай вынул и поставил на столик пару алюминиевых кружек. Затем, сняв с чайника шапку, он наполнил поочерёдно обе кружки густым, тёмным напитком. Комната тут-же наполнилась, неведомым мне доселе, ароматом.
Поставив чайник на фанерку, он отступил на шаг от стола и сложив на груди руки, устремил на меня внимательный взгляд, как это делают некоторые хозяйки, озабоченные тем, придётся ли гостю по вкусу приготовленное ими блюдо.
Взяв со стола кружку, я осторожно поднёс её к губам, и сделал маленький глоток. Чай имел весьма необычный, хотя и довольно приятный вкус. Я поднял глаза на хозяина:
- Это травы, - сказал Николай. В его голосе звучали одновременно и смущение, и гордость. - Я собираю их на обочинах, сушу, толку и вот что выходит, он кивком указал мне на стоящую на стоящую передо мной кружку, над которой поднимались живописные клубы пара.
«Ну что же, травы так травы, - подумал я, - Отнюдь не самый плохой вариант из возможных в этих краях, в нескольких километрах отсюда меня вполне могли бы угостить собачьей кровью».
Затем переставив табурет, он уселся напротив меня, и взяв свою кружку обеими руками, принялся, смешно вытянув губы, втягивать в себя с воздухом горячий напиток. Когда он поставил кружку на столик, я решил, что настал момент, когда можно задать интересующие меня вопросы.
- Николай. - начал я. - Как, простите вас по отчеству?
Он махнул рукой, словно отгоняя какую-то видимую ему одному, надоедливую муху, висевшую в воздухе перед его лицом:
- Забыл.
- В каком смысле забыл? - спросил я.
- Какое, к чёрту, отчество!? - сказал он, скупо улыбнувшись. - Я, Алексей, счастлив уже тем, что хоть имя своё пока не забыл. И вообще, пока вы у меня в гостях, я предлагаю обойтись без лишних церемоний. Я их терпеть не могу.
- Хорошо, - осторожно согласился я.
С минуту мы просидели в тишине.
Я замялся, не зная, как поделикатнее спросить.
Заметив мою нерешительность, Николай улыбнулся:
- Ну же Алексей, не стесняйтесь! - сказал он с улыбкой. - Я весь-внимание.
- Признаюсь вам, Николай, - начал я, - сегодняшний мой визит в этот город не первый. Мне уже случалось быть здесь однажды. Во время моего первого посещения со мной приключилась неприятная оказия: кто-то, подобравшись ко мне со спины, ударил меня по затылку чем-то тяжёлым. Кто это был я не успел рассмотреть, так как сразу потерял сознание. Признаться, мне неудобно начинать наше с вами общение с такого вопроса, но раз уж вы сами предложили мне не стеснятся, скажите, тот отрезок трубы, что стоит ту стены, и огромная шишка на моём затылке, как-нибудь связаны между собой?
На какое-то время в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь нашим дыханием да пощёлкиванием, доносящимся из недр «буржуйки». Наконец, мой собеседник поднял на меня глаза и приложив обе руки к груди произнёс:
- Простите меня великодушно, Алексей. Дело в том, что, когда я, во время утреннего обхода улиц, увидел вас, стоящим у двери склада, я принял вас за одного из них, - он кивком головы указал в сторону окна.
-Кого вы имеете ввиду?
- Мародёров, конечно. Кого-же ещё? Ах да вы же в наших краях человек новый. Понимаете, Алексей, в здешних окрестностях есть насколько своего рода посёлков, в которых проживают бывшие строители этого города и их потомки. Порой случается, правда, в последнее время всё реже и реже, что кому-нибудь из них приходит на ум навестить улицы своей юности, дабы поживится чем-нибудь. Вот за одного из таких «гостей» я вас и принял. Замолчав, он устремил свой взгляд на дверцы одного из шкафчиков, словно ожидая, что из-за них вот-вот появится кто-то, кто подскажет ему нужные слова.
Затем он перевёл взгляд на меня и виновато улыбнулся. Я улыбнулся в ответ, давая понять, что полностью удовлетворён его объяснением.
Какое-то время мы просидели в тишине. Первым молчание нарушил хозяин:
- Алексей, - сказал он голосом, в котором звучала нечеловеческая тоска, - вы, ведь были у них?
Я кивнул.
- Я это сразу по запаху определил, - сказал он, и сразу, как бы в оправдание своим словам, смущённо улыбнувшись, добавил: - Вы уж простите меня за прямоту, но от вас псиной и костром сильно пахнет. Он снова замолчал, и опустил глаза. Некоторое время разглядывал свои ладони, изрезанные бороздами его, наверняка, непростой судьбы. Я глядел на него, не решаясь прервать его молчание.
- Ну, и как они там? – тихо произнёс он, посмотрев на меня. - Наверное, совсем одичали?
Немного позаигрывав в душе с желанием рассказать ему обо всём, что видел в посёлке, я, в конце концов, просто кивнул.
- Бедняги, - едва слышно прошептал он. - Сердце кровью обливается как подумаю о них.
И пусть его последние слова явно были риторическими, я решил ухватиться за них и поинтересовался, не посещала ли его мысль открыть город для тех, кого он так жалеет.
- Нет, Алексей! -ответил он. - Даже если бы я пошёл на это, из этого бы не вышло ничего хорошего. Во-первых, этот город никогда уже не сможет жить жизнью живых. А во-вторых, те живые о которых у нас с вами идёт речь уже слишком долго жили в дикости и вряд ли смогут прижиться в городских условиях. Ведь жизнь в городе, дорогой гость, это не только отдельная квартира, и продуктовый магазин в шаговой доступности. Это ещё и определённый уровень культуры, который прививается с раннего детства. Без этой культуры, эти чистые улицы спустя незначительный промежуток времени с неизбежностью превратятся в трущобы. В конце концов чистый и ухоженный двор для голодного дикаря, желающего развести костёр с целью зажарить на нём кусок мяса, представляет собой не более чем пространство, удобное для разведения костра, а старинная мебель, вытащенная из музея, не более чем хорошо просушенное дерево, которым этот костёр можно поддерживать. Он замолчал, и тяжело вздохнув опустил голову.
Несколько минут мы просидели в тишине. Потом я осторожно поинтересовался у моего собеседника случалось ли ему самому хоть раз побывать в одном из посёлков, он ответил, что нет, и тут же, видимо уловив суть моего вопроса, добавил, что ни смотря на это он имеет довольно точное представление о том, что из себя представляет жизнь которую ведут прежние строители этого города.
Когда я спросил его откуда ему это известно, он улыбнулся.
- Мародёры, - сказал он, - общаясь с ними на протяжение долгого времени, я имел прямую возможность наблюдать ту скоростью, с которой шла деградация этих людей. И хотя в последнее время мародёры совсем перестали посещать город, однако провести прямую зависимости между этим фактом и общим культурным уровнем жителей посёлка я не рискну. После этих слов он снова замолчал. На этот раз его молчание продлилось дольше обычного. Внезапно он поднял на меня полные решимости глаза:
- Я никому, и ни за что не позволю потревожить их (он обвёл взглядом, стены комнаты) покой. Помолчав немного, он тихо добавил:
- Даже ценой своей жизни.
Я насторожился: Его последние слова показались мне очень странными:
«О ком он говорил? Кто они, эти таинственные обитатели города, чей покой он защищал этот странный человек?» - однако, задать этот вопрос напрямую моему собеседнику, я в тот миг, так и не решился.
Глубоко вздохнув, Николай снял свои очки и с минуту, закрыв глаза, тёр переносицу большим и указательным пальцами.
- Знаете, Алексей. - сказал он, водрузив очки на место, - Иногда, по ночам, я поднимаюсь на крышу одного высокого здания, что находится здесь, неподалёку. Оттуда, очень хорошо видны костры одного из посёлков, и, возможно, мои слова покажутся вам пафосными, но в такие минуты я готов благодарить ночной мрак, за каждую секунду, в течении которой я имею возможность созерцать признаки присутствия неподалёку живых людей. Иногда я в отчаянии кричу, что есть силы, не питая надежды быть услышанным. (он закрыл глаза и обхватил голову руками) Если бы вы знали, Алексей, каким невыносимым становится моё одиночество, когда спустившись с крыши я направляюсь сюда (он обвёл взглядом стены комнаты), по залитым лунным светом улицам города.
Он замолчал и опустил лицо. Спустя минуту он заговорил, не понимая на меня глаз:
- Ведомо ли вам, дорогой мой гость, что такое просыпаться среди ночи в холодной, пустой квартире, и ждать рассвета, слушая стоны ветра за окном, а дождавшись, отправляться обходить эти пустые улицы, вместе с ветром и тенями деревьев?
Замолчав, он поднял на меня взгляд полный тоски. Не зная, что ответить, я пожал плечами.
- Бывают минуты, - продолжал он, - когда я кажусь себе глупым старым актёром, который с отрезком ржавой трубы в руках обороняет свой мёртвый театр. Не скрою, за все эти годы меня не раз посещала мысль, бросить всё и отправиться к ним, он кивком головы указал в сторону окна. Но увы…- он не стал развивать последнюю мысль, ограничившись горькой усмешкой.
Повисла очередная долгая пауза.
Глядя на его осунувшуюся фигуру, я с грустью думал о том, до чего же это странная и злая судьба, на протяжении долгих лет оставаться полным и единственным властелином этого города, превращённого в мираж одичавшим сознанием тех, чьи ночные костры, раз за разом делают твоё одиночество ещё отчётливее. Скажи, читатель, можно ли найти удел более печальный?
Я вновь посмотрел в окно, за которым, насколько хватало глаз, простёрлось лазурное небо. Внезапно я представил себе, как в данный миг жители посёлка, стоя на крышах своих убогих жилищ и взирая с восторгом на белеющие на горизонте кубики многоэтажек, с трудом сплетая обрывки полузабытых слов, благодарят дневной свет, подаривший им возможность увидеть, превратившуюся в мираж, мечту, в то время как всего в нескольких километрах от их посёлка, напротив меня сидит человек, который, возможно, спустя всего несколько часов, покинет эту квартиру, чтобы, поднявшись на крышу одного из находящихся неподалёку зданий, благословляя ночной мрак, с тоской взирать в сторону мерцающих во мраке, костров. Всего несколько часов отделяют их друг от друга. Всего несколько часов и… бездонная пропасть.
Внезапно я вспомнил о своём автомобиле.
- Послушайте, Николай! - обратился я к хозяину, который продолжал молча, глядеть себе под ноги. - Во время моего первого визита, я оставил здесь…
- За свою машину не волнуйся, - перебил он меня. - С ней всё в порядке. Я позаботился о ней. Она в надёжном месте.
- Спасибо. - сказал я, почувствовав, как камень свалился с моей груди.
-Ерунда! - ответил он, махнув рукой. -Красивая у тебя машина. Никогда такой не видел.
Я улыбнулся, и пожал плечами.
Несколько минут мы просидели молча.
Потом я попросил его рассказать мне историю его города.
- Стоит ли ворошить прошлое Алексей? -сказал он, грустно улыбнувшись. – Это очень грустная история.
Я пожал плечами, давая понять, что окончательное решение остаётся за ним.
Какое-то время его взгляд был устремлён в одну точку над моей головой, словно, где-то там находился некто, чьим разрешением, ему следовало заручиться, прежде чем начать свой рассказ. Затем, тяжело вздохнув, он взял чайник и наполнил наши кружки своим чудесным, ароматным чаем. После, в течении примерно часа, я пил чай и слушал о людях, которые в поисках счастья не покладая рук, не жалея сил и времени, строили город, ставший впоследствии огромным кладбищем.
Вот эта история:
Однажды случилось так, что тысячи молодых людей, съехались на одинокий, продуваемый ветрами пустырь, дабы, взяв судьбу в свои молодые руки, воздвигнуть на нём город, в котором они смогли бы реализовать мечту любой молодой семьи, - обзавестись собственным жильём.
Не много в мире найдётся преград способных остановить молодость в страстном стремлении обрести счастье для себя и своих присных.
Забыв про усталость, призрев трудности и лишения молодые люди, разбившись на бригады взялись за дело. Моему собеседнику досталась должность заведующего складом.
В нескольких километрах от пустыря молодые строители разбили несколько посёлков из строительных вагончиков, которые должны были стать их домом на время строительства.
Работа не останавливалась ни в жару, ни в холод, ни в дождь, ни в снег. В короткие часы отдыха, в каждом посёлке разводились большие костры, звенели гитары, звучали громкие песни, искрился и переливался всеми оттенками радости дружный, громкий смех. Между делом молодые люди перезнакомились между собой, завязались дружбы, любови. К тому времени, как город был построен, многие из строителей успели обзавестись детьми.
И вот, наконец наступил долгожданный день, когда все работы были завершены. Сотни многоэтажек, сверкая тысячами окон, ожидали своих счастливых жителей, которые, поёживаясь от холода, (дело было осенью), но счастливые, собрались на центральной площади, где должна была состоятся торжественная жеребьёвка квартир.
И тысячи сердец замирали всякий раз, когда изготовленный из плексигласа барабан и «некто» трясущимися от волнения руками вынимая из его гранёных недр сложенный в четверо листок бумаги, торжественным голосом приглашал очередного обладателя квартиры получить ордер и ключ, и поставить роспись, в тетради напротив адреса. И никто в тот миг не заметил, первых отблесков зарево той кровавой звезды, что готовилась в вскоре взойти над новорожденным городом, ибо далеко не каждый, устремившись счастливым к столу за заветными ключами, столь же счастливым вернулся назад. Да-да дорогой читатель, ты всё понял правильно: Там, где ещё совсем недавно никому и в голову не пришло задумываться о том, где провести ночь, под открытым небом, у костра, или в тесном вагончике, внезапно возымело значение на каком этаже тебе придётся поселиться, и в какой отдалённости от центра города находится твой будущий дом. Люди, ещё совсем недавно являвшие собой образец единодушия и взаимопомощи, в одночасье превратились в злейших врагов. Мало по малу, вслед за недовольными взглядами послышались недовольные возгласы, за которыми последовали толчки, сменившиеся удары, и случилась великая битва на улицах юного города.
Сбившись в привычные бригады, бывшие бетонщики, штукатуры, маляры и электрики, на протяжении нескольких часов самозабвенно истребляли друг друга.
Мало по малу театр военных действий постепенно переместился за пределы города, и охватил, один за другим, все посёлки.
На мой вопрос, как Николаю удалось избежать участия в кровопролитии, он ответил, что его спасла случайность: дело в том, что во время битвы он находился на том самом складе, том самом, у дверей которого и состоялось наше своеобразное знакомство, где был занят последними подсчётами оставшихся строительных материалов.
Когда же под вечер, окончив работу, он вышел за ворота склада, его глазам предстала страшная картина: улицы, по которым он шёл были залиты кровью и усеяны истерзанными телами убитых и раненных. Один из умирающих, перед тем как испустить дух и поведал Николаю о том, что произошло в его отсутствие. Немного оправившись от шока, Николай, думал было отправится за город, на поиски уцелевших, однако, нёсшиеся ото всюду стоны и мольбы о помощи заставили его отложить своё решение. На протяжении нескольких дней, забыв о голоде и усталости, наш герой переходил от одного раненого к другому, оказывая посильную помощь, однако, вопреки всем его усилиям, не выжил никто. По словам Николая, трупов было так много, что, если бы не ударившие вскоре морозы, город, несомненно превратился в зловонную свалку разлагающейся плоти.
О том, как разворачивались события в окрестностях города, Николай узнал много позже, от одного сварщика, которому он за несколько минут до этого проломил голову ломом, застав за снятием золотых серёжек с одной из покойниц. Перед тем как испустить дух, и тем самым открыть длинный список убиенных нашим героем мародёров, несчастный успел поведать о том, что, когда боевые действия стихли, оставшиеся в живых строители города, уставшие, голодные, собрались в одном из посёлков, и разложили огромный костёр. Это был первый, из великой череды костров, которые с того далёкого дня регулярно разводились оставшимися в живых участниками тех кровавых событий.
Возле того костра было объявлено примирение. В конце концов, это были всё ещё вполне цивилизованные, хоть и несколько разгорячённые, молодые люди, многие из которых совсем недавно окончили вузы.
Затем решено было провести повторную жеребьёвку. Но тут обнаружилась очередная проблема. Для жеребьёвки не было достаточного кворума, а проведение жеребьёвки при отсутствии столь многих интересантов было чревато возобновлением очередной эскалацией, только что утихнувшего конфликта. Этот вариант развития событий не устраивал никого. В конце концов решено было отложить жеребьёвку, на неопределённый срок, и отпущенное время устремилось вперёд, час за часом смывая с людей, тонкий слой цивилизации, и всё более обнажая животные инстинкты.
О том, что происходит в посёлках, Николай узнавал из предсмертных рассказов мародёров. (на протяжении нескольких лет, в них ещё можно было узнать прежних людей, вполне сносно выражающих мысли). Один из них, перед тем как в его глазах навечно погас свет жизни, поведал нашему герою, о том, что жеребьёвка так и не состоялась. Какой уж тут, в самом деле, кворум, если в жителе соседнего посёлка ты видишь не своего возможного соседа по лестничной площадке, а чужака, от которого следует неустанно оборонять твои охотничьи угодья или лона женщин.
Не обошли стороной перемены, и нашего героя. Из скромного заведующего складом, он превратился в грозного защитника города.
Привыкший доводить всё, за что бы ни брался, до апофеоза, Николай превратил некогда поднятый с земли отрезок ржавой трубы в грозное оружие, искусству обращения с которым, вероятно, позавидовали бы и знаменитые шаолиньские монахи.
Жизнь постепенно свыкалась с новым руслом. Пылкие мечты, некогда простирающиеся на десятилетия, мало по малу, сменились краткосрочными планами, а понятие «счастья» разделили между собой удачная охота и плотские утехи, между тем, как город во всё более дичающем сознании людей, взирающих на него издалека, медленно, но верно, перемещался из области реального, в область мнимого, постепенно превращаясь в мираж, попутно обрастая мифами и легендами рождающими в их всё более дичающих душах благоговейный ужас. Едва ли не самое важное место среди этих легенд занимала легенда о грозном призраке со стеклянными глазами. При последних, словах, Николай, грустно улыбнувшись, снял свои очки. Затем он по очереди протёр стёкла полами своей «целинки», предварительно обдав их своим дыханием. Надев очки, он устремил взгляд на столик.
Не в силах более выносить, повисшую в комнате гнетущую тишину, я едва слышно произнёс:
- Представляю, сколько трудов тебе стоило предать земле такое количество покойников. - Едва сказав эти слова я тут же пожалел о них, увидев, как дрогнули губы моего собеседника. Однако опасения мои оказались напрасными, ибо в следующий миг его лицо озарила победная улыбка. Признаться, в тот момент его реакция показалась мне несколько неуместной, и даже кощунственной. Я не понимал, что радостного может найти человек в том факте, что ему, пусть и очень давно, пришлось в одиночку похоронить множество мертвецов, многие из которых, к тому же, были его близкими друзьями.
- Никого я предал земле, Алексей, - сказал он, глядя поверх моей головы. В его голосе звучала гордость. Затем, он, тихо, словно бы только для себя, добавил:
- Никого.
Я изумлённо уставился на него:
- То есть как это, никого?
Вместо ответа он лишь пожал плечами.
- Где же все они? - осторожно поинтересовался я, после непродолжительной паузы.
- Здесь. - буднично ответил он, и взяв со стола кружку, добавил: - В городе.
- В каком смысле, здесь? - спросил я, чувствуя, как что-то холодное и липкое крадётся по моему позвоночнику.
С минуту, он пристально смотрел на меня, после, коротко кивнув, он хлопнул ладонями по коленям:
-Пойдём, - сказал он. – Сам всё увидишь. - с этими словами он поднялся с табурета и направился к двери. Пребывая в недоумении, я последовал за ним.
Глава тридцать первая.
Выйдя на лестничную площадку, мы спустились на два этажа, и остановились напротив двери, выкрашенной в светло-коричневый цвет.
На этот раз, открыв дверь, Николай вошёл в квартиру первым.
По тому как буднично и по-хозяйски он отыскал на полках стенного шкафа небольшой огарок свечи, и запалил её при помощи взятого там же странного вида, самодельного приспособления, я заключил, что он бывает здесь часто.
Миновав прихожую, мы вошли в просторную комнату, окна которой были плотно завешаны брезентом.
В самом центре комнаты, на двух старых табуретках, стоял, сколоченный из плохо оструганных досок, продолговатый ящик, причудливой формы.
Подойдя к окну, Николай отдёрнул брезент, и в ту же секунду, дневной свет, ворвавшись в помещение, сквозь мутные стёкла, сделал понятной причудливость формы ящика. Это был гроб. Самый настоящий гроб.
Сказать, что я был удивлён увиденным, значит ничего не сказать. Я был ошеломлён.
Задув свечу, Николай подошёл к гробу и положил ладонь на крышку ласково провёл ею по плохо оструганным доскам. Затем, очевидно вспомнив, что находится в комнате не один, он поднял на меня взгляд, и виновато улыбнулся.
Когда я, немного придя в себя, я поинтересовался, что всё это значит, он, пожав плечами ответил:
- Я, Алексей, её поселил поближе ко мне.
- Кого её? - машинально спросил я.
- Наташу. - ответил он, и тут же добавил: - Нет-нет, Алексей, вы только не подумайте ничего плохого. Она это заслужила. Она у нас лучшим штукатуром была. Он говорил сбивчиво, при этом заискивающе глядя мне в глаза, словно ища у меня оправдания своему поступку.
Замолчав, он тяжело вздохнул, и опустил голову. И столько в этом вздохе было тоски и боли, что мне стало понятно, что для него достоинства покойницы отнюдь не ограничивались умением обращаться шпателем.
Минут пять мы простояли молча. Единственными звуками, присутствовавшими в тот миг в комнате, были, доносившиеся с наружи, шорохи ветра и наше дыхание.
- Здесь в каждом доме есть «заселённые» квартиры, - сказал Коля. -Я их несколько недель расселял. В его голосе звучала гордость. Его некрасивое, продолговатое лицо, озарённое светом, исполненных вдохновением глаз, было прекрасно.
- И что же они, все эти годы так и лежат? – осторожно поинтересовался я.
- А что им сделается, в соли то? - сказал он, пожав плечами, и тут же, по всей видимости, заметив на моём лице непонимание, добавил: - После окончания строительства на складе осталось очень много соли. Я ею время от времени, их, - он кивком головы указал на гроб, - пересыпаю.
Внезапно его лицо приняло скорбное выражение, словно он сам того, не желая, своим ответом, задел сокровенную рану в своей душе. Склонившись над гробом, он вновь ласково провёл ладонью по плохо оструганной поверхности. Затем его ладонь замерла на месте. Закрыв глаза, он принялся произносить какой-то беззвучный монолог словно на внутренней стороне век, он увидел образ кого-то, с кем не сумел закончить некогда начатый когда-то разговор. Бородатый, с погасшей свечой в руке, в тот миг, он был похож на приглашённого на отпевание монаха, не успевшего облачиться согласно случаю.
Мы стояли и молчали, и тишина, словно таившаяся до срока, осмелев, покинула ведомые одной ей пределы этого мрачного помещения, медленно, словно что-то вязкое и холодное стала заполнять собой окружающее пространство.
Внезапно, комната, погрузилась в сумрак. Должно быть снаружи солнце спряталось за облаками. Какое-то время я с надеждой смотрел на свечу, которую сжимал в руке Николай, будто бы одного моего желания было достаточно для того, чтобы она зажглась. Затем я перевёл взгляд на него самого. Он по-прежнему стоял с закрытыми глазами, при этом шевеля губами. Внезапно, моё внимание привлекло движение слева от меня. Резко повернув голову, я увидел короткую тень, которая, словно испугавшись того, что её застигли врасплох, попыталась было метнуться в угол, но успев добраться лишь до середины стены, растворилась, не оставив и следа. Спустя мгновение комната вновь наполнилась светом дня. Этот свет придал мне решимости, словно говоря: «Не робей, - прозвучало где-то в глубине моего сознания. -Задай сейчас и здесь, те вопросы, которым следует прозвучать именно сейчас и здесь. Не уноси их с собой. Не позволяй смерти, сеять в твоей душе чёрные семена её страшных смыслов. Она уже взялась за дело. Останови её пока не поздно. Тебе жить дальше. Ведь когда-нибудь и этот город останется за спиной.»
- Знаете Николай, -сказал я, - мне трудно это понять.
Он ответил не сразу. Подняв лицо к потолку, он открыл глаза. Так он простоял несколько секунд, словно вопрошая: «Откуда здесь потолок?»
Затем он перевёл взгляд на меня. В его глазах блестели слёзы.
- Что именно? - произнёс он, едва слышно.
-Это, - я кивком головы указал на гроб. - Я, конечно, признаю, что жильё в жизни каждого человека играет очень значимое место, но вместе с тем, мне трудно примириться с фактом, что разумный человек может решиться на то, чтобы ради квартиры убить и уж тем более умереть.
С минуту он внимательно смотрел на меня, словно решая серьёзно я говорю, или разыгрываю его, а затем улыбнулся той, снисходительной улыбкой, какой улыбаются ветераны войн, когда сопливые юнцы, отслужившие шофёрами или поварами пару лет, берутся поведать им о тяготах армейской жизни.
- Знаете Алексей, - сказал он. - Я провёл в этом городе уже довольно много лет, и когда мне случается заглянуть в гости к кому-нибудь из них, (он снова кивнул на гроб), я часто мысленно задаю им тот же вопрос, что задали сейчас мне вы, и до сих пор я не получил ответа. Может вы сами у них спросите, и кто знает, возможно, они ответят вам.
Он устремил на меня пронзительный взгляд. Я не знал, что ему ответить, и лишь пожал плечами.
- Видите ли, дорогой гость, - продолжал он после короткой паузы, - сейчас, стоя над этим гробом, нам с вами легко предаваться рассуждениям по поводу того, стоило ли это того или же не стоило. И, признаюсь вам откровенно в глубине души я согласен с вами, но скажите мне, дорогой гость, положа руку на сердце, в тех краях, откуда прибыли вы многого ли стоит человек, у которого нет своей крыши над головой?
Я снова не ответил.
- Вы только не подумайте, Алексей, - продолжил он, - что я оправдываю убийство. Нет. Я его осуждаю всеми фибрами моей души, несмотря на то, что и сам отнял не одну жизнь. Поверьте, оно по-прежнему отвратительно мне, как, впрочем, оно отвратительно было и всем им, (он снова кивком указал на гроб). Однако, будучи мужчиной, неужели вы не согласитесь с тем, что, когда в твоей груди бьётся пусть и пылкое, но слабое мужское сердце, а рядом бьётся любимое женское, под которым вот-вот забьётся крохотное детское сердце, а отпущенные тебе судьбой годы неумолимо тают словно снежный ком, на мартовском солнцепёке, и не за горами тот временной порог, за которым твоё тело очень скоро будет доставлять уже больше неудобств, чем возможностей, ты должен, нет, ты просто обязан приложить все усилия, чтобы у твоих близких был свой дом. Разве нет?
Я молча кивнул. Он был прав.
Мы простояли в молчании несколько минут.
Внезапно он обхватил голову руками и воскликнул с горечью в голосе:
- Господи, знали бы вы, Алексей как, сидя у костров и ожидая, когда запечётся брошенная в угли картошка, мы мечтали о том, как мы счастливо заживём в нашем городе! Как по праздникам будем наведываться к друг другу в гости! Как будут дружить наши дети. И всему этому не будет конца.
Он снова замолчал и опустил голову. Я смотрел на него, не решаясь нарушить его молчания. Прошло минуты две. Внезапно он посмотрел на меня каким-то затравленным взглядом и произнёс:
- Знаете, Алексей, иногда, когда я обхожу улицы города, мне слышатся в шорохе ветра их голоса. А по ночам, когда восходит полная луна, и моё жилище наполняется её светом, мне кажется, что к моему дивану приближаются тени. Их тени. Они стоят и молчат. Нет. Они ничего плохого не хотят мне сделать. Они приходят для того, чтобы просто побыть со мной, и возможно, через меня прикоснуться к миру, который они так любили, и который им суждено было так рано покинуть. В такие минуты мне кажется, что вся моя жизнь, это всего лишь злой сон, отделаться от которого, есть один единственный способ, это подняться на крышу нырнуть с неё в ещё более глубокий сон.
Он грустно улыбнулся, устремил взгляд в сторону окна, за которым по голубой лазури неба медленно проплывало огромное белое облако, словно бы завальцованные края которого, были слегка тронуты позолотой.
- И как часто ты заглядываешь к ним в гости? - спросил я.
Он поднял на меня глаза. Его губы тронула лёгкая улыбка.
- Мне легче было бы ответить вам, дорогой гость, спроси вы у меня, как часто я отсюда выглядываю. Если вы понимаете, о чём я.
Я кивнул, но не потому, что действительно понимал его, а потому, что мне не хотелось оставлять его в такую минуту наедине с самим собой.
Затем на какое-то время в комнате снова воцарилась тишина, однако, на этот раз эта тишина не пугала меня, скорее я был ей даже благодарен, ибо слишком тяжким грузом легли в мою душу слова, которые я услышал только что.
Прошло минуты три. На этот раз первым молчание нарушил он:
- Кстати, - сказал он, - сегодня я как раз собирался наведаться в гости к одному старому знакомому, - сказал Николай, неожиданно громко хлопнув в ладоши. Алексей, не составите мне компанию. Прекрасный был парень. Душа компании. На гитаре прекрасно играл. Я уже готов был согласится, но внезапно вспомнив, что речь идёт о покойнике, со всей учтивостью отклонил его предложение, сославшись на то, что мне скоро нужно отправляться в путь.
Он понимающе кивнул.
Мы подарили тишине ещё несколько тягостных минут.
Глядя на стоящий у моих ног гроб, хранящий в своих недрах пересыпанный солью труп женщины, я вдруг подумал о тех, сотнях тысяч моих сограждан, обречённых провести свои лучшие годы, в скитаниях по съёмным квартирам и углам, пока однажды неумолимое время не наделит каждого из них такой же маленькой, тесной «квартиркой», какая стояла передо мной.
- Послушай, Николай, а гроб ты тоже каждому, хм,.. новосёлу сколотил?
Признаться, задавая этот вопрос, я имел целью, не столько удовлетворить своё любопытство, сколько, разговорить его. Мне, отчего то казалось, что это сейчас ему очень нужно.
- Конечно сам - ответил он.
- Что, на складе нашлись неучтённые доски? - поинтересовался я, при этом осторожно улыбнувшись, в надежде, что моя шутка, внесёт хоть немного тепла в эту, окостеневшую в тенетах неусыпного долга, душу. Однако вопреки моим ожиданиям на его губах не появилось и тени улыбки, вместо этого он нахмурился, и я увидел, как его щёки тронул лёгкий румянец.
-Нет. - ответил он совершенно серьёзным тоном. - Пришлось взять из отпущенных на строительные леса материалов, о чём была сделана запись в соответствующих документах.
- Слушай Коля, - сказал я, решив сменить канву разговора - а почему бы тебе не похоронить их? Ну я имею в виду как полагается. В земле.
- Честно говоря, я и сам не раз об этом думал, - сказал он, не отводя взгляда от гроба, - но у меня рука не поднимается отнять у них то, за что они свои жизни отдали. Нет уж, пусть лежат здесь. Эти квартиры были и останутся их. Он перевёл взгляд на меня, и этот взгляд, лучше всяких слов, поведал мне о длинных днях, настоянных на холодном одиночестве, о ночах, заполненных тягостными снами, о воспоминаниях, которые подобно идущим ко дну кораблям, день за днём увлекают в, увы, безвозвратно минувшее прошлое, о лабиринтах молчаливых улиц, о раскинувшемся за стенами городе, который огромным, молчаливым некрополем, застыл среди бескрайных равнин, и о его, забытых тлением, мёртвых жителях, которые своим странным существованием, дают силы и смысл продолжать жить этому человеку.
Больше я не затрагивал эту тему. Я понял, что какие бы доводы я не приводил, они обречены будут разбиться в дребезги о твердыню его закалённых в горниле времени, воззрений и принципов.
Мы простояли молча ещё несколько минут.
- Николай, - обратился я к нему. - мне, пожалуй, пора ехать. Проводи меня, пожалуйста, к моей машине.
Он посмотрел на меня и коротко кивнул.
Покинув двор, мы перешли на противоположную сторону улицы и двинулись вниз.
Дойдя до перекрёстка, мы свернули на право, и устремились по узкой дорожке вдоль чугунной ограды, по обе стороны от которой, плотной стеной протянулись заросли шиповника и акации. Местами кусты размыкались, и тогда взору открывалось довольно широкое пространство, уставленное покрытыми ржавчиной каруселями, полуистлевшими деревянными зверушками и сказочными персонажами, песочниц. Границей этому пространству служила длинная цепь кустов акации. Сразу за которыми виднелось двухэтажное серое здание. Судя по всему, здесь должен был располагаться детский садик или ясли.
Скользя взглядом по причудливо изогнутыми прутьям, я вдруг вспомнил, что первый убитый Колей мародёр был сварщиком.
Затем, сопровождаемые звуком наших шагов, минут пятнадцать мы шли по широкому проспекту мимо так и не дождавшихся посетителей кафе, и ресторанов, библиотек и магазинов, аптек и парикмахерских.
Наконец, мы вышли на узкую опрятную улочку, состоящую из одних пятиэтажек.
Когда мы проходили мимо длинного жёлтого дома, я мимоходом скользнул взглядом по окнам первого этажа, и хотя это зрительное «путешествие» продлилось всего пару секунд, но для моей фантазии этого оказалось вполне достаточно, чтобы проснувшиеся от своего вечного сна, мертвецы, приникнув к окнам, устремили на меня свои холодные взгляды. И сотни тихих голосов, зашелестели наперебой: «Куда ты? Оставайся с нами. Успокойся. Живи вечно. Оставайся».
У меня засосало под ложечкой. Усилием воли я взял себя в руки, и глаза в окнах тут же исчезли, а тихий шёпот превратился в то, чем и являлся на самом деле - шелест листвы.
Вскоре мы свернули в один из дворов, и пройдя мимо исходящих шмелиным гулом зарослей сумасшедшей сирени, остановились возле металлического гаража - точной копии того, в котором некогда несчастный проповедник хотел устроить церковь для одичавших строителей этого мёртвого города.
Осмотревшись по сторонам, мой спутник вынул из кармана уже знакомую мне связку ключей.
Наблюдая за тем, как он, сердито посапывая, старательно подбирает нужный ключ, я чувствовал, как моё сердце заполняет жалость к этому человеку.
В каждом его движении, в его нескладной фигуре, в покрасневших, как на морозе, щеках было что-то настолько детское, настолько беззащитное, что я вдруг со всей ясностью осознал, что, если я уеду, не сделав попытки уговорить его отправиться со мной, меня до конца моих дней будут терзать угрызения совести.
Приблизившись к нему, я положил ладонь ему на плечо. Он замер.
- Послушай, Коля, - сказал я - поехали со мной. Бросай это всё, и поехали.
Повернувшись, он с минуту внимательно смотрел мне в глаза. В какой-то момент мне даже показалось, что я сумел пробить брешь в его душе, и в данный момент он пытается решить не разыгрываю ли я его. Однако эта брешь, если она и была, моментально затянулась. Он улыбнулся краешками губ и покачал головой.
- Большое спасибо за приглашение, Алексей, но я останусь здесь. Они, - он кивнул в сторону близлежащего дома, - без меня пропадут. Если я уеду, кто будет их солью пересыпать?
Я думал было пустится в уговоры, но в последний момент что-то подсказало мне, что все мои усилия пропадут даром. Какие бы аргументы я не привёл, все они обречены разбиться в дребезги о его окаменевшие во времени, представления о долге. Передо мной снова стоял человек-скала, которому нужно нести повседневную многолетнюю, и увы, никому, кроме него, не нужную, вахту.
И всё же мне не хотелось покидать его, не сделав для него напоследок чего-нибудь приятного. Вспомнив, как лестно он отозвался о моём автомобиле, я предложил ему немного прокатится со мной. На это он охотно согласился.
Выруливая на центральную улицу, я бросил взгляд на моего спутника. Он глядел на проплывающие за окнами автомобиля дома и улыбался широкой, по-детски открытой улыбкой.
Когда мы покинули пределы городской черты, он попросил меня высадить его.
По прощавшись со мной, он устремился было к городу, однако едва он сделал десяток шагов, я окликнул его, и попросил на минуту вернутся. Когда он приблизился, я несмотря на его отказы, отдал ему добрую треть моей провизии.
Глядя на его детскую счастливую улыбку, с которой он прижимал к своей впалой груди пакет с моими подарками, я вдруг непроизвольно сунул руку в карман надеясь найти там конфету. Карман, вполне предсказуемо подвёл. Конфеты в нём, конечно же, не оказалось, и тут я вспомнил про конфеты, подаренные мне Викентием. Вынув из бардачка пакет, я, не взирая на протесты со стороны Николая, я решительным движением оттопырил карман его «целинки» и ссыпал в него всех до единого «медвежат» и «слонят». Смяв пустой кулёк, я, прибывая в упоении от широты совершённого только что жеста, хотел было швырнуть его в кусты, но в последний момент удержался и сунул кулёк в карман.
Прежде чем вернуться за руль, я крепко обнял его.
Тронувшись в путь, я ещё долго мог видеть его в зеркало заднего обзора. Стоя посреди дороги, и, приложив ладонь козырьком ко лбу, он смотрел мне в след. Затем дорога пошла под уклон, и я потерял его из виду. Я вновь увидел его целинку, когда он уже шёл по направлению к городу, чтобы снова приковать себя к месту своей пожизненной вахты. Уверенный в своей правоте, и обречённый как военный трубач. Последнее слово острой болью отозвалось в моём затылке. Ты случайно не знаешь, читатель, с чего бы это?
Отъехав на несколько километров, я заглушил мотор.
Покинув салон, я, положил ладони на уже успевшую нагреться крышу автомобиля, и устремил взгляд в сторону белых параллелепипедов многоэтажек, заселённых мертвецами. Мёртвый город казался таким же, как и в тот миг, когда я впервые увидел его на горизонте. Лучи солнца, отражаясь в ещё видимых окнах, делали их похожими на наполненные слезами глаза.
Мне вдруг вспомнилось, как глядя на согбенную фигуру Николая, склонившегося над гробом любимой, я сравнил его с монахом. Нет, он не был монахом, он был героем, верным паладином, навсегда связавшим свою судьбу с городом светлых, но, увы, так и не сбывшихся надежд. Изо дня в день, тихо переговариваясь с выдуманными голосами, он будет продолжать старательно и смиренно убирать и оборонять от непрошенных гостей, безмолвные улицы.
Прощаясь мысленно с Николаем, я думал о подвиге. Нет, не о том подвиге, память о котором хранят высокопарные строки, или облагороженный резцом скульптора гранит или мрамор. Я думал маленьком, подвиге, который, изо дня в день совершают на своих рабочих местах многие миллионы никому незаметных маленьких людей, знающих, что у их подвига не будет свидетеля, кроме их собственной совести.
Вернувшись за руль, я завел двигатель.
Глава тридцать вторая.
Вбирая под свои колёса километр за километром дорожного полотна, мой мерседес вновь уносил меня на восток.
Спустя два часа я сделал остановку, возле небольшого, затянутого тиной озерца, раскинувшегося посреди обожжённой зноем, ложбины.
Отдохнув, и немного подкрепившись я продолжил путь.
Вскоре, повиляв между обожжённых зноем холмов, дорога нырнула в довольно густой лесок.
Сначала дорога шла по не слишком густому подлеску, Деревья словно подступив к им одним ведомой границе, не решаясь её переступить, вытянулись в нескольких метрах от дорожного полотна. однако чем дальше я углублялся в чащу, тем всё более густым становился лес, тем всё ближе подступала к дороге молчаливое, древесное воинство.
Вскоре мне встретился малинник. Длинной, плотной стеной, прореженной редкими тощими сосенками, и дразня взгляд яркими всполохами кипрея протянулся он по левую сторону от дороги.
По мере продвижения кипрея становилось всё больше, и вскоре всё, видимое глазу пространство по сторонам от дороги затопило его яркое зарево.
Местами над этой пламенеющей рекой возвышались, похожие на гигантские гнёзда, кустарники, и, поросшие буроватым мхом, камни. Там, где кипрей рос не столь густо, в просветах виднелось что-то тёмное. Правда открылась мне едва я миновал желтоватый холм, на вершине которого, гигантской бородавкой, возвышался огромный муравейник. Оказалось, что всё это время, я, сам того не ведая, ехал вдоль длинного оврага.
Вскоре мне встретилась небольшая поляна, подступив к которой, заросли, сворачивали на север, уводя с собой русло оврага.
Остановившись, я заглушил двигатель, и откинувшись на спинку сидения, закрыл глаза, отдавшись во власть сладостной неге. Затем, покинув салон, я в течении нескольких минут прохаживался рядом с машиной, с наслаждением вдыхая тёплый, настоянный на аромате ландыша и хвои, воздух, ожидая, когда моим членам вернётся прежняя гибкость. Внезапно моё внимание привлекли странные звуки. Остановившись, я прислушался. Складывалось впечатление, что где-то, неподалёку, всхлипывает маленький ребёнок. Постояв немного, я направился в ту сторону, где сопровождавшие меня заросли сворачивали в сторону леса.
Когда, раздвигая руками упругие стебли кипрея и каких-то чахлых кустов, я приблизился к краю оврага, моё сердце наполнилось восторгом: по дну, огибая поросшие мхом валуны и небольшие, поросшие ярко-зелёной травой островки, бодро струился ручей.
Вернувшись к машине, я достал из салона флягу. Захлопнув дверь, я направился в сторону оврага. По пути скрутив крышку, я вылил из фляги всё её содержимое. Затем, вернувшись к краю оврага, я какое-то время медленно шёл вдоль его русла, попутно осматривая его покрытые густым крапом многочисленных нор, склоны в поисках удобного места для спуска. Наконец мне повезло: в одном месте, из желтоватой, глинистой земли выступали толстые, покрытые буроватой корой, корни. Подобно причудливо изгибающимся змеям, они сбегали вниз по склону, чтобы, достигнув дна оврага, вновь нырнуть под землю.
Осторожно переставляя ноги с одного изгиба на другой, я начал спуск.
Достигнув дна оврага, я приблизился к воде. Положив флягу на продолговатый, поросший мхом валун, похожий на окаменевшую в незапамятные времена грушу, я опустился на корточки. После чего, зачерпнув пригоршней обжигающе-холодной воды, утолил жажду. Второй пригоршней я освежил лицо.
Затем настала очередь фляги.
Дожидаясь, когда она наполнится, я любовался волшебной игрой, преломленных толщей воды солнечных лучей. Я не смог сдержать улыбки, вспомнив, как в далёком детстве, рассевшись по берегам текущих по обочинам весенних ручьёв, мы с друзьями вновь и вновь погружали руки в мутноватую воду, за очередным «самоцветом», который тёмные недра кармана неизменно превращали в грубый кусок гранита.
Вернувшись к автомобилю, я вытащил из салона пакет с продуктами, и опустившись на пахучую, тёплую траву, принялся раскладывать перед собой его содержимое. Когда пакет был пуст, я какое-то время пребывал в недоумении от того, что среди лежащих передо мной продуктов не было упаковки с вяленным мясом, пока наконец не вспомнил, что сам переложил его в пакет, который отдал Николаю.
Соорудив пару с хамоном и сыром, я открыл баночку с морской капустой, и приступил к трапезе.
С наслаждением запивая прохладной чистой водой каждый кусок, я думал о том, как, в сущности, мало нужно человеку для счастья.
Утолив голод, я собрал в пакет остатки трапезы, и убрал его в салон, подальше от солнечных лучей.
Перед тем, как продолжить путь, я какое-то время сидел, откинувшись на спинку сидения и слушал звуки природы, изредка прикладываясь к фляге.
Я уносился всё дальше и дальше на восток, в то время как солнце опускаясь всё ниже у меня за спиной, окрашивало горизонт, и к вечеру, на закате, высокие перистые облака казались лёгкими мазками на нежно-голубой парче, оставленными каким-то неумелым художником. Чёрные, острые линии теней, отбрасываемые росшими по обочинам деревьями, пересекали холмы словно стрелки армий на карте.
По обе стороны от дороги, снова, насколько хватало глаз, простирались бескрайние, выжженные зноем, поля.
Когда наступила долгожданная прохлада, я не желая уступить дороге эти столь желанные мною мгновения, съехал на обочину и заглушил мотор. В течение нескольких минут я сидел неподвижно, подставив лицо под ласковые струи, проникающего сквозь боковое окно ветра наблюдая за тем, как яркие всполохи зари колышутся в потоках, поднимающегося от земли тёплого воздуха, медленно растворяясь на фоне всё более темнеющего неба.
После лёгкого ужина, состоявшего из огурца, пары кусков хлеба и нескольких ломтиков хамона, я растянулся на тёплой траве и почти сразу провалился в сон.
Проснулся я от холода. Было тихо и темно. Вот-вот должна была выпасть роса.
Поднявшись с земли, я, поёживаясь, направился к машине.
Прежде чем открыть дверь, я ещё раз обвёл взглядом окружающее меня пространство. Недобрая луна бесшумно стелила по раскинувшимся до самого горизонта, полям, свою мёртвую желтизну.
Мимо, бесшумно полоща во мраке крылья, пронеслась пара летучих мышей.
В салоне, я откинул спинку сидения, и закрыл глаза.
На этот раз я проспал до рассвета.
Покинул салон, я в течении нескольких минут прохаживался возле автомобиля дожидаясь пока тёплые потоки крови, вымоют из тела остатки тугой ноющей боли, после чего, при помощи нехитрых гимнастических упражнений я вернул конечностям гибкость.
Вытащив из салона один из пакетов, я расположился на траве и приступил к завтраку. Жуя бутерброд с какой-то неведомой мне, невероятно вкусной рыбой и водой из фляжки, я смотрел на восток, где над кромкой горизонта уже прочертилась, и теперь медленно наливалась кровью, алая полоса. Поднимаясь всё выше над отдохнувшей землёй, она растворялась в палево-серых оттенках утреннего неба.
Закончив завтрак, я собрал в пакет остатки трапезы. Убрав пакет на место, я сел за руль и уже хотел было продолжить путь, однако, едва я взялся за ключ, мой взгляд упал на указатель уровня топлива. Он показывал, что бак пуст на две трети. Посидев немного я покинул салон.
Открыв багажник, я, в душе вознося благодарности Кузьме, вынул одну из трёх зелёных, жестяных канистр.
Опорожнив канистру в бак, я вернул её на место. Затем, захлопнув багажник я вернулся за руль, и повернул ключ зажигания.
Я уносился всё дальше на восток, оставляя за собой длинный шлейф желтоватой пыли. Проникающий в салон сквозь полу опущенное стекло, прохладный ветерок, бережными касаниями ласкал кожу лица. В моей душе царило такое блаженство, что даже изредка встречавшиеся на моём пути речушки и прудки, несмотря на всё более усиливающуюся жару не виделись мне столь уж соблазнительными.
Ближе к вечеру, в раскинувшихся по сторонам от дороги пейзажах произошли перемены. На жёлтом полотне полей, то тут то там изредка возникали тёмные пятна небольших смешанных лесков.
Вскоре на горизонте показалась длинная синеватая, неровная полоска, поднимающаяся над чёрной линией, сделанной словно бы кем-то нарочно дабы раз и навсегда оделить небо от земли. Признаться, я не сразу распознал в голубой ленте горы. Словно вознося к блекнущему равнодушному небу драгоценные дары, поднимаясь из наплывающих на их подножья, густых лесов, стремили они ввысь свои облитые рубиновым заревом, вершины.
С каждым, оставшимся за спиной, километром деревьев по сторонам от дороги становилось всё больше и больше, пока, наконец, они не потекли за окнами сплошным тёмным фоном.
Местами деревья почти вплотную подступали к дорожному полотну, и тогда крапчатые тени, отбрасываемые на асфальт их ветвями, создавали иллюзию чудесного ковра. Внезапно я почувствовал, сильную усталость.
Вскоре вдали показался большой серый камень. Он расположился в нескольких метрах от обочины. Когда до камня оставалось метров пятьдесят, я съехал на обочину. Заглушив двигатель, я вылез из салона.
Какое-то время я прохаживался в нескольких метрах от машины, с наслаждением погружая стопы в мягкий, похрустывающий мох, который, вырвавшись из чащи, зелёной пеной устремлялся к дороге, обтекая по пути небольшие валуны и ссохшиеся комья буроватой земли.
Я осмотрелся. Метрах в ста на восток от того места, где стоял мой мерседес начинались густые заросли жимолости. К ним я и устремился.
Обогнув заросли, я обнаружил в той их части, что смотрела на лес, небольшое, открытое пространство, над которым распростёрла свои мохнатые, тяжёлые лапы, огромная старая ель.
Постояв немного, я вернулся к своему автомобилю, и сев за руль повернул ключ зажигания.
Не прошло и десяти минут, как я, проявляя чудеса маневрирования, загнал свой автомобиль в этот своеобразный растительный бокс.
Убедившись, что машина надёжно укрыта от случайных глаз, я отправился побродить по лесу.
Перешагивая через узловатые корни деревьев, я с наслаждением вдыхал тёплый, напоенный ароматом хвои, воздух прислушиваясь к, доносящимся из лесной бездны, звукам. Невидимые пернатые на все голоса наперебой спешили поведать мне о том, как чудесно им живётся в этом мире.
Спустя примерно час вдали показался просвет. Это была обширная поляна, южную сторону которой, отделяла от леса плотная стена можжевельника, подступающая вплотную к стволу огромной старой, берёзы. Невольно складывалось ощущение что это не кусты, а причудливая мохната занавеска, свисающая на тонкой верёвке, один конец которой привязан к стволу, а другой теряется где-то в чаще. И стоит только поискать как следует и среди уродливых наростов чаги обязательно отыщется узел, стоит отвязать который как вся эта колючая изгородь свалится на землю.
Поборов в себе желание снять обувь, я вступил на ворсистый ковёр из мха и травы и двинулся вперёд. Я шёл медленно, непрестанно отгоняя от лица докучливую мошкару.
Слышалось яростное стрекотание кузнечиков, пахло медуницей грибной прелью. То тут, то там, на нежно зелёном фоне, раскинувшемся под моими ногами, вспыхивали разноцветные искры лесных цветов.
Едва я достиг середины поляны, как лес наполнился таинственным шёпотом. Спустя мгновение, пожаловал и сам виновник перемен - лёгкий ветерок. Вынырнув из лесной чащи, он пронёсся над поляной, пригнув к земле траву и цветы.
Вскоре всё стихло.
Остановившись, я поднял глаза к небу. Оно было чистым, только к северу от зенита, словно отставший от стада барашек, белело крохотное облачко.
Постояв с минуту, я отправился дальше. Достигнув края поляны поляну, я остановился. Внезапно мною овладело какое-то странное чувство. Словно я стою на границе, пересеки я которую и возврата назад не будет. Это чувство очень походило на то, которое овладело мной, в самом начале моего путешествия, когда я стоял посреди ночных полей.
Постояв немного, я устремился в чащу.
Отводя руками в стороны тяжёлые ветви, попутно снимая с лица липкие нити паутин, я продвигался всё дальше.
По мере того, как я всё более углублялся в лес, он становился всё темнее.
Решив немного отдохнуть, я остановился. С минуту я простоял с закрытыми глазами, слушая птичье многоголосье. Затем, открыв глаза, я поднял голову к небу: Верхушки вековых сосен устремляясь в высь сплетались ветвями бросали на землю густую тень, которая, однако, не укрывала собой красоту жизни. Казалось, все окружающее меня живёт одним, единым дыханием, которое, будучи непостижимыми для умов подлунных, тем не менее несёт в себе сквозь века чёткий и размеренный порядок. Отдохнув, я двинулся дальше.
Поднявшись на поросший черникой и вереском, покатый холм, я огляделся по сторонам. Внезапно моё внимание привлёк яркий блеск, показавшийся меж стволов. Спустившись с холма, я направился в ту сторону.
Вскоре, стоя на поваленном стволе полусгнившей сосны, вдыхая всей грудью, густой пахнущей гнилью и прелью тёплый воздух, я скользил взглядом по чёрной, зеркальной, усыпанной крупными кувшинками, поверхности небольшого озера.
Над зарослями неизвестных мне кустов, что плотным кольцом обступали озеро со всех сторон парили глазастые зелёные стрекозы, висели густые тучи крошечных мошек, чьи, крохотные крылышки, вспыхивали и искрились в солнечном свете, словно пытаясь наполнить как можно большим смыслом и красотой своё мимолётное существование.
Громкий крик невидимой птицы, заставил меня вздрогнуть. Машинально осмотревшись по сторонам, я спустился на землю и устремился в обратный путь.
Толи густой лесной воздух подействовал на меня расслабляюще, толи путь по лесу и впрямь изрядно утомил меня, однако пересекая поляну в обратном направлении, я вдруг ощутил сильное желание полежать на траве.
В течение нескольких минут я бродил по поляне в поисках подходящего места. Когда же таковое нашлось, я улёгся на тёплую, без умолку жужжащую и стрекочущую траву, и устремил взгляд в пронзительно синее небо. Вскоре в зону моего обзора вплыла крошечная точка. Это был ястреб. Уцепившись за него, мой взгляд довольно долго скользил по безоблачной глади.
Затем, я закрыл глаза и мои мысли сменили русло. Ощущая свежей кожей лица касание ветра, и вдыхая полной грудью, аромат раскинувшегося вокруг разнотравья, я думал о том, что много веков назад, в месте похожем на это, катила повозка, влекомая угрюмым волом, которого вёл некто навсегда покинувший родные места ради новых плодородных земель или спасаясь от смерти. Встретив на пути ручей, подобный тому, водой которого наполнена моя фляга, он решил сделать остановку.
Пока его жена проворно и деловито раскладывала на траве нехитрую снедь, он неспеша распряг вола и отвёл его к воде.
Стоя в стороне, и наблюдая за тем, как уставшее животное жадно втягивает губами прохладную воду, он размышлял над тем, не остаться ли здесь на ночь. Когда же пришла ночь, этот некто, долго лежал на траве, слушая дыхание спящей рядом жены, и вглядываясь в усыпанное пеплом сияющих миров, ночное небо, размышлял о том, как бы сообщить ей о том, что отныне и навсегда это место будет их новым домом. И вот уже на протяжении многих веков их потомки называют то место своей Родиной.
Эта мысль была последней ступенькой, миновав которую, я вступил в благословенные долины сна.
Глава тридцать третья.
Проснулся я от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.
- Эй. Дорогой мой. Проснитесь пожалуйста! - услышал я над собой чей-то ласковый, вкрадчивый голос.
Я открыл глаза.
Человеку, разбудившему меня на вид, было лет шестьдесят. Крупные черты его несколько оплывшего лица, намекали на наличие в его характере темперамента и воли, но в тех пропорциях, которые, чаще всего удерживают личность от поступков, не сочетающихся с личной выгодой. Всем своим видом незнакомец походил на немолодого римского патриция. Курчавое руно чёрных, сальных волос, в которых искрились в лучах юного солнца мелкие бисеринки пота, ниспадало на выпуклый, низкий лоб, на котором, словно чёрные гнёзда, топорщились в разные стороны широкие, густые брови. Большой, мясистый нос, нависал над луком красиво изогнутых губ, нижняя из которых едва не касалась одного из двух его подбородков. Маленькие, похожие на две спелые смородины, глазки смотрели на меня приветливо и вместе с тем изучающе.
Несмотря на царящую духоту одет незнакомец был в строгий, серый костюм, застёгнутый на все пуговицы.
Пребывая в замешательстве от того, что был застигнут в столь неказистом положении, я поднялся на ноги.
- Дорогой друг, - вновь залебезил незнакомец, участливо заглядывая мне в глаза, - прошу вас, заклинаю, ну успокойте вы меня, пожалуйста. Скажите, с вами всё в порядке? Да не молчите же вы. Не мучайте меня. Скажите же.
- Со мной всё в порядке - ответил я, несколько смущённый столь энергичным напором.
- Разрешите представиться, дорогой друг, меня зовут Михаил Сергеевич Стройненький. Я, являюсь бургомистром славного, древнего города Фейдир, - с этими словами он протянул мне пухлую ручонку, с маленькими, похожими на аккуратные сардельки, пальцами.
Я представился. Мы обменялись рукопожатиями. Ладонь моего нового знакомого оказалась мягкой и очень влажной. Признаться, у меня грешным делом даже мелькнула мысль, что вздумай я сейчас сдавить свои пальцы чуть сильнее и из неё закапает влага, однако в тот момент, когда я попробовал отнять руку, маленькие, толстые пальцы, обхватившие её, внезапно обретши силу, не только не спешили её отпустить, но и напротив, стали сжиматься. Складывалось впечатление, что человек, стоящий напротив, предлагал мне поучаствовать в каком-то глупом состязании.
Несмотря на всю нелепость сложившейся ситуации, я решил принять его негласный вызов, но стоило мне проявить усилия, как его ладонь моего странного знакомого внезапно обмякла, а его улыбка стала ещё шире.
Отняв ладонь, я, признаться, не без усилий подавил в себе желание отереть её о штанину, в это время мой новый знакомый, осмотрев свою руку со всех сторон. Его оплывшее лицо приняло брезгливое выражение, словно он только что вынул её из ведра, наполненного нечистотами. Затем, достав из кармана пиджака маленький белый платочек, он, ничтоже сумняшеся, принялся тщательно один за другим, вытирать, пальцы. При каждом его движении, огромный изумруд, вправленный в массивный, золотой перстень, украшающий мизинец его левой руки, поблёскивал с тусклой и мёртвой значительностью.
- Кстати, Алексей Иванович, - произнёс мой новый знакомый, внимательно осматривая, только что вытертый им безымянный палец - если вам моя фамилия кажется смешной, как-то находят многие, можете улыбаться. Обещаю не обидеться. Мне не привыкать, - и словно в подтверждение своих слов, он растянул губы в улыбке.
В последний раз окинув руку, он спрятал платок в карман.
- Терпеть не могу всю эту формалистику, однако - он развёл руками - ничего не поделаешь. Там, где у простых смертных начинается обычная жизнь, у нас, людей служилых, меняется разве, что форма официального обращения.
Ну что-же. - он звонко хлопнул в ладоши, -Теперь, когда последние формальности улажены, я приглашаю вас, дорогой Алексей Иванович, узреть в моём лице простого человека, и не отказать мне в радости принять вас в качестве гостя в моём скромном доме и преломить с вами хлеб насущный.
Я принял его приглашение, хотя, признаться, и без особого удовольствия. Уж слишком претила мне его манера витиевато выражать простые, по сути вещи, да и перманентная слащавая улыбка, уже начинала меня раздражать.
- Прекрасно, воскликнул он, громко хлопнув в ладоши, - словно только что в его голове сложилась какая-то сложная комбинация, над которой он размышлял много дней.
-Ах да, чуть не забыл! - он поднял вверх обе ладони, словно ища со мной примирения, - Прежде чем мы тронемся в путь, позвольте мне, Алексей Иванович, задать вам ещё пару вопросов?
- Пожалуйста.
- Скажите, - он, чуть прищурившись, склонил голову на бок, - Вы местный?
- Нет.
-А откуда вы? Если это конечно не секрет?
- Не секрет. Я из Москвы.
- Из Москвы? Хм… - отступив на шаг, и сложив руки на груди он с минуту скользил по мне оценивающим взглядом, словно ища на мне подтверждения моим словам.
- Ну что же, из Москвы так из Москвы! - воскликнул он, окончив свой странный осмотр, - Следуйте за мной, Алексей Иванович. Моя машина совсем недалеко от сюда.
Кстати, Алексей Иванович, - обратился ко мне бургомистр, не поворачивая головы, когда мы шли по вьющейся меж вековых сосен, усыпанной пожелтевшей хвоей, дорожке, - как вы оказались на той поляне?
- Я уже хотел было поведать ему всю свою историю, начиная с того момента, как я покинул пределы Москвы, на своём автомобиле. Который дожидался меня в зарослях жимолости, однако в последний момент, что-то меня удержало.
- Да так, - ответил я, пожав плечами, - гулял. Захотел полежать на траве. Прилёг и уснул. Вот и всё.
Как ни странно мой крайне лаконичный ответ, судя по всему, полностью удовлетворил моего спутника. Во всяком случае никаких уточняющих вопросов с его стороны не последовало.
С минуту мы шли молча. Внезапно мой спутник остановился:
- Алексей Иванович, - сказал он, - я надеюсь мой последний вопрос не нарушил границ вашей личной свободы? - и повернув голову, он устремил на меня внимательный взгляд. Это был один из тех взглядов, по которому нельзя точно определить серьёзно настроен ваш собеседник, или же он ломает перед вами комедию.
- Да нет. -ответил я, пожав плечами. - Ничего страшного.
- Слава Богу! - и приложив ладонь к груди он, чуть согнувшись сделал шумный выдох. И снова мне было не совсем понятно был ли его жест искренним выражением чувств или же кривлянием.
Мы двинулись дальше.
По дороге Стройненький принялся раскладывать передо мной предстоящие мероприятия: при этом его лицо приобрело выражение, сладостного предвкушения, словно в тот миг некто, держал перед его глазами раскрытое меню с перечнем изысканных блюд:
- Прежде всего, - вещал он. - вам, дорогой Алексей Иванович необходимо подкрепиться. Вы ведь наверняка проголодались?
Я хотел было соврать, что совершенно не голоден, но мой собеседник, остановившись, жестом руки прервал меня:
- Нет-нет-нет, дражайший гость! - воскликнул он, сердито нахмурив брови, - Так у нас с вами дело не пойдёт. Не спорьте со мной. В конце концов перед вами не кто-нибудь, а официальное лицо, противится которому весьма чревато последствиями! – и он, лукаво улыбнувшись, погрозил мне пальцем. - Так что, вы уж сделайте и мне и себе одолжение: откажитесь наперёд от всякого сопротивления, и вверьте свою судьбу в мои руки.
- Вот так-то лучше, - сказал он, когда я примирительно поднял вверх обе ладони. - Итак, - продолжал бургомистр, - прежде всего, как я уже сказал, угощение. Потом отдых, во время которого, я искренне надеюсь, вы дадите мне возможность насладится беседой с вами. Затем, ужин. Затем, если изъявите желание. Организуем чудную баньку. Потом, вы выспитесь как следует, а завтра, с утра… хм…, впрочем, не будем торопить события. Ну как вам программа Алексей Иванович? Устраивает?
- Вполне, - ответил я.
- Ну вот чудненько!
Едва мы вышли из леса, я сразу увидел его автомобиль. Это был огромный, чёрный внедорожник. Поигрывая на солнце бликами, он стоял посреди дороги, больше похожий на, застывшего в ожидании, нелепого бегемота. Я скользнул взглядом по обочине, в поисках камня. Он стоял метрах в трёх ста, от того места где мы находились.
Стройненький сел за руль, я занял соседнее место, и мы тронулись в путь.
Должен заметить, что водителем мой новый знакомый оказался весьма неплохим. Наблюдая за тем, как уверенно и ровно, он ведёт автомобиль, мне подумалось, что если он с таким же умением управляет вверенным ему городом, то жителям этого города можно только позавидовать.
Впрочем, виртуозно управляя автомобилем, бургомистр не забывал и о долге гостеприимного хозяина. Рядом со мной сидел не человек, а сгусток хорошего настроения. Едва окончив, одну забавную историю, он начинал другую.
Впрочем, надо заметить, рассказчиком мой спутник был куда менее умелым, нежели водителем. Главным образом меня раздражала его манера, столь присущая многим людям не наделённых от природы чувством юмора, после каждой очередной весёлой байки или анекдота поворачиваться ко мне словно с тем, чтобы удостовериться что его усилия не пропали даром и шутка оценена слушателем по достоинству. В конце концов, дошло до того, что, когда, закончив рассказ об одной его знакомой, изобилующий весьма скабрезными подробностями, он посмотрел на меня с тем, чтобы узреть на моём лице очередную, фальшивую улыбку, я и ухом не повёл, продолжая, с каменным лицом демонстративно глядеть перед собой. Впрочем, мой, надо признать, довольно невежливый намёк, ничуть не обескуражил моего словоохотливого спутника. Шутки и забавные истории продолжали сыпались из него словно из рога изобилия.
Неизвестно чем бы всё кончилось, если бы в дело не вступил закон больших чисел. Несколько шуток, моего нового знакомого заставили меня вполне искренне расхохотаться, а вместе со смехом и неприязнь, зародившаяся в моей душе в момент нашего знакомства незаметно для меня самого, сменилась симпатией.
«И в самом деле, - думал я, - что плохого мне сделал человек, сидящий на соседнем сидении? Ну многословен, ну велеречив. Ну и что из того? Терпимей надо быть к людям, милостивый государь Алексей Иванович, терпимей. Может человеку не с кем было выговорится, и он, увидев в тебе родственную душу, решил открыться перед тобой? Эта мысль показалась мне вполне резонной. Ещё будучи студентом, я слышал от одного моего знакомого, работавшего психиатром в одной из крупных подмосковных лечебниц, что за многословностью, очень часто скрываются измученные одиночеством души.
Последняя мысль промелькнула в моём сознании как раз в тот момент, когда мы миновали дорожный указатель, который пересекала толстая чёрная линия. От этой линии отходила другая. По тоньше. Изгибаясь дугой, она подступала к маленькому, чёрному кружку под которым было написано:
«город Фейдир. 2 км»
Глава тридцать четвёртая.
Глядя в окно, на проплывающие мимо дома, я нашёл архитектуру города Фейдир довольно однообразной, а местами даже убогой. Фасады большинства зданий красовались свежестью отделки, словно их отремонтировали специально к моему приезду, боковые стены были покрыты облупившейся штукатуркой, которую, точно застывшие навеки отблески, мелькнувших некогда молний пересекали длинные трещины. Впрочем, справедливости ради должен заметить, что улицы и тротуары выглядели вполне ухоженными.
Должно быть вследствие сильной жары, людей на лицах было не очень много.
Вскоре мы свернули на широкий проспект, упёршийся в довольно обширную, вымощенную серой брусчаткой, площадь в центре которой возвышалось великолепное, выложенное из красного кирпича, здание храма. Очевидно, заметив мой интерес, бургомистр поинтересовался, не желательно ли мне осмотреть храм изнутри, и получив от меня вежливый отказ и уверение, что для меня вполне достаточно будет внешнего осмотра, он остановил автомобиль.
Признаться, никогда прежде мне не приходилось видеть столь величественных строений. Понимающиеся ввысь стены поражали причудливостью кладки. Солнечные лучи, отражённые полированным золотом многочисленных маковок, увенчанных распятиями, искрились сияющими нимбами на фоне голубого, безоблачного неба. Аккуратно остриженные кусты сирени, плотной стеной огибая здание храма, подступая вплотную к широкой, мраморной лестнице, ведущей на просторную, открытую террасу, раскинувшуюся перед входом.
По одну сторону от массивных дверей стоял стол, на котором была разложена всевозможная, церковная утварь, за столом сидела седая старушка благообразного вида. Чуть в стороне от стола, группа подростков, (судя по однообразию их одежды, можно было предположить, что это учащиеся какого-нибудь местного элитного колледжа или гимназии), обступила грузного, краснолицего священника, в мятой скуфье. Я не смог сдержать улыбки глядя на то, с каким благоговением подростки, открыв рты, внимают старику, который, обводя грозным взором молодую паству, самозабвенно разглагольствовал при этом, воздев одну руку к небу, а другой оглаживая длинную окладистую бороду.
В нескольких метрах от ребят, стояла, прижимая к груди зелёную папку, высокая красавица в обтягивающих белых шортах и жёлтом топике с глубоким декольте и беседовала с молодым, белокурым, бородачом, в кожаной безрукавке, надетой на голое тело, и развратнейше рваных джинсах.
Левую руку бородач держал в кармане, а в правой он держал баночку с каким-то напитком, к которой то и дело прикладывался. О том, что в баночке не лимонад, можно было заключить, по тому выражению, которое принимало его лицо после каждого вновь сделанного глотка.
Глядя на этих двоих нетрудно было заключить, что в данный момент их занимают отнюдь не духовные, а вполне земные мысли и чаяния. Моя уверенность ещё более окрепла после того, как, приняв баночку из рук бородача, красавица поднесла её к губам и сделала несколько внушительных глотков, в то время пока бородач, пользуясь моментом, блуждал алчным взглядом по её фигуре.
Вернув баночку собеседнику, девушка вытерла губы тыльной стороной ладони, и они продолжили прерванный разговор.
Я снова перевёл взгляд на храм. Осматривая это грандиозное строение, я вдруг вспомнил старый металлический гараж, выгоревший изнутри, и примотанный к гусаку крест из двух, скреплённых, проволокой обгоревших досок, и восторг недавно обретённого впечатления, словно споткнувшись обо что-то в моей душе, стал постепенно угасать. Едва слышно, чтобы скрыть дрожь в голосе, я произнёс:
- Большое спасибо, Михаил Сергеевич. Достаточно.
Когда, миновав площадь, мы свернули на широкий, залитый солнечным светом, проспект, мой спутник попросил меня высказать моё мнение относительно храма.
- Я восхищён, - ответил я, и посмотрев в боковое зеркало я скользнул взглядом по одинокой маковке, за секунду до того, как она скрылась из виду, я добавил, - и вместе с тем не могу не заметить, что пребываю в некоторой растерянности.
- Вот как? - он бросил на меня удивлённый взгляд.
- Но почему?
Я ответил не сразу. Признаться, в тот момент моё душевно состояние отнюдь не располагало к пространной дискуссии, но, вместе с тем, и выглядеть не вежливым в глазах человека, в гости к которому я ехал, мне тоже было, как будь то, не с руки:
- Мне думается, что эстетическое чувство, чем бы оно не было вызвано, не должно затмевать собою жизнь.
- Интересная мысль, - произнёс бургомистр, виртуозно подрезав карету скорой помощи. - Не хотите развить её?
- С удовольствием, - ответил я, впрочем, не испытывая при этом особого удовольствия. - Мне думается, что возводить грандиозные храмы в городе, в котором имеется хоть одно жилое здание, нуждающееся в немедленном ремонте, это всё равно, что в голодающей стране транслировать по телеэкрану кулинарные шоу. - Я хотел было на этом завершить свой ответ, однако, в последний момент, решив, что моё последнее замечание могло обидеть моего собеседника, я поспешно добавил: - Впрочем, справедливость, как мне кажется, в этом мире всегда была большой редкостью.
Повисла длинная пауза, в течении которой я, внутренне кляня свою несдержанность, выискивал в уме вариант, как бы вернуть беседу в прежнее русло. Конец моим терзаниям положил сам Стройненький:
- Про кулинарное шоу, это вы ловко подметили, - сказал он неожиданно бодрым голосом, одарив при этом меня широкой улыбкой. - надо будет запомнить, однако, выбирая между делами духовными и мирскими, вы, отдавая приоритет последним, уподобляетесь, уж простите великодушно, обычному, наивному обывателю. А этот взгляд на вещи уж простите меня великодушно, крайне ограниченный. Хотите я поделюсь с вами своим мнением по поводу этого весьма непростого вопроса? - он бросил на меня вопросительный взгляд.
- С удовольствием послушаю, -ответил я.
В этот момент наш автомобиль остановился у перехода, несколько парку минут мы провели в тишине, пропуская двух женщин: сгорбленную старуху, которая, не поднимая глаз от земли, с трудом переставляя ноги, тащила за собой нелепого вида коляску в которой стояли два мешка картошки (в одном из мешков имелась дыра, в которую на половину высовывался пупырчатый клубень), и молодую, белокурую красавицу в замечательно красивом голубом платье, которая, грациозно вышагивая, то и дело бросала оценивающие взгляды на наш внедорожник
- Прежде чем начать, - сказал Стройненький, когда мы тронулись, - я хотел бы остановиться на двух весьма немаловажных аспектах: во-первых: я спешу вас уверить дорогой гость, в том, что уж где, где, а в Фейдире проблем хоть отбавляй. В конце концов кому как не мне об этом знать. И кстати, если вам когда-нибудь доведётся побывать в городе, где нет никаких проблем, то разбудите меня среди ночи, и я отправлюсь туда в чём мать родила. А во-вторых: со всем уважением к вам, дорогой Алексей Иванович, я должен заметить, что отнюдь не согласен с вашим мнением относительно того, что справедливость - это большая редкость в нашем мире. Несмотря на то, что мы, люди, постарались на славу чтобы справедливость навсегда покинула грешную земную юдоль, как некогда весьма точно заметил Лопе де Вега, я глубоко убеждён, что справедливость сопровождает нас на каждом шагу и пребудет с родом человеческим во веки веков. Впрочем, об этом чуть позже. Итак, если я правильно понял, вас покоробило то обстоятельство, что гигантские средства, которые могли бы быть направленны на улучшение жизни горожан, власть, в лице в том числе и вашего покорного слуги, пустила на вычурную архитектуру, религиозные атрибуты и вдохновенное словоблудие. Если не цепляться к деталям, я верно изложил суть ваших сетований? - Он замолчал, ожидая моего ответа.
- Верно. - ответил я.
В этот момент, обогнув огромную, оклеенную пёстрыми афишами, тумбу, мы свернули на узкую, выложенную фигурной брусчаткой тенистую улочку, по обе стороны, от которой ровной шеренгой выстроились раскидистые липы
- Будь я простым обывателем, и гляди я на жизнь снизу вверх - продолжал бургомистр. - я охотно поддержал бы вашу идею перенаправить средства и усилия с дел духовных на дела мирские, ибо с точки зрения обывателя, существа, говоря откровенно, по преимуществу, весьма недалёкого, конформного, остро реагирующего на сиюминутные раздражители встречающиеся ему на каждом шагу, все эти миллионы и неимоверные человеческие усилия, застывшие в камне и бетоне кажутся пустой тратой сил и денег. Однако, стоит только очистить глаза от птичьего помёта и поднявшись над ситуацией взглянуть на жизнь оттуда, - он указал указательным пальцем палец правой руки вверх - и уверяю вас, дорогой гость, весьма многое из того, что с низу виделось простым, предстанет в весьма неоднозначном свете.
В этот момент мы проезжали мимо роскошного ресторана. Замолчав, мой собеседник скользнул взглядом по группе довольно фривольно одетых девиц, которые, сбившись в пёструю стайку, восхищёнными взглядами осматривали припаркованные у входа роскошные авто.
Несколько минут мы ехали в тишине.
- А вы знаете, Алексей Иванович? - внезапно бодрым голосом воскликнул Стройненький, при этом сопроводив свой возглас конвульсивным смешком, свойственным многим полным людям. - Много лет назад, в дни моего давно минувшего детства я тоже едва не стал верующим. Да-да-да. И я тоже, как и те ребята, которых мы с вами видели на ступенях храма, слушал, раскрыв рот сказки про воскресенье из мёртвых и девиц, сумевших забеременеть воздушно-капельным путём, и тому подобную ересь. Стыдно сейчас в этом признаваться, но, как говорится, что было то было. И хотя моё детство давно позади, и всё что сейчас у меня вызывает вся эта сусальная муть, это скука и раздражение, тем не менее, доверительно сообщу вам, что нет в этом городе более ревностного защитника церкви, чем ваш покорный слуга. Как сказал один хитрый француз «Если бы Бога не было, его непременно следовало бы выдумать». Я целиком и полностью поддерживаю это мнение. И в этом не стоит искать никаких иных мотивов, кроме холодного практицизма. Со школьных лет, видя с каким сыновним почтением мои одноклассники внимают всем этим сказкам, я понял, что человеческая вера, или говоря медицинским языком - мнительность, - это весьма и весьма полезный инструмент, не пользоваться которым, просто верх бесхозяйственности. Это убеждение не покинуло меня и тогда. Когда я занял свой пост. Так, оставаясь холодным материалистом и циником, я, тем не менее, прилагаю немалые усилия для того, чтобы табуны божьи тучнели день ото дня. Поверьте мне, дорогой гость, не представляет слишком уж большого труда превращать из белого шума, оставленного в голове религиозного обывателя церковными песнопениями и молитвами складывать необходимую текущему моменту музыку, будь то бравый марш, сопровождающий стройные колонны умирать на далёкие рубежи или нежный ноктюрн, обдающий душу обывателя нежной грустью, случись тому заглянуть в пустой холодильник. Впрочем, об этом мы побеседуем с вами как-нибудь в другой раз. Кроме того, я безмерно благодарен церкви, за те свободные от суеты минуты, которые она мне подарила. Вот, скажем: стоит лишь выстроить посреди города или в его окрестностях храм, то место куда страждущие, на чьи деньги, замечу, кстати, и был возведён храм, будут приходить принося свои горести и пенсии, а какой-нибудь согбенный, козлобородый старичок, в мятой скуфье и засаленной рясе, дыша перегаром, блеющим голоском, умело инсталлирует ему в мозг понимание, что «не роптать надо на невзгоды, а терпеть». Пройдёт, думается мне, лет, эдак, пятьдесят или, скажем, сто, и притерпятся люди, и поиски справедливости в земной юдоли останутся уделом блаженных. И в самом деле, чего её искать, когда её никто от тебя не прячет? На центральной площади стоит. Из любого конца города видно. И должен вам признаться, дорогой Алексей Иванович, я, как бургомистр Фейдира, усматриваю в подобном положении вещей великое благо для вверенного мне города: обидел тебя лихоимец какой облечённый властью, стерпи, нечего воду мутить, а коли терпеть не в мочь, так ступай в храм: погляди на унылые лики святых икон, отогрей душу, поплачь вместе со свечами, послушай заунывных песнопений, постой со свечой в руках среди таких же как ты. После, осени себя крестным знамением, и снова ныряй в суету мирскую. Терпение и смирение, дорогой вы мой, вот те две твердыни, на которых зиждется благоденствие любого общества.
Он замолчал, пару минут мы ехали в тишине.
- Подводя итог всему выше сказанному, - нарушил молчание бургомистр, - я скажу, что каждый, кто каким бы то ни было образом причастен к управлению людскими массами, ох, до чего же я не люблю это словосочетание, - он поморщился - должен, а точнее просто обязан, помогать всеми силами церкви, как институту, призванному взращивать и культивировать в людях смирение, и потому, я, едва вступив в должность бургомистра, едва ли не первым указом распорядился выделить в городском бюджете отдельную статью на религиозное воспитание подрастающего поколения. И с тех пор ревностно слежу за тем, чтобы она регулярно пополнялась, даже когда денег не хватает на детские сады и учебные заведения. На мой взгляд это вполне оправданный шаг, ведь слепая вера, (в прочем, бывает ли вера иной?) приходит туда, где отступает рациональное знание. Нам в Фейдире не столько нужны умные граждане, сколько знающие. Выражаясь иначе, я, как бургомистр, заинтересован не в открывателях новых, призрачных горизонтов, а в охранителях старых, надёжных границ, простите за каламбур. Я, конечно, не культивирую специально фанатизм, крайности, как известно, всегда очень опасны. Я, если угодно, всего лишь стою в стороне со снисходительной и не мешаю людям упоительно заблуждаться. Не скрою, в подобном положении вещей имеется не малая доля и моего личного интереса. Находясь там, - он поднял указательный палец вверх -чувствуешь себя гораздо спокойнее, когда там, -он указал пальцем вниз - царят не знания, и любопытство, а глупая догма и покрытые мхом, предрассудки. Впрочем, должен заметить, что и учебные заведения в Фейдире в этом смысле не отстают от церкви. Доверительно признаюсь вам, дорогой Алексей Иванович, что всякий раз, когда я вижу перед собой человека, до конца, уверенного в правильности тех знаний, которые он вынес из одного из наших учебных заведений, моё усталое сердце наполняется радостью и покоем. Что же касается моих нынешних отношений с господом Богом, то должен откровенно вам признаться, дорогой гость, что я давно для себя уяснил, что если ты умён, если твои горизонты поддаются регулировке, и, что весьма немаловажно, регулировке инициированной именно тобой самим, то можно преспокойно жить так, как тебе хочется, при этом не только не вступая в противоречия с богом, но также и усматривая в каждом предпринятом тобою усилии вознаграждённым удачей его промысел. Вы не представляете, дорогой гость, оторопь охватывает от того, какой простор для фантазии предоставляет подобный взгляд на вещи. Возможно, в моих словах вам слышится цинизм, не совместимый с божьими заповедями, однако если мы с вами, дорогой мой гость, трезвым взглядом проследим путь, который проделала колесница истории, то обнаружим, что весь он состоит из преодолений как раз тех нескольких правил, которые двадцать веков назад огласил сын плотника. И впряжены в ту колесница на протяжении всего этого времени были не белые кони, а свора хищных инстинктов, подстёгиваемых жгучим осознанием скоротечности человеческой жизни. Причём заметьте, дорогой Алексей Иванович, я ни словом ни обмолвился ни о добре, ни о зле, и это совсем не случайно, поскольку по моему глубочайшему убеждению, и одно и другое это не более чем производная от игры света и тени, свершающейся непрерывно в человеческом разуме. Как сказал один не самый глупый политический деятель:
«Покажите мне три строчки, написанные самым честным на земле человеком, и я найду в них за что его можно шесть раз повесить».
Он замолчал, словно желая дать мне возможность получше прочувствовать красоту высказанной им сентенции.
- Не знаю, как вам, Алексей Иванович, а как по мне не добавить не убавить. Иначе говоря: Если ты умён, и в руках находятся скользкие вожжи дефиниций, самые гнуснейшие преступления содеянные тобой и во славу тебя будут сиять светом благочестия. Кстати, я думаю сейчас самое время вернуться к разговору о справедливости. Помните мы с вами не сошлись во мнении относительно этого вопроса? – он посмотрел на меня.
Я коротко кивнул.
Он снисходительно улыбнулся:
- Дорогой Алексей Иванович, я берусь утверждать, что справедливость, никогда не покидала этого мира, она всегда будет сопутствовать роду человеческому до скончания всех времён, ибо до тех пор пока солнце встаёт на востоке и садится на западе, одно и то же деяние один будет находить апофеозом справедливости, а другой вопиющим беззаконием. Весь вопрос заключается в том, кому из двоих принадлежит право на дефиницию. Как говорил Шекспир: «Нет ничего хорошего или плохого, кроме того, что мы считаем хорошим или плохим». Вот, скажем, для примера: некто, облечённый властью после долгого дня, который он целиком посвятил служению людям приходит под вечер домой, где его дожидаются больная жена и сын или дочь, которым настала пора создавать свои семьи. И вот, во время ужина, когда вся семья собирается за столом, оглядывает наш некто своих домочадцев, и думает: «Вот прошёл ещё один день, который я, движимый чувством долга, потратил заботах о ближних. Прекрасно. Но что же я сделал в течении этого дня для своих близких? О тех людях, с которыми я делю и стол, и кров, и за кого я несу прямую ответственность перед жизнью и богом, как муж и отец? А случись со мной что, кто позаботится о них? Государство? Общество? Но разве я не вижу своими глазами как оно заботится об остальных своих членах? А коли так, то не следует ли мне, отбросить сомнения с усердием взяться за дело спасения моих присных и от хлебов насущных Тобою миру ниспосланных, удержать в руках своих крохи. В конце концов не тобою ли сказано: «Спасись сам и вокруг вас спасутся многие»? И избави Господи, сердце моё от сомнения всякого и укрепи его, ибо, вступая на путь сей, понимаю, что буду гоним и презираем миром, как некогда и Ты был гоним и презираем им за слово твоё, но будучи движим не алчностью гнусной, но искренней любовью, которая только одна и есть смысл жизни, уповаю я на помощь Твою господи. Аминь.». Вот вам, дорогой Алексей Иванович, наглядный пример того, как вооружившись дефиницией можно облагодетельствовать своих близких при этом не только не вступая в конфликт с собственной совестью, но (он снова негромко хохотнул) но и предстать перед ней защитником заповедей божьих. Ворует не мышь, дорогой Алексей Иванович, ворует нора. Когда в вашей власти участок русла, по которому течёт огромная денежная река, стремление сделать из этого потока глоток, совершенно непреодолимо, и бороться с этим стремлением ничуть не умнее, чем бороться с ветром. Я, будучи человеком, простите за нескромность, отнюдь не глупым, предпочитаю строить мельницы и натягивать паруса.
В этот момент, мы снова остановились возле очередного перехода. Воспользовавшись остановкой, мой собеседник, повернулся ко мне лицо и широко улыбнулся:
- Ну как, Алексей Иванович, - произнёс он после короткой паузы - удалось мне вас убедить? - повернувшись, он с улыбкой посмотрел на меня.
Я, хоть и с неохотой, нот всё же кивнул.
-Кстати! - воскликнул Стройненький, когда мы тронулись, - Спешу отметить, что моя неустанная забота о церкви отнюдь не предполагает негативного отношения к атеизму, как может показаться на первый взгляд. Отнюдь. По-настоящему хозяйственный человек должен уметь извлекать пользу из любого проявления жизни, атеисты, коих, замечу в нашем городе не мало в этом смысле не составляют никакого исключения. Все они, давным-давно встроены в уравнение повседневной жизни и исполняют весьма немаловажную функцию.
- Если не секрет, какую? - спросил я, не поворачивая головы.
- Не секрет. В частности, они являются чем-то вроде наждаков, на которых ловцы душ человеческих оттачивают свои багры. Вот, к слову, несколько лет назад представители духовенства, обратились ко мне с просьбой, поспособствовать в приобретении времени в радиоэфире, для передачи, в которую они могли бы приглашать для беседы атеистов. Я пошёл им навстречу. Однако в последствии я, поразмышляв немного, предоставил им для этих целей целый канал на телевидении, ибо усмотрел в этом почине пользу великую для общественного благоденствия. Представьте себе, дорогой Алексей Иванович, обычного обывателя, вынужденного изо дня в день, как выразился некогда классик «тлеть в тихом пламени дней». И жизнь то у него горемычного сложилась не слишком удачно, и заначку тщательно им припрятанную, недавно жена нашла, и на работе то у него одни неприятности, и в компании ему всё никак не удаётся анекдот смешно рассказать. И до того всё выходит глупо, что хоть в петлю лезь. С этим намерением наш герой и приходит однажды домой. Ожидая, пока супруга разогреет последний ужин в его жизни, он включает телевизор, и случайно попадает на передачу, в которой дородный священник, каверзными вопросами, гоняет несчастного, растерянного атеиста из одного логического угла в другой. Смотрит на всё это наш обыватель и видит, что не всё для него ещё потеряно, ибо как бы глупо не складывалась его жизнь, есть в этом мире кто-то, кто глупее его, а из этого с необходимостью следует, что, каким бы неудачником не считали его окружающие, а и на него у Господа имеются виды, и от мысли этой станет ему легче, и отступит на время от сердца злая ржа тоски смертной. Так что, дорогой мой Алексей Иванович, как видите, в таких сложных и глубоких вопросах как религия, никогда не следует делать поспешных выводов. И потом не следует забывать, что в жизни всегда есть место чуду.
На какое-то время в салоне повисла тишина, в которой слышалось лишь тихий шум двигателя и дыхание моего соседа.
Размышляя над услышанным, я никак не мог отделаться от странного ощущения. Мне снова сделалось, несколько неуютно в обществе этого человека. Всё что он говорил, было пронизано холодной логикой, не имеющей ни одного слабого места, которые, чаще всего, придают любой беседе определённую теплоту. Так, наверное, мог бы рассуждать сам дьявол.
Вскоре мы свернули на широкий, залитый солнцем проспект.
Отстояв пару минут на светофоре, мы устремились вдоль непрерывной череды, мечущих яростные блики, витрин.
За окном потянулись деловые кварталы. Это было ясно по обилию на тротуарах людей, облачённых, несмотря на жару, в строгие костюмы.
Вскоре мы снова остановились на переходе, дабы пропустить тучную женщину в красном платье с, до неприличия глубоким вырезом на груди, которую тащила за собой огромная, пёстрая свора вертлявых, голосистых собачонок. Мой сосед, вероятно, увлечённый какой-то мыслью, принялся выстукивать пальцами на руле бодрые дроби. Я же в свою очередь, глядя вперёд мучительно пытался понять, кем же в конце концов, является сидящий рядом человек: прожжённым циником, разуверившимся окончательно в людях, и научившимся с помощью хитроумных демагогических увёрток, оберегать свой духовный алтарь от бушующих снаружи ветров жизни? Или же это один из тех несчастных, что, будучи детьми, не получив вовремя в достаточной мере тепла и любви, впоследствии возлагают за это вину на весь окружающий мир? Одно лишь не подвергалось мной сомнению: этот человек был умён. Очень умён.
- Не утомил я вас, Алексей Иванович, своей болтовнёй? - ворвался в мои размышления голос бургомистра.
- Нисколько. - ответил я.
- Ну вот и славно. - повернувшись ко мне он одарил меня благодарной улыбкой. Я улыбнулся в ответ. В этот момент загорелся зелёный свет.
- Ну раз мне так повезло со слушателем, - воскликнул бургомистр, виртуозно встроив свой внедорожник между белым пикапом и тёмно-зелёным кабриолетом, - я, пользуясь случаем поделюсь с вами одной моей теорией. Хотите?
- Что за теория? - поинтересовался я.
- Есть у меня одна теория. - ответил он - Совсем свежая. Вы будете первым, с кем я ею поделюсь. Если коротко, её можно назвать «Теорией брошенного фантика». Это, если хотите, итог моих многолетних наблюдений и размышлений относительно того, в чём заключается принципиальная разница, взглядов на жизнь таких людей как ваш покорный слуга, и их. - он кивком головы указал в сторону, проплывающего за окном, тротуара, затопленного пёстрой толпой. - Ну так что Алексей Иванович? Хотите послушать?
- С удовольствием.
- Алексей Иванович, - произнёс бургомистр после минутной паузы, - позвольте поинтересоваться у вас: вы любите конфеты?
- Люблю, - ответил я, несколько сбитый с толку его вопросом.
- Прекрасно, - произнёс он таким тоном словно, своим ответом, я, сам того не ведая, приблизил себя к расставленной им ловушке. - Я, признаться, тоже, а как, позвольте полюбопытствовать, вы поступаете с фантиками?
- Да в общем-то всегда одинаково. - ответил я, по-прежнему пребывая в недоумении. - Просто выбрасываю их, и дело с концом.
-И дело с концом? - медленно произнёс мой собеседник, при этом посмотрев на меня так, словно только-что открыл для себя это словосочетание. В следующую секунду салон наполнился громким смехом. - И дело с концом. - сквозь смех повторил он, - Должен поздравить вас, Алексей Иванович, ибо дав такой ответ, вы, возможно сами того не желая, слёту попали в утку, ибо вот в этом самом конце и заключается вся суть моей теории, так как там, где для обывателя всё заканчивается, люди подобные мне всё только начинается, Скажу больше: остановись мы сейчас и спроси у прохожих, чему они отдадут предпочтение: фантику или конфете которая в него завёрнута. Готов побиться об заклад, большая часть опрошенных, даже не дослушав вопроса, выберет конфету, сочтя вопрос глупым. Для меня же как для бургомистра большого города, гораздо большую ценность, представляет как раз фантик, ибо в то, время как смысл существования конфеты, заканчивается едва за ней смыкаются зубы, фантик, будучи смятым и небрежно отброшенным в сторону, начинает весьма витиеватый и сложный путь. - Замолчав, он повернул ко мне лицо - Я вижу, дорогой гость, вам мои слова кажутся странными. Это следствие привычки, выработавшей с годами у вас диоптрию, которая, будучи настроенной на ближнюю перспективу, не позволяет вам видеть, уж простите меня великодушно, дальше собственного носа. Между тем, случись вам взглянуть на вещи холодным взглядом человека, привыкшего соотносить свои действия с трезвым расчётом, и к тому же обличённого властью, и, уверяю вас, дорогой друг, у вас дух захватит от того, какое множество важных и полезных механизмов способна привести в движение эта, на первый взгляд, никчёмная бумажка: Вы и представить себе не можете, друг мой, соль велико число людей смысл существования, которым она придаёт. Не будь её дворник лишился бы работы, а многочисленная армия клерков, заседающая в недрах всевозможных коммунальных контор, и несметный офисный планктон, затопивший собой многочисленные офисы и конторы, в одночасье лишился бы столь важного для пищеварительной системы ощущения перманентной нужности. Я уже не говорю о том сколько смысла и азарта он вносит в суетные дни разного рода демагогах, начиная от мелких журналистов, рыщущих в поисках падали, до уличных болтунов, чудом избежавших психиатрической лечебницы, спекулирующих на природном стремлении человека к эстетическому идеалу. Дескать вот полюбуйтесь, дорогие граждане, все улицы завалены мусором, в связи с чем мы можем смело заключить, что городские власти не содержат вверенный им город в надлежащем порядке. Доверьте-ка вы город нам, и завтра ни одного фантика на дороге вы не увидите. Знаете, Алексей Иванович, - он издал короткий смешок - когда мне случается слышать подобные заявления, я всегда хочу добавить: «Не увидите в силу того, что все фантики будут тщательно собраны вами, дабы после с их помощью вы могли растапливать буржуйки, туго набитые обломками вашей мебели. Ну это так, художественное отступление. А уж про то, сколько различных траекторий развития дальнейшей судьбы предлагает нашему фантику целлюлозно-бумажная промышленность и думать нечего.
Стройненький снова с улыбкой глянул на меня. На это раз я нашёл уместным улыбнуться ему в ответ. Его теория и впрямь звучала весьма занятно.
После мы довольно долгое время ехали в тишине.
Миновав деловую часть города, мы пересекли по бетонному мосту не слишком широкую, но довольно полноводную реку. Ещё на середине моста, Стройненький, извинившись, закрыл окна. Это было весьма предусмотрительно, ибо на другом берегу, нас ожидали трущобы. Да-да, читатель, самые настоящие трущобы.
Глядя на проплывающие за окном покосившиеся заборы, я вдруг поймал себя на мысли, что именно такими я представлял себе мрачные чертоги нищеты и отчаяния, когда, будучи ребёнком, зачитывался романами Виктора Гюго и Чарльза Диккенса: глядя печальными глазами давно немытых окон, и зазывая в себя чернеющими зевами распахнутых настежь подъездов подобно древним уродливым пресмыкающимся, по сторонам от дороги выстроились двухэтажные дома. Местами осыпавшаяся штукатурка, обнажала кирпичную кладку, и от того стены казались покрытыми рваными ранами. Потемневшие от времени, местами подпёртые досками, заборы, были густо покрыты размашистыми похабными надписями и уродливыми граффити. У подъездов, на деревянных скамейках с важным видом восседали, голые по пояс, тощие старики и простоволосые хмурые старухи, облачённые яркие халаты. Сжигая в пустопорожних разговорах оставшееся у них в запасе время, они изредка бросали взгляды на копошащихся неподалёку в клубах пыли чумазых детишек. Мне бросилось в глаза изобилие на улицах бездомных собак. Тощие, грязные, покрытые колтунами, они старательно рылись в огромных кучах мусора, возвышающихся возле переполненных контейнеров.
Немало достойного удивления, увидел я, взирая на жизнь этой части города Фейдир сквозь тонированное стекло окна великолепного автомобиля бургомистра Михаила Сергеевича Стройненького. Среди прочего, на одной из улиц моему взгляду предстала странная картина: возле одноэтажного, кирпичного здания, над железными дверями которого висела вывеска, настолько старая, что мне, как я не напрягал зрение, так и не удалось прочесть, того, что было на ней написано, стояло несколько автомобилей роскошный вид которых, мягко говоря, несколько контрастировал с окружающей действительностью.
Чуть в стороне, расположилась группа, коротко остриженных, молодых людей, в хорошо сшитых костюмах и солнцезащитных очках. Сбившись в тесный кружок, молодые люди о чём-то весело судачили.
Глядя на них, можно было подумать, что это местные братки, собравшиеся с тем, чтобы склонить к «сотрудничеству» не сговорчивого хозяина заведения.
- Заведение, мимо которого мы только-что проехали, - сказал бургомистр, когда я поинтересовался что сие значит - носит название «Тошниловка». И должен заметить, дорогой гость, что вряд ли вам удастся сыскать в подлунном мире заведение, чьё название так точно отражало бы предоставляемые клиентам меню и сервис. Это, говоря, по совести, просто позор нашего города. Однако, доверительно вам сообщу, дорогой Алексей Иванович, что среди обеспеченных людей нашего города вам едва ли удастся найти такого, кто не посещает сие заведение хотя бы раз в неделю. Правда многие это делают в тайне от других, но тем не менее.
В первый раз, за всё время нашего разговора, логика моего собеседника показалась мне странной, в следствие чего я попросил его задержаться на обсуждаемой нами теме.
- Всё очень просто дорогой гость, - улыбнулся он, - всё дело в природе человека. Думаю, мне не нужно вам, как человеку отнюдь не глупому доказывать, что богатство, как в прочем и бедность, по сути, сводятся к набору ощущений, и чтобы эти ощущения стали более отчётливыми нужен контраст, или если угодно. В этой связи скажите, дорогой гость, можно ли найти более удачный фон, на котором ощущения, даруемые обладанием богатства, стали бы ещё отчётливее, чем нужда и бедность ближнего?
Я не ответил.
- Ощущение уюта, дорогой друг, - продолжал мой собеседник - на изрядный процент состоит из осознания того, что кому-то в данный момент хуже, чем тебе. Позвольте в качестве примера: Скажите Алексей Иванович, вам случалось отдыхать на морском курорте? - он посмотрел на меня.
Я кивнул.
- Прекрасно! Тогда вы не понаслышке знаете, каким прекрасным видятся южные пейзажи после нескольких месяцев, проведённых среди однообразных многоэтажек спального района. Каким свежим кажется морской бриз после многомесячного заполнения лёгких парами выхлопных паров и дешёвой косметики, какими прекрасными выглядят молодые, загорелые, красивые лица, в сравнении со злыми не выспавшимися физиономиями соседей и сотрудников. Другими словами, для того чтобы в полной мере оценить дарованные судьбой возможности, полезно изредка, ненадолго, лишать себя их. Вот для этого и существуют в нашем городе заведения подобные тому, что вы только что видели. Поверьте мне, дорогой друг, никогда с такой остротой не ощутить удовольствие от обладания возможностью заказать себе изысканные деликатесы в самых дорогих и изысканных заведениях города, как после посещения подобных «тошниловок». Вы только представьте себе, каким восхитительной вам покажется возможность посетить роскошный дорогой ресторан, с красивым улыбчивым и вышколенным персоналом, когда вы выйдете из заведения, в котором после получасового ожидания, толстая тётка, у которой из чистого, только завёрнутая в целлофановый пакет санитарная книжка, выправленная за взятку, принесёт вам на грязной тарелке кусок подгорелого мяса, источающий подозрительные запахи. Подводя итог всему выше сказанному, дорогой гость, повторю: богатым всегда нужно иметь рядом с собой бедных. Разумеется, как в разумном количестве, - он усмехнулся, - так и на разумной дистанции. В этом не следует искать ничего предосудительного. - продолжал мой собеседник. -По моему глубокому убеждению, это, если угодно, единственная возможность для состоятельного человека не утратить вкус к жизни пресытившись богатством, и не закиснуть в сплине.
С минуту мы ехали в тишине.
- Михаил Сергеевич, - обратился я к нему не поворачивая головы, - скажите, вам не приходило в голову попробовать свои силы на литературном поприще? Мне думается, задумай вы написать книгу, там откуда я родом, она имела бы немалый успех.
Повернувшись, он бросил на меня пристальный взгляд:
- Вы думаете?
- Я кивнул.
Вскоре трущобы остались позади. Минут десять мы ехали по изрытому копытами скота, полузаросшему жухлой травой, просёлку, протянувшемуся вдоль края, раскинувшегося до самого горизонта, поля над которым, подобно гигантскому рою насекомых, дрожало знойное марево. Вскоре в дали показалась сосновая роща, Достигнув которой, просёлок, чудесным образом, перевоплощался в ровную, асфальтовую дорожку.
- Михаил Сергеевич, а вам самому случалось когда-нибудь столоваться в том заведении, о котором мы с вами говорили? - спросил я, скользя взглядом по протянувшейся вдоль дороги плотной стене из синеющих кустов жимолости и можжевельника.
И вновь громкий смех моего собеседника наполнил салон:
- Нет. Ну что вы, Алексей Иванович. - сказал он - Я предпочитаю кушать дома - и он снова громко рассмеялся.
Под этот добродушный хохот мы и подъехали к высоким, кованным воротам, за которыми возвышался, утопая в листве, роскошный, белый особняк, с красной, черепичной крышей.
Глава тридцать пятая.
Когда мы вышли из машины Стройненький поднял голову, и приложив ко рту, сложенные рупором ладони, прокричал:
- Викулинька. Деточка. Я приехал. И приехал не один. У нас гости! И какие гости! - он заговорщицки подмигнул мне. - Готовь угощение, нежность моя!
Спустя несколько минут послышался звук открывающихся дверей. Зацокали чьи-то торопливые шаги, открылась калитка, и к нам вышла высокая девушка, лет восемнадцати в длинном, красном платье, подчёркивающем изящные изгибы её фигуры, с простоватым лицом, густо покрытым веснушками. Она вполне годилась хозяину в дочери, а то и во внучки.
- Здравствуй Матрёнушка, здравствуй. - сказал Стройненький с улыбкой при этом, прохаживаясь взглядом по фигуре девушки. - Дома ли супруга наша, Виктория Степановна?
- Дома, Михаил Сергеевич, - ответила девушка, бросив на меня быстрый, внимательный взгляд. - С утра из спальни ещё не выходили.
- Ступай Матрёна, да поскорей накрой стол на три персоны. Да смотри, чтобы всё было как в былые годы моей, героической юности! - при этих словах он подмигнул мне, словно я был посвящён в подробности как именно протекала его юность. Затем, сложив руки на груди, он с прищуром посмотрел на улыбающуюся девушку: - Тебе, милая, напомнить, что это значит?
- Михаил Сергеевич, батюшка, - затараторила девушка, подобострастно взирая на бургомистра, - да всё я помню, однако окажите милость - напомните мне, как накрывали столы в годы вашей героической юности?
Я перевёл взгляд на хозяина: тот стоял закрыв глаза, чуть приподняв подбородок, как это иногда делают оперные певцы для того, чтобы дать слушателям проникнуться торжеством момента. Я посмотрел на девушку. Наши взгляды встретились. Несколько секунд она пристально смотрела мне в глаза, после чего, широко улыбнувшись, она заговорщицки подмигнула мне.
Прошла минута, заполненная птичьим многоголосьем. Лёгким шепотком ветерка в листве деревьев. Не открывая глаз, бургомистр тщательно прокашлялся в кулак, и в следующее мгновение, над тишиной, неспешной рекой потянулся его густой, сочный бас:
- Чтобы огурцы были зрелыми и твёрдыми, как предсмертная мысль о боге, - каждое слово он произносил вдохновенно, нараспев - чтобы вобла была сухой, как треск пулемёта в январскую ночь, чтобы хлеб был белым и свежим как тело молодой курсистки, чтобы пиво было пенным, как кильватерный след оставляемый революционными линкорами, чтобы икра была красной как… он замаялся.
Не известно, чем бы вся эта сцена закончилась, если на помощь бургомистру не пришла девушка:
- Как кумач, развевающихся над баррикадами, знамён, - закончила она. В её голосе (возможно мне показалось) звучала усталость.
На какое-то время вновь воцарилась тишина. Затем медленно открыв глаза, Стройненький устремил на девушку немигающий пристальный взгляд, словно говоря:
«Чего ты ещё ждёшь?»
- Михаил Сергеевич - обратилась к нему девушка, кокетливо опустив взор - как вам стол накрыть: “с выходом” или “на выходной”?
- Да нет! - пророкотал Стройненький, махнув рукой, словно отгоняя докучливую муху - Накрой просто, но со вкусом. В натюрморте поднажми, а более, - и он в третий раз заговорщицки подмигнул, правда на этот раз девушке, при этом беззастенчиво кивнув в мою сторону - ничего не надо. Я почувствовал, как у меня засосало под ложечкой, словно, я только что, сам того не желая, стал участником какого-то гнусного преступления.
Сотворив лёгкий книксен, девушка ушла.
Несколько минут я простоял в тени раскидистой липы, слушая пение птиц, дожидаясь, пока хозяин загонит машину в подземный гараж.
Затем мы прошли через аккуратный, вымощенный белой брусчаткой, уютный дворик, по периметру которого были вкопаны в землю маленькие, чугунные, скамейки на причудливо изогнутых ножках. Между скамейками стояли высокие кадки, и растущие в них невысокие пальмы и драцены, тронутые лёгким ветерком, отчаянно махали нам своими многопалыми, зелёными ладонями, словно приветствуя нас. В самом центре дворика. пестрела гигантским калейдоскопом, пестрела клумба в центре которой возвышался фонтан, выполненный в виде мальчика, льющего воду из кувшина в пасть приземистому льву.
Когда мы поднимались по широкой мраморной лестнице, моё внимание привлекли яркие блики за деревьями, что с обеих сторон обступали особняк. Словно кто-то прячущийся в траве играл с зеркалом. Поднявшись ещё на несколько ступеней, я, увидел небольшой обвальный бассейн с бирюзовой, почти неподвижной водой. В центре примыкающей к бассейну, вымощенной жёлтой плиткой, площадки, стояла огромная кадка с раскидистой драценой, чуть в стороне, от которой, располагались: небольшой круглый столик и пара шезлонгов, один из которых был устлан ярко-жёлтым полотенцем.
Когда мы поднялись на обширную, прохладную террасу, Стройненький вежливо извинившись, попросил у меня разрешения на время отлучится, и получив его, исчез за стеклянными дверьми.
Оставшись один, я подошёл к мраморным перилам и оглядел доступное моему взгляду пространство. Всё, на что бы не падал мой взгляд свидетельствовало о том, что сколь бы тревожной не была героическая юность хозяина, для него она явно прошла не впустую. Однако нигде не было и намёка на неуместную вычурность и пошлость, столь свойственные жилищам многих нуворишей из числа моих сограждан. Всё вокруг сочилось вкусом и комфортом. Казалось, что стоит только прислушаться и в шорохе, витающего по террасе, лёгкого ветерка, услышишь: «Чего изволите? Не желаете ли освежиться. Если что, только позовите, и я к вашим услугам».
Вскоре вернулся хозяин. Извинившись за долгое отсутствие, которое, к слову, длилось, от силы минут пять, он пригласил меня следовать за ним.
Миновав одну за другой две высокие, стеклянные двери, мы оказались в обширной гостиной.
Яркий свет, источаемый множеством, крошечных светильников, разбросанных по всему пространству потолка, сотнями бликов отражался на мраморных плитах, которыми был выложен пол помещения и позолоте капителей пилястр. Лишь в имевшихся в стенах экседрах, где на цилиндрических постаментах, возвышались огромные, фарфоровые вазы, таился полумрак.
В углу, у дальней стены, в потолке имелось отверстие, в которое чёрной спиралью, устремлялась винтовая лестница, с вычурными перилами.
В самом центре залы стоял небольшой изящный столик из красного дерева, по обе стороны от которого располагались два кожаных кресла.
В нескольких метрах от столика, угловатой глыбой белел рояль, над которым подобострастно склонило широкие, похожие на причудливые вёсла, листья оканчивающиеся широкими, похожими на лопасти, листьями, неизвестное мне растение.
Указав мне рукой на одно из кресел, хозяин устремился к противоположному.
Усевшись, мы, какое-то время, молча разглядывали друг друга. Вскоре до моего слуха донеслись звуки шагов. Кто-то спускался по винтовой лестнице. Повернув голову, я увидел стройную молодую шатенку, лет двадцати. Левая рука незнакомки, скользила по перилам, в то время как правая, придерживала подол великолепного, вечернего платья, подчёркивающего каждый изгиб точёной фигуры.
Спустившись, незнакомка, покачивая бёдрами и щёлкая по мраморному полу набойками изящных босоножек, грациозной походкой направилась в нашу сторону.
Поверь читатель, я отнюдь не ханжа, и понимаю, что в жизни всякое бывает, но принимая во внимание возраст и комплекцию хозяина, моя фантазия к тому моменту, успела набросать примерный портрет его супруги. Она представлялась мне немолодой, властной женщиной, привыкшей делить окружающих на тех, с кем полезно водить знакомство и на тех, с кем приятно проводить свободное время, именно по этому, едва завидев прекрасную незнакомку. я смело предположил, что, должно быть это секретарша хозяина, или ещё какая-нибудь его помощница.
Как оказалось, я ошибался.
- Ну наконец-то - широко улыбаясь воскликнул сказал Стройненький поднимаясь из кресла, - а мы с гостем уже заждались тебя моя радость.
Приблизившись к нам, девушка, улыбаясь протянула ему бледную, изящную руку, которую он немедленно поцеловал.
- Дорогой Алексей Иванович, - воскликнул Стройненький, - позвольте вам представить супругу нашу Викторию Митрофановну.
- А это, душа моя, - он простёр в мою сторону руку с раскрытой ладонью, - Алексей Иванович, (я поднялся из кресла) - Я встретил его в лесу не далеко от города, - продолжал бургомистр, - и пригласил погостить у нас, -продолжал бургомистр. И должен признаться, душа моя, знакомством с ним я немало горжусь, ибо нахожу его человеком во всех отношениях замечательным.
Улыбнувшись, девушка протянула мне руку, я поцеловал её, чуть выше того места, которое за минуту до этого касались губы Стройненького.
- Алексей Иванович, - сказала девушка, голос у неё был проскальзывали виноватые нотки, - я приношу вам свои извинения, за то, что заставила вас ждать.
- Ничего страшного. - поспешил я её успокоить, - Ваш супруг составил мне прекрасную компанию, к тому же ваша красота полностью окупает моё ожидание.
- Вы находите?
Я кивнул.
- Спасибо, - улыбнулась она, при этом скользнув по бургомистру одним из тех многозначительных взглядов, которые понятны лишь тому, кому они адресованы. - Я долго думала, как мне следует одеться сообразно случаю? В конце концов не каждый день нам случается принимать в нашем доме гостей из…
Она устремила на супруга вопросительный взгляд, при этом перетирая между большим и указательным пальчиками левой руки невидимую купюру.
- Наш гость, приехал к нам из Москвы, дорогая, - подал голос Стройненький.
- Из Москвы? - медленно, по слогам произнесла девушка. - Вот значит, как?
Вскоре явилась Матрёна.
Сотворив книксен, она сообщила, что стол накрыт.
- Наш гость должно быть ужасно проголодался, дорогая, и потому я распорядился накрыть стол несколько раньше обычного, - промурлыкал бургомистр, в ответ на удивлённый взгляд супруги.
Глава тридцать шестая.
Во время трапезы, хозяин был сама любезность. Несколько раз, он решительным жестом руки останавливал Матрёну подступившую к столу с тем, чтобы наполнить мой бокал, и собственноручно наполнял его, когда тот пустел, или вооружившись ножом и транжирной вилкой, подкладывал мне в тарелку различные деликатесы. Хозяйка же тем временем, отдавала должное растительной части раскинувшегося на столе натюрморта.
Когда с едой было покончено, хозяин предложил сменить обстановку и продолжить вечер за кофе и сигарами. Предложение не встретило возражений.
Поднявшись из-за стола, мы покинули столовую и проследовали, в левое крыло особняка по длинному, хорошо освещённому коридору, окончившемуся великолепной, дубовой дверью. Щёлкнув выключателем, расположенным на стене, возле косяка, хозяин открыл дверь и придерживая её рукой, деликатно отступил в сторону, пропуская нас вперёд.
Атмосфера комнаты, в которой я оказался, создавала в душе ощущение уюта.
На затянутых в тёмно-синюю ткань, стенах висели большие, деревянные щиты, к которым были приторочены головы охотничьих трофеев. Между щитами располагались изящные бра. Источаемый ими мягкий, матовый свет, яркими бликами отражался в навеки застывших глазах оленей, кабанов и косуль. В самом центре комнаты стоял огромный бильярдный стол, на котором Длинным лучом, рассекающим по диагонали зелёное сукно, лежал, покрытый причудливой инкрустацией кий, по обе стороны от которого в живописном беспорядке замерли, ожидая своей участи, несколько белоснежных шаров.
В противоположном конце комнаты, в окружение трёх глубоких, кожаных кресел стоял небольшой столик из чёрного дерева. Очень похожий на тот, что я видел в гостиной. К нему мы и устремились.
Едва мы уселись в кресла, раздался стук в дверь.
- Войдите, - подал голос хозяин.
Дверь открылась и в комнату вошла Матрёна. Она держала на руках небольшой поднос, на котором, кроме покрытого искусной чеканкой, серебряного кофейника, с длинным изогнутым носиком, напомнившего мне лампу из старой арабской сказки, хрустальной сахарницы, доверху наполненной кубиками рафинада, расположились три крошечных, фарфоровых чашечки, украшенные тонкой, золотой вязью позолотой. Расставив принесённое на столе, девушка удалилась. Вскоре она вновь вернулась. На этот раз она держала в одной руке большую плоскую, зелёную коробку украшенную причудливым серебряным орнаментом, на крышке которой стояли: высокая, золотая зажигалка, и причудливого вида приспособление, в котором я, хоть и не сразу, распознал гильотинку, (кажется, именно так называется прибор, которым обрезают кончики у сигар). В другой она держала фарфоровую пепельницу, выполненную в виде тщедушного негра, держащего на голове огромную плетёную корзину.
Когда пепельница и коробка заняли свои места в центре стола, девушка, сняла с крышки последней, гильотинку и зажигалку, положила их напротив хозяина. Затем, взяв кофейник она, не спеша, наполнила одну за другой все три чашки густым, ароматным кофе. Поставив кофейник на стол, служанка удалилась, пожелав нам приятно провести время.
Некоторое время мы просидели в тишине, нарушаемой лишь стуком старинных часов, висящих на стене, под большой кабаньей головой. Затем в течении нескольких минут, я наблюдал за хозяином.
Взяв со стола свою чашку, бургомистр, поднёс её к губам. закрыв глаза о сделал маленький глоток. Когда чашка вернулась на стол, бургомистр придвинул к себе коробку, он откинул крышку, он какое-то время скользил взглядом по зеленовато-коричневым табачным свиткам. Наконец, вынув из коробки одну из сигар, он закрыл коробку, отставил её в сторону, поднёс сигару к носу и закрыв глаза от наслаждения, медленно провёл ею по верхней губе, вдыхая с табачным ароматом запахи далёких плантаций, согреваемых жгучим, тропическим солнцем, пота, струящегося по загорелым, мускулистым телам, лёгких морских бризов, сухих тёмных трюмов, наполненных таинственными шёпотами и мечтами о далёких берегах, и много чего ещё.
Отняв с помощью гильотины у сигары кончик, бургомистр сунул её в рот. Затем пришла очередь зажигалки. Раздался негромкий щелчок. Наблюдая за тем, как синеватое пламя медленно пропитывает скрученные табачные листы, я вдруг вспомнил грязные покрытые выбоинами, узкие, улочки трущоб. Усеянные мусором дворы, которые убирали, должно быть, лишь, дождь и ветер.
- Алексей Иванович, - вынул меня из задумчивости, голос хозяина, - скажите честно какое впечатление произвёл на вас наш город? Застигнутый врасплох, я растерялся, не зная, что ответить.
- Почему вы молчите? - спросил Бургомистр, выпустив в длинную синеватую струю ароматного дыма, - Неужели вам совсем нечего сказать по данному поводу? Если это так, то я, как глава города, приношу вам свои извинения. Однако должен заметить, что в этом в этом в немалой степени есть и ваша вина.
- Моя?
- Да-да-да, именно ваша, - закивал он головой, -Или, если быть точным, в этом виновата та неожиданность, с какой мы имели счастье обрести вас. Уверяю вас, знай мы о вашем приезде, мы бы всенепременно тщательнейшим образом подготовились и приняли бы вас по высшему разряду. Негромко хохотнув, он сделал очередную затяжку, после чего, осторожно поднеся сигару к пепельнице-корзине, он лёгким щелчком указательного пальца, сделал жизнь несчастного негра, тяжелее на щепотку табачного пепла.
- Да нет, Михаил Сергеевич, - ответил я, скупо улыбнувшись, - что касается приёма, тут мне жаловаться грех. А что же до впечатлений, оставшихся у меня после поездки по городу, то, не скрою, ваш вопрос поставил меня в затруднительное положение.
- Правда? – на лице бургомистра, отразилось искреннее удивление - Но почему?
Я замялся, в глубине души сожалея, что позволил втянуть себя в этот разговор, однако поворачивать назад было поздно.
- Не скрою, Михаил Сергеевич, - начал я после короткой паузы, - ещё совсем недавно многое из того, что мне довелось увидеть за то время, пока мы ехали по улицам вашего города, заставило бы меня дать на ваш вопрос самый определённый ответ. И ответ этот, вновь не скрою от вас, вам, как главе города, вряд ли пришёлся бы по вкусу, однако, после того как я услышал вашу, теорию о фантике, я, признаться, нахожусь в некотором замешательстве.
- Что ещё за теория «О фантике», дорогой? – подала голос хозяйка, оторвавшись от созерцания великолепного перстня, украшенного крупным изумрудом.
Не удостоив супругу ответа, бургомистр, откинулся на спинку кресла, которое под его весом, издало тяжёлый, глубокий вздох, и устремил взгляд в одну точку. Проследив за его взглядом, я уткнулся в кофейник, на поверхности которого, расплылось отражение кабаньего рыла, что немигающим мёртвым глазами взирало на нас со стены. В комнате повисла гнетущая тишина. Атмосфера грозила испортиться. Однако, толи выпитое за столом спиртное, ещё не уступило до конца свои права, толи в этом доме вообще не принято было долго грустить, но спустя минуту девушка, отправила в адрес супруга понятную только им двоим, колкость, сопроводив её выразительным взглядом, после чего оба громко расхохотались.
- Знаете, Алексей Иванович, - обратился ко мне бургомистр, после того, как сделав очередной глоток, он, затянувшись сигарой, пронзил в висящие под потолком клубы дыма, очередной тонкой струёй, - мне всё не дают покоя слова, которые вы сказали мне в машине. Относительно пробы сил в литературе. Помните?
Я кивнул.
- Я полагаю если кому в этом доме и имеет смысл попробовать свои силы на этом поприще, так это моей обожаемой супруге. Сюжет её судьбы и впрямь достоин того, чтобы ради него поскрипеть пером по бумаге. А сколько пользы из подобной книги могло бы почерпнуть подрастающее поколения, и передать трудно. Чего только стоит история нашего знакомства. - при этих словах он взглянул на супругу, и они обменялись ласковыми улыбками. - Все расходы, начиная с редактуры текста, кончая гонораром, городской бюджет взял бы на себя. А как же? Это же, по здравому размышлению, не больше, ни меньше, как учебное пособие. Сложив руки на груди, бургомистр, устремил на супругу пытливый взгляд:
- Послушай, дорогая, - обратился Стройненький к жене, которая вернулась, с к созерцанию перстня, - а почему бы тебе не поведать гостю историю нашего знакомства, а? - он перевёл взгляд на меня, и подмигнул.
- Перестань, милый. - улыбнулась девушка, метнув в бургомистра, шутливо-сердитый взгляд. - Ну что ты в самом деле? Стоит ли ворошить прошлое. Ты мою историю и так знаешь, как свои пять пальцев, а гостю она вряд ли покажется интересной. Лучше расскажи, что там у тебя за новая теория.
Однако бургомистр не собирался отступать:
- А вот я – сказал он решительным тоном, вновь оставив просьбу жены без внимания, - твёрдо уверен, дорогая, что нашему гостю твоя история покажется очень интересной, - с этими словами, он, нахмурив брови, сжал свободную руку в кулак, и решительно ударил им по подлокотнику. Затем он перевёл взгляд на меня:
- Я прав, а, Алексей Иванович?
Мне ничего не оставалось кроме как согласится с ним.
Глава тридцать седьмая.
Вопреки распространённому мнению, что девушки, пробившиеся к вершинам жизни с самых низов, чаще всего, не очень любят рассказывать о своём прошлом, в тайне надеясь, когда-нибудь упаковать всю грязь, с которой многим из них пришлось столкнуться в этом пути, в прошлое и забыть, супруга бургомистра рассказывала мне о своей жизни охотно.
Путь Виктории Митрофановны Базикало, (именно так звали до замужества мою прекрасную рассказчицу) к статусу супруги бургомистра, и всеми прилагающимися к этому статусу благам, как то: несколько роскошных особняков, включая охотничий домик, где в иные дни могли с комфортом расположится несколько десятков человек, парк изумительных автомобилей, огромный и перманентно обновляющийся гардероб, неограниченный кредит открытый во всех злачных заведениях, парикмахерских и магазинах города, и много другое, был весьма долгим и тернистым, однако к счастью для нашей героини конец в этом мире имеет не только всё хорошее, но и всё плохое. И однажды случилось так что, молоденькой девчонке, приехавшей в большой полный соблазнов, город из глухой деревни, удалось смирить буйный нрав судьбы, завоевав огромное сердце бургомистра. А дело было так: Окончив школу в родной деревне? юная Вика Базикало, поехала в Фейдир, имея намерение продолжить учёбу. Не то что бы её уж так манили знания, просто как человек не глупый, наша героиня весьма рано уяснила для себя, что каким бы трудным не был путь на верх, без высшего образования он будет ещё труднее. С лёгкостью обойдя на конкурсе своих соперников и соперниц, коих, к слову, было не мало, Вика поступила в один из вузов Фейдира, и даже вполне успешно проучилась в нём два курса. Однако время шло, и по мере того, как наша героиня всё больше обживалась в городе, то будущее, пропуском в которое должен был послужить диплом о высшем образовании, которое, среди хмурых и однообразных будней родной деревни рисовалось таким интересным и многообещающим, принимало очертания чего-то вязкого, нудного и пугающего. Да и могло ли быть иначе? Ведь одно, дело, разглядывая своё отражение в помутневшем треснутом зеркале, висящем на стене столетней избы, находить себя смазливой, аппетитной девахой, и совсем другое, оказавшись в большом, полном соблазнов, современном городе, внезапно обнаружить себя роскошной красавицей, притягивающей к себе томные взгляды респектабельных мужчин, и завистливые взгляды женщин. Долгими вечерами, прогуливаясь возле дорогих ресторанов и клубов, Виктория с завистью наблюдала за тем, как к их входу подкатывали роскошные автомобили, из которых выходили обвешанные бриллиантами, красавицы. Возвращаясь в старое, грязное студенческое общежитие она останавливалась у распростёршейся возле фонаря лужи, и по долгу рассматривая своё отражение, задавалась одним и тем же, злым как совесть, вопросом: «Ну чем я хуже их всех?»
Заручившись древней китайской мудростью, гласящей, что первый, лучший день для того, чтобы посадить дерево случился двадцать лет назад, а второй – наступил сегодня, наша героиня, не жалея сил и косметики взялась за дело. Едва ли во всём Фейдире нашлось бы хоть одно заведение, из тех, что почище, в котором бы в те дни не мелькнуло красивое лицо нашей героини.
Однако, окружающая действительность, отнюдь не спешила помогать прекрасной провинциалке, в осуществлении её замыслов. Скорее, даже напротив. В каждом взгляде, брошенном в её сторону из-под длинных ресниц, читалось: «Эй! Дорогуша. По умерь-ка свою крестьянскую прыть». В каждом, отпущенном в её адрес, фривольном намёке, звучало: «Да ты знаешь сколько таких как ты?»
Великое множество красивых, стройных девушек, в которых наивная провинциалка по началу видела верных соратниц по крестовому походу, готовых в трудную минуту ободрить улыбкой, или поддержать добрым советом, на деле оказались завистливыми и жадными соседями по очереди, только и ждущими случая подставить, зазевавшейся конкурентке, подножку.
Давно известно, что те, кто стремится получить всё и сразу, обычно получают ничего и понемногу. Настоящего, прочного успеха, добиваются лишь терпеливые. Терпения Вике, привыкшей жить в ожидании очередного урожая, было не занимать. Распрощавшись с иллюзиями взять счастье на абордаж, наша героиня приступила к длительной осаде. Будучи от природы девочкой весьма сообразительной, она очень скоро уразумела, что если она желает заполучить состоятельного мужчину всерьёз и надолго, (а, к слову, именно к этой цели были устремлены все её чаяния и помыслы) одних молодости и красоты мало, именно в силу их избытка. Уж слишком предложение превышало спрос. Оставалось одно- делать ставку на эксклюзив. Другими словами, нужно было постараться чем-то выделиться из затопившей злачные заведения города, пёстрой массы раскрашенных девиц, а для этого, прежде всего, следовало определить тот общий знаменатель, который объединял под собой весь этот раскрашено-напомаженный «числитель». И очень скоро этот числитель был Викторией определён. Ошибка основной массы её конкуренток заключалась в том, что все они стремились к тому, чтобы только получать в самом широком смысле этого слова, в следствии чего, мужчины, будучи от природы собственниками, на генетическом уровне ощущая в той или иной красотке, хищника, жаждущего лишить его собственности, спешили поскорей насладиться её красотами и оставив на тумбочке в номере дешёвого отеля, пару мятых купюр и записку вроде «Как с тобой у меня ещё ни с кем не было» отбыть восвояси, с упоительным ощущением охотника избежавшего участи жертвы.
Сообразуясь с данным выводом, Виктория заключила что, если она хочет добиться своего, она должна приложить все усилия к тому, чтобы когда придёт заветный миг, и на неё обратит внимание он - единственный, заветный, желанный. в её образе он узрел бы не банальную красотку способную только с жадностью хватать и со скукой давать, а заботливую подругу, готовую с благодарностью принимать и с охотой делиться.
«Чтобы тебе однажды повезло найти эдельвейс, нужно прежде подняться в горы». Наша героиня, никогда не слышала этой восточной мудрости, но нечто подобное, вероятно, ответила бы она всякому, кто поинтересовался бы у неё, зачем она, бросив учёбу, устроилась работать простой официанткой в один из роскошных ресторанов Фейдира. Что же, реки как известно, именно потому и впадают в море, что оно ниже их по уровню.
Привыкшая с детства к трудностям, Вика трудилась, (воздадим ей должное) не жалея сил. Причём отметим, сил как физических, так и душевных. Какими бы отвратительными не казались ей некоторые посетители заведения, в котором она работала, не было случая, чтобы кто-нибудь из них ушёл, не будучи одарен ласковой улыбкой красивой, длинноногой официантки.
Она с лёгкостью отказывалась от выходных и отпусков, с готовностью подменяла коллег, брала сверхурочные, одним словом, наша героиня, делала всё возможное, чтобы сократить временные щели, в одну из которых мог проскочить заветный шанс.
Подобно древним самураям, полагавшим, что, несмотря на то, что меч может понадобиться один раз в жизни его следует держать острым на протяжение всей жизни, Виктория всегда была, что называется «при параде», тратя на всевозможных косметологов, парикмахеров, визажистов и фитнес-инструкторов львиную долю заработанных денег, при этом питаясь бутербродами и тем, что не доели посетители.
Однажды, после роскошного банкета, который Виктория обслуживала одна (её напарница, узнав о количестве гостей, поспешно взяла отгул), один из гостей обратился к ней с предложением поработать гувернанткой в его доме. Громко и весело смеясь, рассказчица поведала мне о том, как долго и горько она плакала, прежде чем дать своё согласие. И хотя. Уточнений, касаемых того, чем именно в тот момент были вызваны её слёзы, автор, с твоего, дорогой читатель, позволения, рискнёт предположить, что слёзы те, совсем не обязательно не являлись признаком того, что, наша героиня, ещё не имея перед глазами контракта, уже догадывалась о тех, никогда не прописываемых, но почти всегда подразумеваемых, пикантных пунктах, которые частенько имеют место в том случае, когда нанимателем является богатый, пожилой мужчина, а нанимаемой бедная, молодая девушка. Что тут скажешь, - умная девочка.
Разлив по опустевшим чашка кофе, супруга бургомистра со смехом, рассказала о том, как управляющая ресторана, злая и жадная толстуха, сыгравшая, как позже выяснилось, в этой истории роль сводницы, отвозя девушку к дому её будущей службы, скользя завистливым взглядом по роскошным фасадам, проплывающих мимо особняков, в сердцах проклинала злую, к ней, судьбу, за то, что ей самой уже никогда не удастся разместить в одном из них своё заплывшее жиром тело.
В дальнейшем Виктория сменила ещё несколько богатых домов. Звонко смеясь, она поведала о том, как, услышав о её решении уйти, хозяева, (разумеется мужского пола) умоляя её остаться, повышали её, и без того более чем щедрое жалование до неимоверных высот. Откуда же им, простодушным, стареющим проведшим свои лучшие годы в офисах, за работой, было знать о том, что этому красивому, нежному, и такому услужливому существу не нужно от них многого, ему нужно было ВСЁ. И никакие их мольбы, и жалостливые взгляды не могли заставить Викторию остаться в доме, если она не видела перспективы однажды стать его полновластной хозяйкой.
Наконец судьба привела её в дом одного высокопоставленного чиновника.
Однажды, во время роскошного приёма, который хозяин дал в честь собственного юбилея, среди приглашённых оказался и бургомистр. Он сразу обратил внимание на молодую, красивую, улыбчивую служанку.
Спустя несколько дней, возле ворот особняка, в котором трудилась Виктория, остановился огромный чёрный автомобиль с тем, чтобы навсегда её увезти.
Так наша героиня попала в дом бургомистра.
Каждое утро подавая, хозяину завтрак в постель, она не забывала поинтересоваться как тому спалось, а на прощание, одарить его лучезарной улыбкой. И вот, наконец, случилось. Однажды вернувшись под вечер домой, хозяин протянул, удивлённой девушке маленькую, оклеенную фиолетовым бархатом, коробочку. Когда, взяв коробочку, дрожащими от волнения руками, девушка подняла крышку, у неё перехватило дыхание. В коробочке находилось, украшенное бриллиантом, золотое кольцо.
Подняв на хозяина, полные слёз глаза, она услышала долгожданные, заветные слова:
- Виктория Митрофановна, я прошу вас стать моей женой.
Когда будущий муж предложил своей избраннице самой выбрать заведение, в котором должен был состоятся свадебный банкет, Виктория, не задумываясь назвала ресторан, в котором некогда начинала свой путь к вершинам жизни. Поверь читатель солнце могло бы позавидовать той счастливой улыбке, какая сияла на красивом лице девушки в тот миг, когда она рассказывала о том, какими злыми глазами смотрели на свою бывшую подчинённую управляющая рестораном, когда та попеняла, ей на нерасторопность обслуживающего персонала.
- Вот так и встретились два одиночества. - с улыбкой произнёс Стройненький, перед этим утяжелив корзину негра очередной порцией сигарного пепла.
Несколько минут мы просидели в тишине.
Первым молчание нарушил хозяин дома:
- Кстати, Алексей Иванович! - воскликнул он - Моя супруга в своём рассказе забыла упомянуть о том, что перед тем как пожениться, мы с ней ездили в деревню где она родилась, чтобы испросить благословения на брак у её родителей. Милая ты помнишь? - он перевёл взгляд на жену.
Та коротко кивнула.
- Конечно, -продолжал бургомистр, - можно было бы обойтись и без этих сусальных глупостей, но в тот момент я, признаться, был несколько не в себе. Дело в том, что в благодарность за очередной, выделенный мной из городского бюджета крупный денежный транш, я был приглашён церковной братией в качестве почётного гостя на какое-то их торжество, приуроченное в незапамятные времена к поводу не поддающемуся подлунному разумению. Стыдно признаться, но мне, тогда, Алексей Иванович, в первый раз в жизни довелось, - он закрыл на минуту рот рукой, чтобы не прыснуть от хохота, - поработать подсвечником. Полтора часа простоял неподвижно, слушая их, утробные, завывания. Как вы думаете, Алексей Иванович, зачтётся мне это после смерти, а? – с этими словами он вдавил в пепельницу окурок, и откинувшись на спинку кресла, громко расхохотался.
Пока он смеялся, мы с хозяйкой успели обменяться взглядами. Клянусь всем святым, что у меня есть в этой жизни, дорогой читатель, в глазах этой девушки было столько же счастья, сколько имелось жизни в механизме старинных часов, чей мелодичный звон, ненадолго прервал наш разговор, возвестив об окончании очередного часа.
Вскоре беседа возобновилась. На этот раз хозяин, взялся рассказать о своих достижениях на посту бургомистра. Описывая во всех подробностях то или иное начинание, он выставлял дело так, что складывалось впечатление, что всем своим достоянием город Фейдир обязан непосредственно Михаилу Сергеевичу Стройненькому. Когда же речь заходила о проблемах, с которыми трудолюбивому бургомистру пришлось встретиться на пути умножения общественного благосостояния, в его голосе появлялись оттенки усталости. Поведав об очередной взятой преграде, он умолкал и устремлял на меня долгий, внимательный взгляд, словно умоляя взять себе часть его душевной усталости, что его то и дело бросал взгляд то на меня, то на свою супругу, словно желая удостоверится, что его рассказ слушатели прониклись в достаточной степени прониклись. Завершая свой рассказ, бургомистр сетовал на своих сограждан, которые никак не удосужатся оценить его усилий по достоинству, в силу чего ему всякий раз приходится самому, выписывать себе премии, которые ему вручаются на различных торжественных мероприятиях, организованных им самим, через доверенных лиц.
Закурив новую сигару, бургомистр предложил, супруге рассказать что-нибудь из её деревенского прошлого. Судя по выражению лица, с которым Виктория Митрофановна выслушала просьбу супруга, эта тема была ей не особо приятна, однако уступая настойчивым уговорам Михаила Сергеевича, которому вновь пришлось постучать кулаками по подлокотникам. Она согласилась. Описав с отвращением в голосе, очередной эпизод своего прошлого, она умолкала и тянулась за чашкой. Лицо её при этом имело такое выражение, словно только что в её ротовой полости побывало нечто невообразимо неприятное. Сделав маленький глоток, она ставила чашку на стол и откинувшись на спинку кресла, устремляла на меня внимательный, немигающий, взгляд, затем она переводила этот же взгляд на супруга. Затем она возвращалась к рассказу. Лишь когда ей случалось задеть в рассказе кого-то из родных, черты её лица разглаживались, голос делался ласковым, тёплым. Словно она прикасалась к чему-то заветному в своей душе, от чего она не готова была отказаться, что, она не готова была бросить под ноги тому миру, в котором она вращалась. В такие моменты я видел перед собой ни светскую львицу, ни обитательницу Олимпа, ни супругу бургомистра большого города, а простую девчонку.
Когда в своём повествовании Виктория дошла до окончания школы, бургомистр, жестом руки остановил её. Грузно поднявшись из кресла, он, извинившись, покинул комнату. Едва за бургомистром, закрылась дверь, хозяйка попросила меня рассказать немного о себе, что я и сделал.
Как выяснилось моя собеседница, была не только прекрасной рассказчицей, но великолепной и слушательницей, за всё время пока я говорил, она ни разу не перебила меня на полуслове. Отвечая на её вопросы, я, с неожиданностью, обнаруживал новые, доселе сокрытые от меня, грани эпизодов моего прошлого. Особенный интересовали её те аспекты моего прошлого, которые касались моей семейной жизни. На некоторые её вопросы я отвечал ей насколько мог искренно, другие оставлял без ответа, сославшись на забывчивость. Особенную изворотливость мне пришлось проявить, когда речь зашла о моей ссоре с женой. Не желая иметь дело с пресловутой женской солидарностью, я долго увиливал от прямых ответов. Однако, все мои опасения оказались напрасными, ибо когда в конце концов, я был вынужден уступить напору моей собеседницы, суть конфликта, та, к моему немалому удивлению, безоговорочно встала на мою сторону. На протяжении нескольких минут, она произносила, грозную речь, в которой она, довольно искренне (так во всяком случае у меня сложилось впечатление) защищала сильный пол, обличая алчную и подлую природу современной женщины.
Затем беседа вернулась в прежнее русло.
Едва я начал рассказ об одном интересном случае, который приключился со мной одним далёким летом, в небольшом городке у моря, вернулся бургомистр. Опустившись, в кресло, которое тут же откликнулось глубоким вздохом, он устремил на меня внимательный взгляд, превратившись в слух.
Прошёл ещё час.
Первой нашу компанию покинула хозяйка. Сославшись на усталость, она, грациозно поднявшись из кресла, подошла, к супругу, и нагнувшись, коснулась губами его лысины, после чего она легонько коснулась подушечкой указательного пальца, кончика его носа, Затем, она попрощалась со мной и, провожаемая нашими взглядами, устремилась к двери.
После того как за Викторией закрылась дверь, мы просидели ещё минуты три-четыре в полной тишине.
Вскоре явилась Матрёна. Войдя в комнату, она аккуратно прикрыла за собой дверь, и направилась к нам. Остановившись в нескольких шагах, она устремила на хозяина вопросительный взгляд.
Окинув служанку беглым взглядом, бургомистр, бросил в пепельницу потухший окурок, и поднялся из кресла. Я последовал его примеру. Извинившись, он сообщил мне, что, к сожалению, вынужден оставить меня, поскольку неотложные дела, требуют его непосредственного участия. С этими словами он покинул комнату, перепоручив меня Матрёне.
Когда мы остались одни, служанка кротко поинтересовалась, чем гостю угодно занять оставшееся до ужина время.
После недолгого размышления, я изъявил желание посетить домашнюю библиотеку.
Глава тридцать восьмая.
Библиотека располагалась на втором этаже особняка. Пожелав мне приятного времяпрепровождения, Матрёна вышла, осторожно, словно боясь разбудить кого-то, прикрыв за собой дверь.
Оставшись один, я огляделся. И здесь всё дышало уютом и роскошью. Любой предмет обстановки, на который падал мой взгляд, словно бы говорил: «Не спеши. Насладись вволю созерцанием меня. Поверь, я, и именно я достоин твоего особого внимания». Великолепный ковёр в бордовых тонах, украшенный сложным орнаментом, вплотную подступал к выстроившимся по периметру вдоль, обтянутых в тёмно-синюю парчу стен, массивным, уходящим под самый потолок шкафам из красного дерева. Толстые старинные фолианты, точно прижавшиеся друг к другу мудрые, древние вороны, взирали на меня с многочисленных полок, поблёскивая золотым тиснением. В двух местах между шкафами имелись небольшие зазоры, один из которых занимали стоящие в полный рост рыцарские доспехи, а другой огромные напольные часы. Мерно дробя тишину на ровные мгновения, они рождали в моей душе ощущение уюта. В противоположном от двери углу комнаты, желтел огромный, изготовленный под старину (а может быть и впрямь старинный) огромный глобус, рядом с которым на причудливой подставке, поражая тонкостью проработки мельчайших деталей, расправив паруса, застыл макет старинного фрегата. В центре комнаты стоял круглый. Покрытая кракелюрами лаковая поверхность намекала на его весьма преклонный возраст. На столике стояла шахматная доска. Позиция, в которой стояли фигуры, не предвещала ничего хорошего чёрным. Рядом с доской стояла серебряная пепельница, в виде изогнувшейся рыбы с открытым ртом. По обе стороны от столика, стояли два глубоких кожаных кресла. И над всем этим великолепием, царила огромная люстра, выполненная в виде металлического обруча, по всей окружности которого, на небольшом удалении друг от друга располагались десятка полтора ламп, заливающих пространство ровным, тёплым светом, наполняющим душу ощущением покоя и уюта.
Усевшись в одно из кресел, я на протяжении нескольких минут добросовестно пытался найти выход для чёрного короля, основательно прижатого к краю доски белой ладьёй и ферзём, но вскоре сдался, заключив, что ситуация безвыходная. Затем, поднявшись из кресла, я подошёл к ближайшему шкафу, и взяв с полки один из фолиантов, даже не удосужившись посмотреть название, открыл его наугад. Книга была очень старая и к тому же на латыни. Закрыв том, я поставил его на место и вернувшись в кресло, я закрыв глаза, на протяжении нескольких минут, сам не зная зачем, старательно пытался подстроить своё дыхание под ритм часов. Мало по малу царящий в моей душе, покой, сменился сладкой негой. Которая в свою очередь, перетекла в дремоту. И, наверное, в следующий миг я бы уснул, если бы не раздавшийся стук в дверь.
- Войдите. - подал я голос.
Это была Матрёна. Закрыв за собой дверь, и поклонившись она, с кроткой улыбкой, придавшей его лицу, несколько кокетливое выражение, осведомилась не нужно ли мне чего. Получив от меня отрицательный ответ, она, как мне показалось, пребывая в некотором смущении, несколько секунд пристально смотрела мне прямо в глаза, за тем, пожав плечами, она покинула библиотеку.
Оставшись один, я вновь опустился в кресло и закрыл глаза.
Вскоре под мерное тиканье часов я не заметил, как перешагнул черту отделяющую грубую явь от блаженных полей забвения древнего царства Морфея.
И вот, я, уже не спеша гуляю по тенистым тропинкам пышного сада в обществе прекрасной девушки. Мы о чём-то много и оживлённо беседуем. Судя по тому, как много и звонко смеётся моя спутница, я весьма неплохой собеседник. Внезапно моя собеседница, нахмурив брови, принимается громко топать ножкой, обутой в изящную туфельку. Сад наполняется громким и отчётливым стуком. Я стою в недоумении, отчаянно пытаясь понять, что вызвало подобную реакцию со стороны моей спутницы. И лишь когда стук возобновляется, ко мне приходит осознание того, что он часть той реальности, в которую я обречён вернуться.
Открыв глаза, я первым делом посмотрел на часы. Они показывали половину десятого.
- Войдите. - сказал я, поспешно поднявшись из кресла и протерев глаза, с тем чтобы согнать остатки сна.
Открылась дверь. Вошла Матрёна. Остановившись на пороге, она сообщила, что хозяева просят меня пожаловать к столу.
Когда я вошёл в столовую, Стройненький с супругой были уже там.
- А вот и наш дорогой Алексей Иванович! - воскликнул бургомистр, поднимаясь со стула, и приветственно разведя в стороны руки.
Поинтересовался какое впечатление у меня оставила его библиотека и получив от меня восторженный отзыв, расплылся в довольной улыбке.
Стол снова был выше всяких похвал: на этот раз основу роскошного натюрморта, составлял великолепно зажаренный цыплёнок, возлежащий на небольшом серебряном блюде, на подушке из нежно-зелёных листьев салата, в окружении крупных, дразнящих тусклыми бликами, маслин. Вокруг блюда с цыплёнком на небольшом расстоянии друг от друга расположились несколько чаш с гарнирами, соединённых между собой вереницей небольших тарелочек с всевозможными деликатесами. Над всем этим пёстрым многоцветием, заброшенными ратушами возвышались две глиняные бутылки с марочным вином, покрытые благородной пылью лет. Кроме того, на столе имелись два декантера со свежевыжатым соком, и несколько хрустальных бокалов.
Приблизившись к столу, я опустился на стул, предупредительно отодвинутый всё той же Матрёной, служанка поинтересовалась, чем бы мне хотелось поужинать. Скользнув взглядом по столу, я остановил свой выбор на цыплёнке, в качестве гарнира я выбрал запечённые патиссоны с зеленью.
Ожидая выполнения своего заказа, я с интересом наблюдал за супругой бургомистра, которая, вооружившись сервировочной вилкой, один за другим раскладывала на тарелке пожелания мужа, поминутно одаривая его ласковыми улыбками. Переводя взгляд с неё на Матрёну, я терялся в догадках, чем вызвана подобная несуразность, пока наконец меня не осенило: по всей видимости, дело заключалось в том, что, памятуя о том, сколь легко многие мужчины, ощутив на себе заботу молодой, красивой девушки, позволяют себе растворится в иллюзии искренности подобных проявлений, Виктория Митрофановна, будучи женщиной предусмотрительной, старалась по возможности исключить ситуации, в которых подобные проявления, были возможны. Что тут скажешь. Умная девочка.
Когда сервировка тарелки бургомистра была завершена, Виктория опустилась на стул. В следующий миг к ней подступила, освободившаяся за миг до этого Матрёна. Выслушав пожелания хозяйки, девушка в считанные секунды воплотила их в жизнь. Когда тарелка, на которой в окружении нескольких листьев салата лежал крохотный кусочек куриной грудки, расположилась между ножом и вилкой, ручки которых оглаживали холёные пальцы Виктории Митрофановны, служанка была отпущена.
Мы приступили к трапезе.
Отделяя ножом, от косточки, упрямый кусочек белоснежного мяса, я внезапно почувствовал на себе пристальный взгляд. Это был хозяин. Когда наши взгляды встретились, он с улыбкой поинтересовался, хорошо ли я себя чувствую.
- Вы Алексей Иванович, что-то очень бледны. - пояснил он свою озабоченность.
Я заверил его что никаких причин для беспокойства нет, и что я чувствую себя прекрасно.
- Ну вот и чудесно! - улыбнулся он. -Я предлагаю выпить по такому случаю.
Поднявшись со стула, он взял со стола одну из бутылок, и вынув со звуком пробку, один за другим, наполнил наши бокалы кроваво-рубиновым солнцем давно минувших лет.
Закрыв бутылку, бургомистр поставил её на стол, после чего, взяв один из бокалов, он призвал нас последовать его примеру. Когда же сие свершилось, он поднял свой бокал и заговорил торжественным тоном:
- Друзья мои, я хочу выпить за неволю и ожидание. - Он замолчал и устремил на меня внимательный взгляд, словно ожидая от меня просьбы разъяснить его тост.
- Много-много лет назад, - продолжал бургомистр, - случилось так, что сок вольной виноградной лозы, согреваемой солнечным светом, покорившись человеческой воле, был заключен во мрак этого (он кивком указал на бутылку) глиняного узилища. Лишившись свободы и света, он, постепенно, на протяжении многих лет превращался в этот (он устремил взгляд на бокал в своей руке) драгоценнейший напиток. Я предлагаю выпить это прекрасное вино за неволю, в которой оно родилось и за ожидание, которое в скором времени будет вознаграждено.
С этими словами он поднёс бокал к губам и крохотными глотками осушил его. Мы с хозяйкой последовали его примеру. Несмотря на то, что тост хозяина мне показался весьма странным, обратиться к нему за разъяснениями я постеснялся, а вскоре тосты посыпались один за другим и я и вовсе позабыл про него.
Во время одного из тостов, произносимых хозяйкой, бургомистр, поднялся, и извинившись, торопливо покинул столовую. Вернувшись через несколько минут, он сел на своё место, и обменявшись с супругой улыбками, склонился над своей тарелкой.
Когда трапеза подошла к концу бургомистр предложил мне, в ожидании десерта, послушать как его супруга играет на рояле. Я выразил согласие.
Встав из-за стола, мы проследовали в гостиную.
Расположившись (бургомистр на диване, я в одном из кресел), мы устремили взгляд на хозяйку, которая, приблизившись к роялю, грациозно опустилась на обтянутую белой кожей банкетку и откинув крышку, медленно провела рукой по чёрно белому оскалу. В следующую секунду помещение заполнили нежные аккорды «Лунной сонаты».
Наблюдая за тонкими изящными пальцами, которые, плавно опускаясь на клавиши, извлекая космически чистые звуки, я краем глаза заметил, как в гостиную вошла Матрёна. Подойдя к хозяину, она склонилась и что-то шепнула ему на ухо.
- Конечно, пусть заходит - произнёс сердитым голосом Стройненький не поворачивая головы. - Мы давно ждём. Или он что хочет, заставить нас до утра распироживаться?
Несмотря на то, что ни одно слово, произнесённое бургомистром, не указывало на меня, внутреннее чутьё подсказывало, что речь идёт именно обо мне. Какое-то время я старательно пробовал растворить обуревавшее меня волнение в музыке, однако ни нежное модерато, которое выбивали из клавиш тонкие пальцы красавицы-хозяйки, ни её лучезарные улыбки, которые она то и дело через плечо отправляла мне не в силах были разогнать мрачные тучи, затянувшие небосклон моей души.
Когда Матрёна удалилась, Стройненький, подмигнул мне и потирая ладоши, произнёс тоном, человека, у которого наконец получилось, то, к чему он долго стремился:
- Ну, вот и всё, Алексей Иванович. Наконец-то.
Пребывая в некотором замешательстве, я на протяжении нескольких минут, дожидался удобного случая, чтобы обратиться за разъяснениями. Выбрав момент, когда мелодия, словно утомившись, несколько сникла, я попытался обратиться к бургомистру, но тот жестом руки прервал меня на полу слове. Приложив указательный палец к губам, он, спустя мгновение этим же пальцем указал в сторону рояля.
Откинувшись на спинку кресла, я обречённо устремил взгляд в одну точку.
В момент, когда из-под длинных, холёных пальцев прекрасной хозяйки вытекали заключительные звуки мелодии, послышались громкие шаги. Спустя мгновение, дверь распахнулась и в гостиную вошёл лысый человек, огромного роста, облачённый в серую форму, с закатанными до локтей рукавами. Левой рукой незнакомец, держал за ручку чёрный портфель, правая же его рука возлежала на рукоятке резиновой дубинки, притороченной к широкой, кожаной портупее. Кроме дубинки к портупее били пристёгнуты: кобура, рация и чехол с наручниками.
Некрасивое лицо незнакомца не выражало никаких эмоций. Помнится, при взгляде на него, у меня мелькнула мысль, что такое лицо неплохо бы смотрелось, на каком-нибудь предостерегающем плакате. Лишь на короткое мгновение, когда, поприветствовав коротким кивком хозяйку, которая, в ответ, не прекращая игры, окинула его коротким, и, как мне показалось, несколько презрительным взглядом, и отвернулась к роялю, он посмотрел на бургомистра, его губы, больше похожие на длинный порез, тронула тусклая улыбка, которая, впрочем, мгновенно погасла едва его взгляд коснулся меня. Наверное, до конца моих дней, дорогой читатель, мне не забыть тех нескольких секунд, в течении которых меня сверлил взгляд, этих мутновато-серых глаз утопленника. Внимательный и вместе с тем, презрительный, этот взгляд словно бы говорил: «Этот что ли?» В следующую секунду маленькие, серые глазки, словно два юрких зверька пустились обшаривать меня с ног до головы. Когда наши взгляды встретились вновь, незнакомец, недобро усмехнулся. В этот момент, мелодия, подобно потоку воды, встретившему на своём пути валуны стала нарастать, временами теряя ритм, пока не превратилась в шквал звуков, в котором лишь с трудом можно было уловить порядок. Это был какой-то дьявольский джаз. Впрочем, длилось это недолго. Спустя пару минут словно устав, мелодия, внезапно, сошла на анданте и сделалась тише. В ней, всё чаще стали проступать минорные тона.
- Алексей Иванович. - услышал я торопливый шёпот бургомистра, -Вы не будете возражать если наш новый гость к нам присоединится? Он, насколько мне известно, тоже большой любитель хорошей музыки.
- Ради Бога, - ответил я, изо всех сил стараясь придать голосу безразличный тон. Стремясь сделать своей непринуждённость ещё более отчётливой, я пожал плечами.
- Спасибо, Алексей Иванович, - прошелестело у меня над ухом, - Уверен, что наш гость сумеет по достоинству оценить вашу отзывчиво… Я не услышал окончания предложения. Оно утонуло, в раскатах озорного пассажа, весёлой стаей выпорхнувшего из-под пальцев хозяйки. Пассаж и впрямь был исполнен весьма виртуозно, и случись мне услышать его в другой обстановке, я всенепременно воздал бы должное, мастерству пианистки, однако в тот момент всеми моими мысли были устремлены к новому гостю:
«Кто этот человек? Зачем он здесь?» - терялся я в догадках, краем глаза поглядывая на незнакомца, который, коротко кивнув в ответ на молчаливое приглашение хозяина, устремился в нашу сторону.
Внезапно мелодия оборвалась, и спустя мгновение, в наступившей тишине, зазвучал столь любимый мною двадцатый ноктюрн Шопена. Однако ни виртуозные пассажи, ни улыбки, которыми хозяйка, то и дело, поворачиваясь, одаривала меня, не в силах были справится с ледяным страхом, который, словно студёная вода, медленно заполнял мою душу
Приблизившись к свободному креслу, незнакомец поставил на пол свой портфель, после чего, отстегнув от портупеи дубинку, он опустился в кресло.
Положив дубинку на колени, он сложил руки на груди и откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза.
С минуту я наблюдал за ним. Если бы не едва заметные движения подбородка в так мелодии, можно было подумать, что он спит.
Внезапно, когда мелодия подошла к концу, бургомистр, громко хлопнул в ладоши. Музыка мгновенно смолкла. В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием.
- Разрешите представить вам, уважаемый Алексей Иванович, - заговорил он тем же торжественным тоном, каким он произносил за столом тосты - главного полицмейстера города Фейдир, верного слугу закона и охранителя общественного порядка, и, кроме того, моего верного друга Станислава Вильгельмовича Шопен-Гауэра. Прошу любить и жаловать. С этими словами он простёр длань в сторону лысого, который, не меняя позы продолжал сверлить меня своим немигающим взглядом.
- Интересная у вас фамилия, - сказал я, поднимаясь из кресла и с улыбкой протягивая руку. Однако, мой жест остался без внимания со стороны полицмейстера. Не меняя позы, тот продолжал сверлить меня взглядом. Лишь, улыбка, о которую, должно быть, можно было порезаться, тронула его бескровные губы. Помнится, в тот миг мне подумалось, что подобные улыбки вполне можно приравнять к личному оружию, и раз в год заставлять сдавать по ним нормативы, подумал я, возвращаясь в кресло.
- Фамилия у нашего гостя, конечно, не вполне обычная для наших широт. - протянул бургомистр, со значением посмотрев на гостя, - Однако, в данном случае, на мой взгляд, куда большим интерес представляет повод, по которому он здесь.
- И что же это за повод? -осторожно поинтересовался я, при этом на всякий случай улыбнувшись.
- Этот повод - вы, дорогой мой Алексей Иванович, осклабился Бургомистр, - Станислав Вильгельмович, прибыл сюда для того, чтобы лично арестовать вас.
Последние слова бургомистра донеслись до меня словно бы издалека.
Сказать, что я был удивлён услышанным, это не сказать ничего. Я был ошарашен.
- И за что же я арестован? -осторожно поинтересовался я в глубине души всё ещё питая надежду, что всё происходящее есть не более чем весёлый розыгрыш, который спустя мгновение завершится добрым смехом.
Мой вопрос привёл бургомистра в изумление:
- Как за что? - вскинул он удивлённо брови. - За незаконное вторжение в частные владения.
- В чьи владения?
-Как в чьи, в мои, конечно. С этими словами, он развёл в сторону руки и, с широкой улыбкой, прочертил взглядом невидимую черту.
- Простите, Михаил Сергеевич, - услышал я свой голос, доносящимся словно бы откуда-то из далека. - разве, не вы сами пригласили меня погостить у вас?
- Повернувшись, бургомистр устремил на меня один из тех взглядов, которые говорят лучше всяких слов.
- Допустим. - бросил он, пожав плечами.
На какое-то время я задержал дыхание, из опасения, что голос выдаст клокочущий в моей душе гнев.
- Какое же в таком случае, позвольте вас спросить, это вторжение?
Обменявшись с полицмейстером короткими взглядами, бургомистр тяжело вздохнул и опустил голову. Когда он поднял её, на его лице отражалась усталость:
- Знаете, Алексей Иванович, - сказал он тихим голосом, -мне не совсем приятно вам это говорить, но наш разговор приводит меня в некоторое замешательство, ибо, разрабатывая теорию, которой поделился с вами в машине, я имел целью, оградить себя в дальнейшем от подобных вопросов, с вашей стороны. Как видно я ошибся. Ну что-же, как говорили в годы моего давно минувшего детства, придётся объяснять на палочках.
Он снова обменялся с полицмейстером короткими взглядами:
- Я надеюсь, - медленно начало он, - вы не забыли, что в основе моей теории лежит брошенный на землю фантик?
Замолчав, он устремил на меня вопросительный взгляд.
Я кивнул.
- Прекрасно, -продолжал он, - а давайте немного пофантазируем и представим на месте фантика лежащего на земле голодранца, вроде, допустим, вас. Будь я простым смертным, вы были бы в праве усмотреть в моём приглашении простое человеческое сострадание, желание помочь тому, кому хуже, чем тебе самому, но это, повторюсь, в том случае если бы на моём месте был бы простой обыватель, не видящий дальше своего носа. А я, как я, будучи хозяйственником до мозга костей, следовательно, человеком, исповедующим выгоду как альфу и омегу всех своих чаяний и помыслов, нахожу расточительность, в том числе и душевную, страшным пороком. Исходя из этого я хочу задать вам, дорогой Алексей Иванович, вопрос: как вы полагаете, какую пользу я мог бы извлечь, принимая в своём доме гостя вроде вас? И не просто принимая, а угощая разносолами, услаждая музыкой, развлекая беседами, а? Ну скажите, дорогой вы мой человек, часто вам случалось ощущать на себе заботливое внимание людей подобных мне? А вот опасный преступник, проникший в дом уважаемого человека с преступным умыслом, - продолжал Стройненький, - это, как вы и сами, должно быть, понимаете, совершенно другое дело. Во-первых, это роскошный информационный повод, из которого продажный щелкопёр в два счёта состряпает эпос, который, будучи возложен на весы общественного мнения, полагаю, добавит моей персоне веса, когда придёт время воздавать по заслугам. Не знаю, как у вас, Алексей Иванович, но у меня душа радуется, когда я представляю, сколько сильных и честных эмоций взбодрят кровь и окрылят души горожан, после того как они узнают из утренних газет, что накануне, в дом градоначальника вторгся чужеземец. Сколько ненавидящих меня людей почувствуют в этот момент что наконец-то их молитвы услышаны небом. Сколько любящих меня граждан нашего города, не улыбайтесь, Алексей Иванович, поверьте, есть в нашем городе и такие, зальются горькими слезами. Во-вторых, это способ поприжать недовольных, а сколько средств можно будет безвозмездно позаимствовать из городского бюджета, на охрану своего жилища? А уж сколько карьер устремится в ввысь, сколько звёзд просыплется на погоны, и представить трудно. А теперь, пожалуйста взвесьте всё вышеперечисленное мной и скажите, положа руку на сердце, неужели бы вы, окажись на моём месте, не сочли подобные перспективы окупающими несколько бутербродов с икрой и пары глотков марочного вина?
Я не ответил.
- Причём, - он воздел к потолку указательный палец - я перечислил только те выгоды, которые, что называется, лежат на поверхности. Однако, я глубоко убеждён, что будь у Станислава Вильгельмовича чуть больше времени, а у меня чуть больше желания, я поведал бы вам, дражайший Алексей Иванович, о таких перспективах, которые открывает ваша смена статуса, что, уверен, вам самому станет неловко от осознания, того насколько не продуктивно протекало ваше существование, в течении всего того времени пока вы пребывали в статусе свободного человека. Кстати, хочу заметить дорогой Алесей Иванович, в данном случае я вам разъясняю хозяйственную сторону целесообразности вашего задержания. Всё что касается правовой составляющей в не зоны моей компетенции. Если у вас есть вопросы по этой части, прошу не стесняться и адресовать их напрямую ему (он кивнул в сторону полицмейстера, который, замерев в кресле, не мигая смотрел на меня). Станислав Вильгельмович большой дока по этой части, уж чего-чего, а умения загонять самые спорные ситуации в рамки законности, ему не занимать. Это в Фейдире знают многие знают не понаслышке.
Замолчав, бургомистр посмотрел на полицмейстера, перехватив его взгляд тот, на секунду замешкался, словно не понимая, чего от него хотят, после чего кивнул.
- Однако, - продолжал бургомистр, вновь обращаясь ко мне, - как человек, по-прежнему питающий к вам самые тёплые чувства, я нахожу своим долгом заблаговременно предупредить вас дорогой мой гость, что подобное развитие событий отнюдь не в ваших интересах. Алексей Иванович, у вас ещё есть несколько минут, в течении которых вам необходимо освоится в новом статусе, а тем временем, наш уважаемый Станислав Вильгельмович, составит все необходимые бумаги, - с этими словами он посмотрел на полицмейстера, поймав его взгляд, тот, ни говоря ни слова, взял с колен дубинку, он прислонил её к боковине кресла, после чего склонился к портфелю.
Вынув из портфеля чистый лист бумаги, полицмейстер положил его на левое колено, после чего, вынув из нагрудного кармана, синюю шариковую ручку, он устремил взгляд на бургомистра:
-Что писать Михаил Сергеевич? - спросил он, приглаживая ребром ладони, чуть помятый правый нижний угол листка, подняв на бургомистра свои бесцветные глаза.
- Станислав Вильгельмович, - удивлённо развёл руками бургомистр, - ну мне ли вас учить делать вашу работу, дорогой вы мой? Нешто вам всё это впервой?
Полоснув по мне быстрым взглядом, полицмейстер пожал плечами и склонился над листком. Глядя на него, я подумал отчего ему не придёт в голову придвинуть к себе столик или на худой конец подложить под лист, тот же портфель. В этот момент, полицмейстер, оторвав взгляд от листка посмотрел на меня.
- Привычка, - коротко бросил он, словно отвечая на мои мысли. Затем он вновь склонился к листку.
- Милая, - обратился бургомистр к супруге, которая всё это время безразличным видом наблюдала за происходящим, - поиграй ещё немного для пока ещё нашего гостя.
В следующее мгновение вновь зазвучал рояль. Нежная мелодия, которую я узнал сразу, (на этот раз это был Лист. Его, столь любимые мною с самого детства «Грёзы любви») затопила собой всё пространство гостиной.
Впрочем, надо ли говорить, что в тот миг мне было не до музыки. Вжавшись в кресло, я, не обращая внимания на величественные аккорды, неотрывно следил за ручкой, которая, строчка за строчкой, покрывала убористым почерком листок, возлежащий на коленке главного полицмейстера славного города Фейдир.
Закончив писать, полицмейстер спрятал ручку в нагрудный карман. Затем, аккуратно сложив лист вчетверо, он поднял с пола портфель. Вновь щёлкнули пряжки, и спустя мгновение листок скрылся в кожаных недрах. Закрыв портфель, полицмейстер поставил его на пол. Сложив руки на груди, он откинулся на спинку кресла, и устремил на меня насмешливый взгляд.
С минуту мы неотрывно смотрели друг на друга.
- Ну что-же, Алексей Иванович, - сказал он. – теперь, когда мною запротоколированы показания потерпевшей стороны (он указал рукой на бургомистра, который сидел, откинувшись на спинку дивана, с закрытыми глазами, и в такт звучащей мелодии покачивал головой), мне бы хотелось, услышать вашу версию событий. Уж не сочтите за труд, поведайте мне не для протокола, что вами двигало кроме, намерений, изложенных потерпевшей стороной?
Я машинально посмотрел на Стройненького: тот сидел в прежней позе, и с циничной улыбкой, наблюдал за мной из-под приоткрытых век.
- Станислав… - я замешкался, пытаясь вспомнить отчество собеседника.
- Вильгельмович. - пришёл он мне на помощь.
-Станислав Вильгельмович, прежде чем я отвечу на ваш вопрос, не могли бы вы сообщить мне какие намерения двигали мной по версии потерпевшей стороны? – всё это я произнёс, даже не пытаясь скрыть сарказм в своём голосе.
Полицмейстер ответил не сразу:
- Вообще-то, -начал он не решительно, - должен заметить, что ваша просьба ставит меня в затруднительное положение. Существующие правила запрещают подобное, но, мне думается, для вас, как для гостя, мы можем сделать исключение, - с этими словами он посмотрел на бургомистра.
Тот милостиво кивнул.
- Согласно показаниям потерпевшей стороны, - начал полицмейстер. - события развивались следующим образом: Вы обманом проникли в дом нашего уважаемого бургомистра имея намерение лишить его жизни, а его супругу -чести.
В следующие несколько минут я подробно изложил ему всё начиная с того момента, как бургомистр разбудил меня в лесу.
- Ну что-же, Алексей Иванович, - сказал Шопен-Гауэр, - я вас внимательно выслушал, однако, должен заметить, что ваш рассказ ни одним словом не сходится с показаниями данными нам потерпевшей стороной.
Внезапно, среди нежных звуков, несущихся от рояля, послышался короткий смешок, и в этот момент, я, вдруг, со всей ясностью осознал, что какие бы доводы я не привёл в свою защиту, все они обречены оставаться бледной вероятностью на фоне истины в последней инстанции, рождённой на моих глазах на коленке полицмейстера славного города Фейдир, Станислава Вильгельмовича Шопен-Гауэра.
- Кстати! - воскликнул полицмейстер, хлопнув в ладоши. -Чуть было не забыл. Может быть вы, Алексей Иванович, хотите позвонить адвокату? Если что, то пожалуйста. Я полагаю, наш уважаемый хозяин не откажет вам в реализации вашего законного права, - он перевёл взгляд на бургомистра.
- Ну конечно, -расплылся тот в улыбке.
- Спасибо, уважаемый Станислав Вильгельмович, - сказал я, - я отказываюсь от адвоката, и уповая на ваше благородство, вверяю свою судьбу в ваши руки.
Возможно, дорогой читатель, тебе мой поступок покажется безрассудством, но в тот момент, я искреннее полагал, что, поступая так я следую верным путём. Чуть склонив набок голову, полицмейстер, на протяжении нескольких секунд, пристально смотрел мне в глаза. В тот миг, впервые за всё время, что я имел возможность лицезреть этого человека, в его взгляде, теплилось что-то похожее на интерес, который, впрочем, почти сразу погас. Затем он растянул в улыбке свой рот-порез и подмигнул мне, очевидно, давая понять, что оценил по достоинству мой ход.
- Однако мы с вами увлеклись беседой, - сказал полицмейстер, вставая из кресла, - а между тем, нас с вами ждут. Подойдя к моему креслу, он остановился напротив меня.
- Встать.
Я подчинился.
- Повернуться и руки за спину.
И на этот раз я не заставил себя ждать.
В следующий миг, я почувствовал, как вокруг моих запястий сомкнулись, при этом больно впившись в кожу, наручники.
- На выход.
Когда, сопровождаемые тоскливыми аккордами полонеза Огинского мы приблизи к двери, раздался голос бургомистра:
- Станислав Вильгельмович, я прошу вас учесть на будущее, что как бы там ни было, Алексей Иванович по-прежнему остаётся гостем нашего славного города.
Глава тридцать девятая.
Когда, миновав залитый синеватым светом, двух больших фонарей, укреплённых на фасаде дома, двор, мы вышли за ворота, я увидел автозак. Словно огромный чёрный жук, стоял он у обочины, глядя во тьму огромными горящими глазами-фарами. Возле автозака не спеша прохаживался долговязый, белобрысый парень, облачённый в такую же форму, какая была на полицмейстере. В левой руке, парень держал за козырёк форменную кепку, которой он при каждом шаге хлопал по бедру. Завидев нас, парень, надел кепку и вытянулся по стойке смирно.
Приблизившись, я сумел получше разглядеть его лицо. Мне сразу бросилось в глаза его внешнее сходство с актёром Андреем Болтневым.
- Открывай, - послышался из-за спины голос полицмейстера.
Коротко отдав честь, парень метнулся к задней двери. Спустя несколько секунд, показавшихся мне вечностью, заполненной лязгом металла и скрипом давно не ведавших смазки, петель, передо мной разверзлось чёрное, как небо над моей головой, чрево кузова.
- Залезай, и чтобы ни звука, -прогудело у меня над ухом.
Едва, поднявшись по металлическим лестнице, приваренной к раме, я сделал первый шаг в направлении одного из двух расположенных по бокам кузова, сидения, за моей спиной захлопнулась дверь. Остаток пути я проделал в кромешном мраке, сопровождаемый скрежетом задвигаемых засовов.
Опустившись на сидение, я прислонился плечом к стене и закрыв, ставшие бесполезными, глаза, на протяжении нескольких минут, прислушивался к доносящемуся с наружи голосу полицмейстера (судя по всему, он что-то пытался растолковать, подчинённому).
Наконец наступила тишина. А ещё спустя несколько секунд, лёгкий толчок, возвестил о том, что мы тронулись в путь.
В надежде придать своим мыслям, хоть какой-то порядок, я принялся было восстанавливать в памяти события минувшего дня, однако едва перед моим мысленным взором стало оплывшее лицо бургомистра, я, поддавшись внутреннему порыву, послал во тьму, смачный плевок.
Мы ехали, должно быть, минут сорок. Наконец автозак остановился.
Вскоре раздался уже знакомый мне лязг, за которым воспоследовал уже знакомый мне скрип, распахнулась дверь и вместе с ночным холодом в кузов автозака ворвался грубый голос полицмейстера.
- Эй, Умник! Вылезай. Приехали.
Первым чем меня встретил мир, едва я спрыгнул на землю, был ядовитый скрежет издаваемый огромными, раздвижными воротами. С минуту, я жадно наполнял лёгкие свежим кислородом. После духоты камеры, он подействовал на меня опьяняюще.
Немного придя в себя, я осмотрелся.
Мы стояли посреди просторного двора, освещённого множеством фонарей, укреплённых на бетонном заборе, что гигантской скобой примыкал к высокому кирпичному зданию. По верхней кромке забора клубилась, едва видимая на фоне ночного неба, колючая проволока. Я перевёл взгляд на здание. Блеклый свет, падая на кирпичную стену, делал ещё более чёрными зевы зарешёченных окон и выявлял неровности кладки, отчего здание казалось покрытым какой-то зловещей проказой. Слева, в нескольких метрах от того места, где забор примыкал к зданию, на стене был укреплён светильник, свет которого, блеклым пятном распластался по асфальту. Под светильником, чернел прямоугольник двери, чуть в стороне, от которой, на приставленном к стене стуле, сидел надзиратель. Судя по позе (надзиратель сидел, сложив руки на груди, вытянув перед собой ноги) он спал. Рядом, прислонённая к стене, стояла какая-то палка.
- Вперёд! - раздался за моей спиной голос полицмейстера.
Я сделал робкий шаг, в направлении двери и остановился в нерешительности, однако, в следующий миг сильный толчок, пришедшийся промеж лопаток, положил предел моим сомнениям. Сделав несколько шагов, я услышал за моей спиной шум двигателя, вскоре к нему добавился скрежет металла, открываемых ворот. Всё это время я почти физически ощущал на своём затылке, взгляд моего провожатого.
Когда до входа оставалось не больше пяти шагов, полицмейстер велел мне остановиться, а сам устремился к охраннику.
Не заметив нашего приближения, надзиратель продолжал спать, немилосердно круша тишину громким храпом. Я не смог сдержать улыбки, глядя на то, как смешно вытягиваются при каждом выдохе его, по-детски пухлые губы, над которыми словно пара маленьких, настырных минусов, вытянулись пижонские усики.
Это был совсем молодой парень, на вид ему было не больше двадцати. Всё в его облике: и бычья шея плавно переходящая в покатые плечи и бугрящиеся под тканью рукавов, мускулы, и вздымающаяся, при каждом вдохе, исполинская грудь, свидетельствовало о не дюжей силе, скрытой в этом теле.
Глядя на его красивое, скуластое лицо, отороченное копной непослушных вихров, мне подумалось, что такое лицо, вероятно, неплохо бы смотрелось на каком-нибудь агитационном плакате в купе с лозунгом «Вставайте люди русские. Доколе…», или, на худой конец, на обёртке конфет «Былина».
Тем временем, полицмейстер, остановившись в паре метров от входа, сложил руки на груди, и устремил на спящего надзирателя насмешливый взгляд. Я перевёл взгляд на палку. Каково же было моё изумление, узнал в ней винтовку с примкнутым штыком. Да-да-да, дорогой читатель, не смейся. Это была самая, что ни на есть настоящая, государствообразующая, трёхлинейка.
- Солдат спит, - служба идёт? - произнёс довольно громко полицмейстер.
Вздрогнув, надзиратель, открыл глаза и принялся водить из стороны в сторону, обводя пространство осоловелым взглядом. Затем, поспешно вскочив со стула, он схватил винтовку, и уже хотел было вскинуть её на изготовку, однако, в последний момент, узрев, стоящего перед ним полицмейстера, вытянулся приставив винтовку к ноге.
Какое-то время они смотрели друг на друга. Первым нарушил молчание полицмейстер:
-Надо его, - он, не оборачиваясь, указал рукой в мою сторону, - оформить в гостевой блок, в камеру поспокойнее. Распоряжение бургомистра. (при последних словах, так мне во всяком случае показалось, в его голосе проскользнули нотки сожаления)
Коротко отдав честь, надзиратель, окинул меня быстрым взглядом, затем, приставив винтовку к стене, он сунул правую руку за спину. Повозившись несколько секунд, рука вернулась с большой связкой ключей.
Пока надзиратель, орошая прохладную тишину, едва слышным звоном, подбирал нужный ключ, полицмейстер, повернувшись ко мне, молча подманил меня пальцем, когда я приблизился, он тем же пальцем, указал на место в шаге от себя, которое я тут же занял.
Оказавшись внутри, мы, немилосердно круша тишину, звуками наших шагов, довольно долго шли, по узкому, длинному коридору, мимо металлических дверей, на каждой из которых, белой краской был нанесён порядковый номер. Первым шёл надзиратель, за ним, в некотором отдаления следовал я, замыкал процессию, Шопен-Гауэр.
Когда надзиратель остановился, напротив двери с номером «29» и вновь погрузился в перебирании ключей, мне, из-за спины, было приказано остановиться, и повернуться лицом к стене.
Минуты две я разглядывал покрытую кракелюрами стену. Наконец, судя по звуку, нужный ключ был найден, и вставлен в замочную скважину. Раздался щелчок, лязгнул засов, скрипнули дверные петли. Затем я почувствовал, как сильные пальцы обхватили мой локоть. В следующую секунду сильный рывок заставил меня сделать шаг в сторону.
С минуту, я неподвижно стоял напротив дверного проёма, вглядываясь в темноту, рассечённую надвое жёлтым клином, ворвавшегося из коридора света.
Слушая, отрывистое, дыхание Шопен-Гауэра (он был занят снятием с моих запястий наручников), я с тоской ощущал, как в моей душе вновь поднимается холодная волна отчаяния. От мысли, что спустя мгновение я вновь останусь наедине с мраком и одиночеством, мне стало не по себе. И в тот самый миг, когда моё мужество готовилось бросить ниц последние знамёна моего духа, из недр камеры послышался громкий, воинственный храп. Сам не знаю почему, но именно этот храп подействовал на меня успокаивающе.
Вскоре мои запястья были свободны.
- Твои нары слева. - произнёс за моей спиной, тонкий, почти детский голос, надзирателя.
Это были первые слова, которые я услышал от него. Следом голос подал полицмейстер:
- Ложись, и чтобы до утра ни звука, -грубо бросил он, - Завтра с тобой начнём работать. При последних словах я вновь ощутил сильный толчок в спину.
Едва я переступил порог камеры, за моей спиной закрылась дверь. Камера погрузилась во тьму. Осторожно ступая, я устремился в ту часть камеры. Где располагались отведённые мне нары.
Пока я шёл, взбодривший меня храп, мало по малу стал стихать. И к тому моменту. Как я добравшись до нар, уселся поверх, ужасно колючего одеяла, окончательно померк, перейдя в отрывистое дыхание.
Скинув обувь, я улёгся на спину, и заложил руки за голову. Глядя в темноту, я размышлял о будущем, которое вырисовывалось передо мной в не слишком радужных тонах.
Мало по малу меня сморил сон.
Глава сороковая.
Разбудил меня утренний холод.
Первым, что я увидел, открыв глаза, был зарешёченный квадрат окна, сквозь который на меня смотрело пронзительно-голубое небо. В правом, верхнем углу решётки, между прутьями растянулась, сверкая в солнечных лучах, тонкая сеть паутины.
Внезапно, с левой стороны показался, край облака. Пребывая в том благостном состоянии, которое часто предшествует окончательному пробуждению я, неотрывно наблюдал сквозь полу сомкнутые веки за тем, как медленно, сантиметр за сантиметром, квадрат за квадратом, белый вытесняет голубой, когда внезапно чей-то тихий и вкрадчивый голос произнёс:
- С добрым утром, дорогой сосед.
Я повернул голову. На противоположных нарах, сложив ноги по-турецки, сидел седовласый старик, одетый в клетчатую пижаму, и с улыбкой смотрел на меня, чуть склонив на бок голову. На вид ему можно было дать лет шестьдесят-шестьдесят пять. Впрочем, ему, могло статься и больше. Определить его возраст более точно, мешала длинная, белая борода, которая, укрыв под собой половину лица, плотной лавиной сбегала на впалую грудь. Одет старик был в белую футболку и синее гамаши, на ногах его были надеты шерстяные носки крупной вязки. Фигура этого человека была настолько тщедушной, что, казалось, стоит ему только захотеть, и он сможет взлететь.
Я, сел на кровати, и вежливо поздоровался со стариком.
С минуту мы просидели молча, неотрывно глядя друг на друга. Это напоминало детскую игру «Кто моргнёт первым».
Не в силах более продолжать эту игру, я отвёл взгляд и отпустил его по камере.
Это была довольно тесная, длинная комната с обшарпанными, грязными стенами, бетонным полом, и довольно низким потолком. Единственным источником света, (разумеется, кроме окна) служил укреплённый под самым потолком над дверью светильник, упрятанный под решётчатый, металлический кожух. Справа от двери, в углу, было оборудовано отхожее место, представлявшее из себя крохотный закуток, отделённый от основного помещения отделённое кирпичной перегородкой, над которой возвышался, чугунный параллелепипед сливного бачка, хранящего в своих, покрытых облупившейся бледно-зелёной краской, недрах очередной, грозно-ревущий, сердито плюющийся брызгами, мальштрем.
С внешней стороны перегородки был укреплён цинковый умывальник. Падающие из крана капли, ударяясь о дно старой, эмалированной, раковины, без устали дробили тишину этого мрачного узилища на ровные отрезки. Треть пространства между нарами занимал, покрытый клетчатой клеёнкой, стол над которым, орошая утреннюю тишину равномерным гудением, терпеливо нарезала круги, большая чёрная муха.
Я перевёл взгляд на старика. Тот, не меняя позы, продолжал наблюдать за мной.
Прошло ещё несколько минут. Первым нарушил молчание старик:
- Ну а теперь, - сказал он, хитро прищурившись, - когда мы в достаточной мере изучили друг друга визуально, разрешите узнать ваше имя, молодой человек?
Я представился.
- Ого! Выходит, мы с вами ещё и тёзки. -воскликнул старик, при этом звонко хлопнув в ладоши. - Меня, знаете ли, тоже зовут Алексеем Ивановичем. А фамилия моя хм… ну, впрочем, фамилию свою я с вашего позволения называть не стану. Вы не возражаете?
Я не стал возражал.
- Прежде чем у нас с вами завяжется общение, Алёша, - произнёс старик, и осёкшись замолчал - Вы позволите мне так к вам обращаться? - спросил он после короткой паузы, - В конце концов, по возрасту, вы мне, и в самом деле, в сыновья годитесь.
- Ради бога, Алексей Иванович. - поспешил я его успокоить.
- Так вот, Алёша, - продолжал он, - раз уж нам выпало делить с вами это, хм… пространство вариантов, или скажем так, структуру обстоятельств, позвольте мне поинтересоваться: скажите, вы человек не агрессивный?
- Нет. - с улыбкой ответил я. - На этот счёт, Алексей Иванович, вы можете быть совершенно спокойны. - и словно в подтверждение своих слов я широко улыбнулся.
- Ну вот и хорошо, - сказал он, облегчённо вздохнув. - Вы меня успокоили. Я, как вы сами видите, старик, и в случае чего не смогу постоять за себя. Впрочем, - он грустно усмехнулся, - должен вам признаться, что я и в юности совсем не умел драться. Большая часть моей жизни прошла в тишине, сначала комнат в обществе гувернёров и любящих родителей, затем кабинетов в окружении исполнительных референтов и улыбчивых секретарш, и потому к моему возрасту, я так и не выработал рефлексов, способных прийти мне на помощь, при слишком уж энергичных проявлениях чьей-либо личности. Понимаете?
- Я кивнул.
- И потом, - продолжал старик, -агрессия, от кого бы она не исходила, всегда значительно усложняет жизнь, а усложнять жизнь в камере – это, на мой взгляд, как-то уж чересчур. Не находите? - он виновато улыбнулся, мгновенно став похожим на доброго, старого гнома.
Я снова кивнул, и улыбнулся в ответ.
- Позвольте полюбопытствовать, - спросил старик, после короткой паузы. - как вы сюда попали?
- Прямиком из дома бургомистра. - ответил я.
- Вот как? - он удивлённо поднял брови. - И каким же ветром вас туда занесло, в дом нашего уважаемого Михаила Сергеевича, позвольте полюбопытствовать?
- Я был приглашён самим хозяином, вкусить от щедрот господских, -ответил я даже не пытаясь скрыть сарказм в своём голосе.
- Понятно, - произнёс старик тихо и замолчав опустил глаза.
Повисла длинная пауза. Муха, выписав замысловатый вензель, опустилась на поверхность стола. Просеменив до середины, она остановилась и принялась старательно растирать передние лапки.
- Алексей Иванович, а вы-то сами как здесь оказались? - спросил я, сочтя, что пришла моя очередь задавать вопросы.
Старик ответил не сразу. Посмотрев на меня, он грустно улыбнулся, затем, опустив взгляд, он принялся пристально разглядывать свои руки, словно на тонкой, похожей на пергамент коже покрытой, пигментными пятная и мелкой кракелюрной сеткой. вот-вот должны были проступить нужные, для ответа, слова. Полагая, что сам того не желая, задел старика за живое, я уже хотел была попросить прощения, однако, старик опередил меня:
- Для того, чтобы ответить на ваш вопрос, дорогой сокамерник, - сказал он, - мне придётся поведать вам кое-что, из моей биографии. Однако, прежде чем начать свой рассказ, я должен предупредить, что не умею быть лаконичным, и вступая в беседу, весьма часто прибегаю к весьма пространным размышлениям, в связи с чем хочу заранее. Я с улыбкой кивнул. Давая понять, что вполне оценил его деликатность.
Усевшись поудобнее, старик начал:
-Прежде всего, Алёша, -сказал он, - вам следует знать, что в недавнем прошлом ваш покорный слуга, - он приложил левую ладонь к впалой груди и чуть склонил голову, - был очень крупным чиновником, занимавшим на протяжении многих лет очень высокие посты в городской администрации. Дни на пролёт я проводил на работе. Самым страшным грехом, на протяжении всей своей трудовой жизни, я считал лишнюю минуту, проведённую во сне. Семьи я не завёл, её на протяжении всей моей жизни заменяли коллеги и подчинённые, а красивые секретарши, изредка, предоставляли мне возможность ощутить себя настоящим мужчиной (при этих словах он смущённо улыбнулся). За свою службу я был пожалован многочисленными наградами и регалиями, начиная от благодарственных грамот, и заканчивая почётной, персональной пенсией. Казалось бы, чего ещё можно желать человеку на старости. Живи и радуйся, дорогой наш Алексей Иванович, пожинай плоды своего многолетнего труда. И должен вам сказать честно, друг мой, что первое время дело обстояло именно так. Первые несколько лет, проведённых мною на пенсии, были, едва ли не лучшим временем моей жизни. Я был ещё вполне крепким человеком, полным сил, что, впрочем, совсем не удивительно, если учесть, что я, наверное, мог бы по пальцам пересчитать случаи, когда мне приходилось держать в руках, что-либо тяжелее дырокола.
Однако вскоре начались перемены. Уж не знаю виной ли тому старческая сентиментальность или душевная рефлексия, к которой я, будучи по природе человеком романтичным, всегда был склонен, но часто, долгими вечерами, отпустив прислугу, я, вооружившись бокалом бренди, усаживался в своё любимое кресло перед растопленным камином, слушая треск сгораемых поленьев, предавался воспоминаниям о годах моей молодости, а когда я возвращался после этих путешествий назад, в настоящее, мною овладевало странное ощущение, словно я нахожусь не у себя дома, а у кого-то в гостях. В такие минуты и моя роскошная вилла, и кресло, в котором я сидел, и камин, и бренди в бокале и даже моя персональная пенсия, одним словом, всё чем я обладал, казалось мне чужим, краденным. Со временем это ощущение сделалось настолько сильным, что порой доходило до того, что не в силах более терпеть душевных мук, я поднимался из кресла и подойдя к зеркалу подолгу разглядывал в нём своё отражение.
Размышляя над природой этого странного ощущения, я пришёл к ошеломляющему выводу: дело, дорогой сокамерник, заключалось в том, что всю свою жизнь во мне уживались два человека: первый, на протяжении долгих лет являлся крупным чиновником, весьма уважаемым и успешным гражданином, имеющим полное право считать свою жизнь вполне состоявшейся.
Он замолчал и опустил голову. В этот момент, пребывающая, до сих пор, в неподвижности муха, оторвавшись от поверхности стола, вновь принялась нарезать круги.
Прошло минуты полторы.
- Однако, -продолжал мой собеседник, подняв на меня взгляд, - был и другой «Я». Тот, кого все эти годы, от меня скрывали повседневные заботы. И вот когда моя карьера осталась позади, он, истинный властелин чертогов моей души, вернулся, и заявил о своих правах, и в тот момент, друг мой, я со всей отчётливостью осознал, что нет и никогда не было никакого почтенного гражданина, высокопоставленного чиновника, всю свою жизнь посвятившего благу родного города, и снискавшего на этом поприще всеобщие почёт и уважение, а есть и всегда была только глупая кукла, чья жизнь прошла в постыдных кривляньях.
Именно тогда Алёша, я со всей отчётливостью осознал, что, что передо мной есть лишь два пути: продолжать изводить себя душевными терзаниями, играя роль того, кого во мне привыкли видеть окружающие или, стойко выслушав приговор собственной совести, войти в камеру свободным человеком. Понимаете?
Я кивнул.
- И вот, - продолжал старик, -в один прекрасный день, я сел и написал признание, в котором подробно рассказал о своём участии в одном проекте, имевшем место за несколько лет до того, как я вышел на пенсию. Я, пожалуй, не стану тратить ваше время, на описание всех деталей того проекта. Это, думается мне, лишнее. Скажу лишь, что в результатом его, стало исчезновение с карты города, нескольких бедных кварталов, на месте которых выросли торговые центры, а мой личный банковский счет пополнился весьма крупной суммой денег. Крупной суммы денег.
Внезапно старик замолчал, и устремил на меня пристальный взгляд:
- Я вижу по вашему взгляду, Алёша, что вы удивлены услышанным, - сказал он с улыбкой.
Несколько смутившись, я пожал плечами, не зная, что ответить. С одной стороны, всё, что мне довелось только что услышать, превосходило всякое вероятие, и несомненно, в том мире откуда прибыл я любой счёл бы это бредом сумасшедшего, однако, и это не подвергалось сомнению, сумасшедшим старик не был.
Внезапно старик громко расхохотался:
- Вы извините мне смех этот дерзкий, -сказал он, отсмеявшись, - но удержаться было невозможно. Видели бы вы Алёша сейчас своё выражение лица. Вот примерно такое же выражение было на лице того молодого следователя, на чей стол легло моё признание. Должен сказать, что мой путь к свободе оказался куда более извилистым, чем мне виделось вначале. Сначала меня сочли умалишённым, и назначили серьёзное медицинское обследование на предмет моего психического здоровья. Наконец все мои мытарства остались позади, и в день моего рождения, состоялся суд. Который приговорил меня трём годам заключения. Вот так я и оказался здесь. - с этими словами старик развёл в стороны руки, став похожим на иссушенного длительными воздержаниями йога. Опустив руки, он продолжал:
- В отличие от других заключённых, мне разрешено принимать у себя посетителей в любое время, впрочем, (его губы тронула грустная улыбка) этой привилегией я не воспользовался бы даже если бы захотел. Из родных у меня давно никого нет, а для прежних моих коллег, я, утративший вместе с должностью и все возможности, перестал представлять какой быто ни было интерес. Кроме того, изредка один из сотрудников, тюрьмы, которому я некогда помог с жильём, снабжает меня разными мелочами. Как раз вчера, перед самым отбоем, он передал мне термос чая…. Кстати! Алёша, хотите чаю?
Я кивнул. Склонившись, старик вытащил испод стола большую чёрную сумку, и расположил её перед собой. Взвизгнула молния, и в следующий миг на свет появился зелёный термос средних размеров, с изображением, золотого дракона, кольцами обвившего причудливо изогнувшуюся сосну.
Отставив сумку в сторону, старик осторожно скрутил с термоса крышку, которая одновременно являлась кружкой. Поставив кружку-крышку на стол, он наполнил её до краёв густым чаем.
Поставив термос на стол, старик вернул сумку на прежнее место:
- Прошу вас, Алёша, не стесняйтесь, - сказал, он, осторожно переставив кружку к моему краю стола.
Поблагодарив старика, я взял кружку, и осторожно поднеся её к губам, с наслаждением сделал два больших глотка. Чай был холодным, очень сладким, с лёгким привкусом лимона.
- Алёша. - обратился ко мне старик после того, как я, поставив наполовину опустевшую, кружку-крышку на стол, придал своему телу прежнее положение. - Должен вам сообщить, что вы во сне весьма громко разговариваете. Я не подслушивал, просто сами понимаете. - и он, разведя в стороны руки, поднял к потолку выразительный взгляд. - Несмотря на то, что говорили вы весьма сбивчиво, - продолжал он, - мне всё же удалось кое-что разобрать из сказанного вами. Вы, очень возмущались, взывали к чьей-то совести, требовали справедливости. Должно быть у вас на душе есть что-то, что не даёт вам покоя.
Я пожал плечами.
- Не хотите поговорить со мной об этом? – замолчав, он чуть склонил на бок голову и устремил на меня прищуренный взгляд.
Я снова пожал плечами. С одной стороны, мне не терпелось выговорится, обо всём, что случилось со мной накануне. С другой стороны, чай чаем улыбки улыбками, но я не первый год жил на белом свете, и никто мне не гарантировал, что вся моя исповедь не будет завтра переложена аккуратным почерком на бумагу, которая затем ляжет на стол полицмейстера или кого-нибудь из его подчинённых.
- Алёша, не волнуйтесь, - вырвал меня из размышлений ласковый голос старика. - Всё, что вы мне расскажете, останется здесь и, только, между нами.
Подумав ещё немного, я решился. В течении нескольких минут я подробно изложил старику все подробности моего ареста.
За то время, что длился мой рассказ, старик ни разу не перебил меня. Лишь когда я описывая сцену, составления на коленке протокола, назвал полицмейстера «фашистом с причудливой фамилией», в его взгляде мелькнуло неодобрение.
- Как же вы дошли до такого, дорогой Алексей Иванович? Как?! - воскликнул я, завершая свой рассказ.
Старик улыбнулся:
- Спасибо за вопрос, - сказал он, огладив левой ладонью свою сократовскую лысину. - вы не представляете, дорогой сокамерник, сколь много времени я провёл в размышлениях над ним. Однако, - он отвёл взгляд в сторону, словно в следующий миг ему предстояло сказать что-то неудобное, - прежде, чем я начну, мне бы хотелось, друг мой призвать, вас к тому, чтобы вы впредь проявляли больше благоразумия и не давали волю вашим эмоциям. Особенно в тех случаях, когда дело касается представителей высшей власти нашего города. Со мной вы, конечно, можете быть вполне откровенны, но в присутствии других, малознакомых вам людей, я советую вам проявлять больше осмотрительности. Кроме того, поспешные заключения, сделанные под воздействием сиюминутных раздражителей, редко бывают объективными, и почти никогда интроспективными. Воспалённое сознание, стремясь избавиться от раздражителя, не находит ничего лучше, как отгородится от него скороспелым ярлыком, который, приложенный на горячее, почти мгновенно срастается с явлением, мешая, в последствии, разглядеть его суть. К слову, назвав Станислава Вильгельмовича «фашистом с причудливой фамилией», вы, мой друг, тем самым сняли с себя труд размышлять над таким сложным и противоречивым явлением, как «Главный полицмейстер города Фейдир». Что же касается его, как вы изволили выразится, причудливой фамилии, так она досталась ему от родителей. Я, признаться, не очень хорошо знаком с подробностями его биографии, но из тех сведений что до меня дошли, следует, что мать нашего уважаемого полицмейстера была репрессированной полячкой, а отец пленным немцем. Кстати! -он поднял к потолку указательный палец, правой руки, - Вот вам Алёша, совет на будущее: если вам, вдруг, в тактических целях понадобится извлечь из его, огрубевшей в многолетних тенетах долга, души нашего бравого полицмейстера положительную эмоцию, просто произнесите его имя, сделав упор на втором слоге, как это делают на его исторической родине. Я слышал, это производит на него весьма приятное впечатление. Должен признаться, что не для кого не является секретом тот факт, что среди жителей нашего города наш уважаемый полицмейстер слывёт человеком очень жестоким, однако, я не разделяю этого мнения.Всё дело в том, что он профессионал до мозга костей, и стремясь наиболее полно реализоваться в своей профессии, он, в погоне за результатом, несколько потерял в деликатности.
Глава сорок первая.
Нашу беседу прервал шум в коридоре. После нескольких сильных ударов в дверь, раздался громкий голос:
- Завтрак.
Затем в левом нижнем углу двери открылось, крошечное, прежде не замеченное мною, оконце, которое, как позже выяснилось на тюремном наречии, именовалось «кормушкой», в которое чья-то огромная, покрытая бледными татуировками, рука принялась вносить и расставила перед дверью в ряд: две пластиковые тарелки с ненавистной мне ещё с детсадовских времён, перловкой из которой ручками вверх, торчали пластиковые ложки, и два бумажных стаканчика, накрытые кусками чёрного хлеба. Когда оконце закрылось, мы со стариком перенесли тарелки и стаканы на стол и приступили к трапезе.
С трудом отправляя в рот очередную ложку каши, я поглядывал на старика. Тот ел с таким аппетитом, что я едва не предложил ему доесть мою порцию.
Когда, завтрак был окончен, Старик вынул из-под стола чёрный пакет, куда мы сложили посуду. Убрав пакет под стол, старик осторожно поинтересовался, не возражаю ли я против продолжения беседы. Я не возражал
- Прекрасно, - он расплылся в благодарной улыбке. -Помнится, вы, поведав мне обстоятельства вашего ареста, спросили у меня, как мы Фейдирцы, дожили до такой жизни. Я прав?
Я коротко кивнул.
- Прежде чем ответить на ваш вопрос, - сказал старик, скрестив руки на груди, - вопрос, позвольте поинтересоваться у вас Алёша, какое из всех человеческих качеств вы находите самым скверным?
Вопрос старика меня привёл меня в замешательство. По-видимому, заметив это, старик поспешил добавить:
- Поверьте друг мой, я интересуюсь отнюдь не из праздного любопытства, просто исходя из вашего ответа мне будет легче ответить вам. Итак?
Я задумался. С одной стороны, вопрос, заданный мне моим собеседником, был, как будто бы, простым, и ответить на него не составляло особого труда, однако, напрашивающиеся варианты ответа, выглядели настолько банальными, что даже произнося их про себя я испытывал неловкость. В конце концов я предпочёл просто пожать плечами.
- Хотите Алёша я поделюсь с вами своими соображениями относительно этого вопроса, - он виновато улыбнулся, - ответ мой может оказаться слишком длинным. Не боитесь, что наскучит слушать?
- Нет. - ответил я. - Не боюсь.
- Человек, - начал он, немного помолчав, - существо очень противоречивое и сложное. В нём наряду с положительными качествами имеется немало и отвратительных черт, из коих самым скверным я нахожу умение адаптироваться к негативным аспектам действительности.
- Вот как? - не смог я сдержать своего изумления.
- Вас это удивляет?
- Да. Немного. - Я замялся
- Но почему?
Вы знаете, Алексей Иванович, -начал после короткой паузы, - там откуда я прибыл, обладают этим качеством, однако при этом, они не только не стыдятся его, но и склонны гордится им.
- К сожалению, -старик грустно улыбнулся. – должен с прискорбием, признать, подобным образом обстоит дело не только там откуда прибыли вы. И в нас, фейдирцах, это качество развито весьма сильно. Более того, кое-кто из моих сограждан, считает его своеобразным защитным механизмом, выработанным развитием истории, который нам надлежит всячески беречь и передавать из поколения в поколение. Между тем как именно в этом качестве, на мой взгляд, заключается основная беда нашего народа, ведь именно оно, позволяет индивиду, тешить своё самолюбие от осознания собственной находчивости и сметливости, пристраивая тело к порой нечеловеческим условиям быта. Именно оно, позволяет, не моргнув глазом раз за разом изменять собственной воле, отказываясь от дальнейших усилий, удовольствоваться половинчатыми результатами, тогда как только способность превозмогая трудности, достигать поставленные цели, способна по-настоящему изменить жизнь человека к лучшему. И даже в том случае, если конечная цель не будет, им, почему либо, достигнута его усилия не пропадут втуне, ибо обретённые за время пути знания, опыт и ресурсы откроют перед ним великое множество новых возможностей. Чтобы не быть голословным, я позволю себе привести один пример: предположим, некто, решил скопить деньги на автомобиль. Однако, когда нашему герою до достижения его цели оставалось совсем чуть-чуть происходит форс-мажор в виде скачка цен или ещё чего-нибудь в этом роде, и вот заветная, цель, которая казалась так близко, снова превращается в крошечную точку на горизонте. Казалось бы, стоит только скорректировать диоптрию, и оглядеть более близлежащие пейзажи, и оторопь охватывает от того, сколько вариантов предоставляют освободившиеся внезапно средства. Можно, к примеру, потратить эти деньги на учёбу детей, или на поправку своего здоровья, можно начать давно задуманное строительство, можно отправиться с семьёй в путешествие за новыми впечатлениями. Да мало ли чего можно сделать полезного. Я не знаю, Алёша, как в подобных ситуациях поступают люди там откуда прибыли вы, но мои сограждане, часто, вместо этого мой соотечественник убитый горем, не находит ничего лучшего как приспособить с трудом скопленные средства к сиюминутным обстоятельствам старым как мир способом- пропивает их в течении нескольких дней.
Старик замолчал. Взяв со стола стаканчик, он поднёс его к губам, и закрыв глаза, сделал пару крохотных глотков. Затем поставив стаканчик на стол, он отёр губы тыльной стороной ладони, и устремил взгляд в окно. Когда же он, заговорил вновь, его голос сделался тише. В нём совершенно явственно проступали нотки отчаяния:
- Мы научились приспосабливаться к ужасным условиям, воспринимая за доступную только избранным роскошь то, что для других давно является обыденностью. Вместо того, чтобы требовать постройки новых домов, мы, приспосабливаемся жить в убогих развалинах, которые покинули даже грызуны и подвальные коты, предупреждённые инстинктом самосохранения. Подчас рискуя своими жизнями и жизнями наших присных, мы собственными усилиями и на свои, собственные деньги чиним крыши, канализацию и меняем электропроводку. Вместо того, чтобы добиваться отмены глупых, мешающих жизни, законов, мы вырабатываем собственные понятия, трепетное уважение к которым, мы прививаем своим детям с младенчества.
Мы, дорогой мой сокамерник, скатились в «кустарщину» и «коробейщину», халтуру в материальном плане, и изворотливость, трусость, подлость, в моральном. Так, незаметно для самих себя, мы давно выработали опасный иммунитет, к посягательству на наше достоинство, или говоря иначе, мы приспособились к вопиющему не уважению, с которым ловкие и циничные люди пользуются нашим здоровьем, временем, знаниями и навыкам. Признаюсь вам Алёша, моё сердце заходится от обиды, когда я думаю о тех чудаках, с золотыми руками, которые безропотно и самоотверженно, часто годами не получая зарплаты, вызываются с выходных и отпусков, поднимаются среди ночи, дабы с помощью принесённых из дома собственных инструментов, а нередко и материалов, залатать лопнувшую водопроводную трубу, или восстановить энергоснабжение, чтобы в качестве награды обрести несколько одобрительных хлопков по плечу, и реплики, вроде: «Кузьмич, сокровище ты наше. Да мы без тебя, как без рук», - произнесённой полунасмешливым тоном.
Он замолчал и опустил голову. Прошло около минуты. Внезапно старик поднял на меня взгляд:
- Алёша, хотите чаю, - спросил он.
Я отказался. Поблагодарив его за предложение.
-А вот я, - он с улыбкой прижал ладони к груди. - с вашего позволения, нацежу себе кружечку. Не возражаете?
Я поднял вверх ладони в знак того, что не имею ничего против его намерения. Пару минут я наблюдал за движениями старика, наливающего себе чай. Сделав пару больших глотков, старик поставил кружку на стол, и выпрямившись устремил взгляд в окно, за которым голубело, небо юного дня.
- Вы знаете, Алёша, -произнёс старик, не отрывая взгляда от окна, - у моего народа есть такая поговорка: «За одного битого двух не битых дают».
Я хотел было заметить, что подобная поговорка бытует и в моих краях. Однако промолчал, просто пожав плечами.
- В последнее годы я вспоминаю её весьма часто. И глядя на то, как некогда гордый, славный народ, подаривший миру великую культуру, литературу, освятивший поля сражений кровью лучших своих сыновей павших в борьбе за жизнь и свободу превратился в глупое стадо рабов продолжающих, невзирая ни на что, упорством достойным лучшего применения, искать и находить смыслы, силы и даже радость в том постыдном существовании, которое они принимают за жизнь. Я задаюсь одним и тем же вопросом, почему никому из них не придёт в голову, спросить себя: почему это те, кто даёт так любят битых? Вам может показаться мой дорогой сокамерник, что, называя моих соотечественников стадом, я тем самым несколько сгущаю краски, и тем не менее, я настаиваю именно на этом определении. Впрочем, а как бы вы сами назвали общество, которое, на протяжении вот уже стольких лет, претерпевая всевозможные горести и лишения, не находит ничего иного кроме как оглашать долгие десятилетия унылым, тупым, мычанием, время от времени прерываемым бурными, кровавыми всплесками, которые, в итоге, как правило, приводят к ещё большему закабалению большинства, меньшинством, инициировавшим эти всплески меньшинством. Впрочем, последнее, вполне закономерно. В конце концов, ещё древние египтяне заметили, что самые жестокие надсмотрщики за рабами, получаются из бывших рабов. Так что как видите и к рабству мы давно приспособились.
Замолчав, старик потянулся к кружке. Размышляя над услышанным, я мучительно пытался обнаружить хоть что-то из услышанного, что не соответствовало бы окружающей меня совсем недавно повседневности. Вместе с тем было совершенно очевидным, что человек сидящий напротив посвятил данным размышлениям немало времени, к тому-же боль и участие к судьбе своих сограждан, звучавшие в его словах, несомненно, были искренними.
- Скажите, Алексей Иванович, - обратился я к старику, когда тот поставив кружку на стол, устремил на меня взгляд, - а есть ли хоть какой-то выход из сложившейся ситуации?
Старик ответил не сразу. На минуту он вновь погрузился созерцание своих исчерченных временем, ладоней лишь изредка бросая на меня испод густых ресниц пристальный взгляд, словно решая, стою ли я его откровения:
- Вы, Алёша, задали мне сейчас очень хороший вопрос, - сказал он, не поднимая головы, - но отвечая на него я боюсь наскучить вам. ибо нам предстоит экскурс в глубины истории, дабы понять, как, собственно, возникла, то, что ты собираешься менять. Как вы думаете, не убоитесь вы тоски смертной, когда я поведу вас по долинам скорби человеческой? - с этими словами он, подняв голову, устремил на меня пытливый взгляд.
Я самым решительным образом заверил старика, что готов выслушать его до конца.
- Благодарю вас друг мой, - произнёс он голосом, в котором слышалась благодарность. - Тогда начнём: путь, который нам с вами, дорогой сокамерник, предстоит пройти, занял у моего народа не одно столетие. На протяжении всего этого пути едва ли найдётся хотя бы одна верста, не политая человеческими кровью и слезами, ибо проходил он отнюдь не по цветущим ласковым долинам, а по полям, изрытым копытами, покрытых пеною коней, подгоняемых громким свистом и яростным гиканьем жестоких всадников с раскосыми и алчными очами, по дорогам изрытым лафетами тяжёлых, вражеских пушек, исполосованных следами кандальных цепей и траками танковых гусениц, мимо, почерневших от времени, заборов острогов, остовов сгоревших деревень и руин, разорённых войнами, городов. Исходя из вышесказанного, полагаю, вы согласитесь с тем, что надо быть романтиком до последней степени, чтобы заключить, что подобное путешествие, длинной в несколько веков, могло не отразиться на народном характере. Оно и отразилось, испепелив в нём дотла многие драгоценные фракции, без которых не мыслимо здоровое, поступательное историческое развитие. То исполинское терпение, которое мой народ вынужден был проявлять в течение долгих веков, притупило в его коллективной душе чувствительность, тем самым не только значительно замедлив реакции на такие раздражители как унижение и боль, но и выработав, в качестве обезболивающего, такую весьма токсичную субстанцию, как Равнодушие. Равнодушие к себе, Алёша, рано или поздно, с неизбежностью выльется в равнодушие к страданиям окружающих. Так он и вышло. В результате сострадание к ближнему, зиждущееся на осознании собственного несовершенства, стало считаться среди большей части моего народа, чуть ли не предосудительным проявлением слабости. А ведь оно, и только оно является необходимым условием всякого личностного, нравственного роста. Частые набеги, сопровождавшиеся пожарами, отучили нас дорожить имуществом. Сначала своим, а после и чужим. Перманентный грабёж, сначала в виде даней, выходов, податей, оброков, а после - займов и налогов, почти напрочь вытравил из народной души желание отдаваться работе, подменив его умением создавать видимость полезной деятельности, а то и вовсе просто числиться. Как следствие, чужой успех вместо того, чтобы быть примером для подражания, стал восприниматься закономерным итогом пренебрежения законами и нормами общественной морали.
- Неистовые гонки к светлым целям, рождённым тёмных глубинах воспалённой фантазии, досуха выжгли всё топливо, отпущенное историей нашему народу на века. Самоотверженные, и, часто бессмысленные подвиги, свершённые во имя безумных, а позже и полностью обанкротившихся, идей, свели на «Нет» ценность того единственного, что делает священным меч в руке, его сжимающей - человеческой жизни. Из того малого перечня, что я привёл, мне думается друг мой, вы уже можете сложить для себя довольно ясное представление о том, насколько трудной будет задача того, кто возьмётся что-либо изменить, или, как вы изволили выразиться: «исправить ситуацию». Впрочем, главная трудность с которой нашему доброхоту предстоит столкнуться мне видится отнюдь не во всех этих перверсиях, свершённых с душой моего народа ходом нашей истории, а в том, что мы - фейдирцы, уже настолько сжились с ними, что не только не находим их предосудительными, но и не представляем жизни без них. Если не бояться громких слов, то можно сказать, что многие из этих душевных корост уже стали неотъемлемой частью нашего естества, и любая попытка избавить нас от них вызывает у нас болезненные спазмы, которые могут грозить врачующему большими неприятностями, между тем как единственный способ зажить по-новому, дорогой мой сокамерник, это открыто, и беспощадно отвергнуть старое. А это не просто. Это требует незаурядной смелости, ибо пойти на такое, означает не больше ни меньше, как решится на опасную операцию, которая вполне возможно закончится летальным исходом.
- Поверьте друг мой, - сказал старик, после короткой паузы, - я как никто другой желаю моему народу добра и процветания, но порой, когда я окидываю своими старческим глазами окружающий меня мир и людей, у меня складывается ощущение, что мы уже миновали точку невозврата, и отныне, всё, что нам остаётся это перекочёвывать из века в век на, заправленных сивухой самодельных автомобилях, изредка останавливаясь, за тем, чтобы устроив пикник на обочине, устроить драку с товарищами по путешествию, а затем, подкачав краденные колёса, продолжить путь в историческое небытие, подобно леммингам, которые не в силах противится властному, древнему инстинкту бросаются с обрыва в волны моря. Видели когда-нибудь?
Я машинально кивнул в ответ, хотя мне ни разу в жизни не приходилось видеть, как бросаются с обрыва в волны моря лемминги. Помолчав некоторое время. Старик продолжал:
- Именно в отсутствии поступательного исторического развития друг мой, кроется причина большинства напастей, которые ныне подобно страшной болезни, пожирают наше общество. Взять хотя бы коррупцию, которая подобно спруту, опутала мой город. Дело заключается в том что, в отличие от многих цивилизованных народов, чей национальный характер, подобно куску высокосортного сыра, годами вызревал в тишине торговых лавок и нотариальных контор или в зданиях ратуш, парламентов и судов, наш национальный характер выковывался в яростных горнилах исторических катаклизмов и, как следствие в основе многих наших поступков лежит не аккуратный расчёт, основанный на ответственности и заботе о собственной репутации, которую, словно драгоценный майорат, наряду с недвижимостью и капиталом, надлежит лелеять на протяжении жизни, чтобы затем передать потомкам, а риск, или, если угодно, подвиг, с вознаграждением в виде быстрой выгоды, в случае успешного исхода. А ведь граница между подвигом и преступлением весьма иллюзорна и целиком зависит от того, кто и под каким углом взирает на сие деяние.
Чиновник, представший перед судом за взятку, видится его близким героем ничуть не в меньшей степени достойным уважения, чем солдат, накрывший своей грудью вражеский пулемёт.
- Кстати! - воскликнул старик, звонко хлопнув в ладоши, словно наконец достиг, чего-то, к чему долго и страстно стремился. - здесь же, как мне представляется, кроется и причина того вопиющего неуважения, которое так часто демонстрируют власть предержащие к окружающим. Поверьте мне, Алёша, нужно обладать изрядной стойкостью, чтобы не поддаться гордыне и не вознестись над окружающими, после того как одно твоё решение или подпись в мгновение ока избавили твоих близких от всякой нужды. Причём, следует заметить: благом или злом, отразилось на жизни общества твои решение или подпись, совершенно не важно. Природа в данном случае различий не делает.
Несколько минут мы просидели в тишине, нарушаемой лишь едва слышными звуками, доносящимися из недр здания и монотонным гудением мухи, которая, возникнув невесть откуда, вновь принялась нарезать плотные круги над столом. Время, меж тем, приближалось к полудню, и в камере становилось час от часу всё душнее. Внезапно я ощутил непреодолимое желание прилечь, о чём я и сообщил старику.
- Да-да, Алёша, конечно, прилягте, - сказал старик, когда, я сообщил ему о своём желании, и добавил: -Можете вздремнуть, если хотите. Когда доставят обед, я вас разбужу.
Улёгшись на нары, я какое-то время наблюдал за мухой. Её монотонное кружение подействовало на меня гипнотически, и вскоре не в силах сопротивляться навалившейся дремоте, я закрыл глаза и сопровождаемый мерным гудением, погрузился в душный и вязкий сон.
Разбудили меня лёгкие толчки.
Открыв глаза, я увидел над собой лицо старика.
Просыпайтесь Алёша. - сказал он с улыбкой. – Пора подкрепиться.
Сев на нары, я с минуту протирал глаза, прогоняя остатки сна. Затем, подсев к столу, и, придвинув к себе одну из тарелок, я едва не застонал от досады. В тарелке была перловая каша, а в стаканчике, поверх которого лежал кусок чёрного хлеба, блеклый чай. Однако глядя на то, как безропотно. Ложка за ложкой, уплетает свою порцию старик, я, превозмогая отвращение, принялся за еду. После обеда мы вновь погрузились в беседу. На этот раз старик расспрашивал меня о моей жизни, и сам, в свою очередь, много рассказывал о себе и о своей молодости. О учёбе. О родителях. О детстве. Слушая его, я не смог сдержать улыбки, видя, как светится счастьем его лицо в те мгновения, когда его память воскрешала картины давно минувшего прошлого. Затем, извинившись, он сообщил, что ему хочется, немного вздремнуть. Я пожелал ему добрых снов. Поблагодарив меня, он лёг на свои нары и отвернулся к стене. Спустя несколько минут камера наполнилась мерным похрапыванием. Я тоже лёг, и устремив взгляд в окно довольно долго рассматривал контуры облака, цвета густой сметаны, пока и меня не сморил сон.
Глава сорок вторая.
Разбудили меня громкие голоса за дверью. Открыв глаза, нашёл камеру погружённой в сумерки. Я бросил взгляд на старика, тот, приподнявшись на локтях, с тревогой неотрывно смотрел на дверь. Загорелась лампа над дверью, и в миг камера наполнилась ядовитым, тусклым полусветом. Послышались, уже знакомые мне хруст ключа в замке, и лязг засова. Спустя мгновение дверь распахнулась и в камеру, сокрушая тишину звуками шагов, вошли двое: белобрысый долговязый парень, с румяным веснушчатым лицом, и невысокий коренастый брюнет, лет двадцати пяти, в округлом, покрытом густой россыпью веснушек, лице которого было что-то азиатское. Оба были облачены в серую форму.
Брюнет остался у двери, в то время как белобрысый устремился в нашу сторону. Пройдя до середины камеры, он остановился, и уперев широкие как вёсла ладони в бока, принялся переводить взгляд с меня на старика. Словно не зная на ком ему остановить свой выбор. Глядя на его ладную, облачённую в новенькую серую форму фигуру, я непроизвольно представил его в кольчуге и нашёл их вполне гармоничными.
Наконец, остановив на мне взгляд, белобрысый грубо бросил:
- Носков, на допрос.
Затем я в течении примерно полу часа провёл в трясущемся, душном кузове старого автозака. (Вполне возможно того самого, который днём накануне и доставил меня в тюрьму).
В течении всего времени, что я провёл в кузове автозака, мне приходилось прикладывать неимоверные усилия дабы подавить, рвотные спазмы, вызванные царящими в кузове запахами нечистых тел и перегара, разбуженными духотой, умоляя небо предоставить мне возможность подышать свежим воздухом, поэтому, когда мы остановились, спустя несколько минут, я услышал не шум заводящегося двигателя, а скрежет засова, душа моя наполнилась радостью.
Спрыгнув на землю, я, первым делом, вознаграждая себя за терпение, сделал несколько глубоких вдохов. Свежий воздух попав в лёгкие вызвал лёгкое головокружение, которое, впрочем, вскоре улеглось. Пока белобрысый возился с засовом, я осмотрелся. За время нашего пути, сумерки сгустились ещё сильнее. Автозак примостился к обочине. Метрах в пятнадцати от того места, где мы стояли из мрака выступали контуры, длинного одноэтажного здания с покатой крышей, зажатого между двумя панельными пятиэтажками. К зданию вела узкая, асфальтовая дорожка, Серым ровным потоком пролегала она вдоль двух рядов невысокой металлической изгороди, и упёршись в полукруглую вымощенную брусчаткой площадку, хордой примыкающей к крыльцу, обтекала её с обеих сторон, чтобы затем, двумя узкими ручьями, устремиться вдоль стен, отделяя разбитые под полукруглыми окнами, клумбы от бордюров над которыми нависали капоты, выстроившихся в ряд, иномарок.
Над крыльцом нависал жестяной козырёк, на котором была укреплена вывеска. Неоновая надпись гласила: «Ресторан «Гей! Славяне». Под надписью, в лубочной манере был изображён восседающий на огромной бочке, румяный, улыбающийся парень, в белой косоворотке, перехваченной в поясе витым шнуром с кистями на концах и синих шароварах, заправленных в красные сапожки с загнутыми вверх острыми носками.
В облике парня совершенно явственным образом проступало сходство с бравым урядником из Ультей. Развёрнутая берестяная грамота, которую изображённый держал в вытянутой руке ещё более усиливала это сходство. Запись в грамоте возглашала: «Супротив скуки оборов немочь, сбирайтесь же братья по роду и крови. Нешто всё вам трудам себя маять. Надо уметь и отдохнуть, вкушая от трудов своих праведных, да от плодов и злаков руками вашими взращённых, на земле нашей матушке, предками нам завещанной». В другой руке парень держал огромную пивную кружку, над которой. Поднималась огромная шапка белоснежной пены.
С одной из балок козырька, на цепочке свисала одинокая лампа. Тусклый свет, отражённый круглым рефлектором, печальным бельмом слонялся из стороны в сторону, по выложенной плиткой бетонной площадке, словно очерчивая невидимую черту, сразу за которой всякого дерзнувшего её переступить ожидало нечто недоброе. По обе стороны от массивных дверей возвышались два силуэта. Это были охранники. Оба смотрели в нашу сторону.
В этот момент за моей спиной послышался голос белобрысого, его напарник остался в кабине:
- Вперёд. - сразу следом грубый толчок сообщил мне направление, в котором мне предстояло двигаться. Мы устремились ко входу.
На пол пути, один из охранников, великан, с дряблым лицом и огромными руками, смиривший, должно быть одним свои видом не мало буйных голов, направился нам на встречу. Приблизившись к нам, он, до смешного тонким, фальцетом, поздоровался с моим провожатым. Назвав последнего Саньком, он сообщил ему, нас уже ждут.
Войдя в здание, мы миновали полутёмный, прохладный вестибюль, и вступили в узкий, плохо освещённый коридор, с низкими потолками, один конец которого терялся во мраке, тогда как другой был залит мерцающим светом, проникавшим сквозь матовое стекло двустворчатой двери. Туда мы и направились, сопровождаемые чуть приглушёнными звуками нежной мелодии.
Вскоре, огибая один за другим, столики, плотно уставленные всевозможной снедью, бокалами и бутылками с марочным вином и прохладительными напитками, я подгоняемый тычками в спину и резкими окриками, ловя на себе недовольные взгляды возникающих, словно бы ниоткуда, юрких официанток и посетителей, устремился в другой конец, погружённого в уютный полумрак зала. Здесь, под сенью раскидистой пальмы стоял овальный столик, размерами втрое превосходивший остальные столики находящиеся в зале. Впрочем, размеры столика вполне оправдывались расположенным на нём роскошным натюрмортом, главной жемчужиной которого без сомнений являлся огромный жаренный кабан, возлежавший на украшенном зеленью, серебряном блюде, в окружении множества бутылок, тарелок с различными разносолами и деликатесами.
За столом сидели четверо: двое мужчин одного из которых, того, что сидел слева я узнал сразу. Это был главный полицмейстер города Фейдир Станислав Вильгельмович Шопен-Гауэр. Облачён он был в замечательно красивый серый вечерний костюм, который сидел на нём как влитой.
«Должно быть сшит на заказ» подумал я.
Вторым был широкоплечий красавец с чувственными, полными губами и живыми весёлым взглядом похожий на цыгана. Одет он был в чёрную водолазку и тёмно-синий блейзер, с вычурным вензелем на кармане. Кроме полицмейстера и цыганообразного великана за столом сидели две дамы, первая, та, что сидела ближе к полицмейстеру, судя по виду едва покинула розовые пределы отрочества. Это была ослепительно красивая блондинка. Облачена она была в роскошное чёрное платье, усыпанное стразами. Одна рука её стояла на столе и подпирала голову, тогда как друга, сжимала вилку. Которой красавица, гоняла по дну тарелки одинокую маслину. Вторая дама, не удостоила меня даже взгляда, её внимание целиком было поглощено созерцанием ногтей. Это была полноватая, впрочем, довольно привлекательная шатенка, лет двадцати, одетая в стильный строгий костюм. В чертах её лица просматривалось что-то хищное и вместе с тем по-детски наивное.
При нашем приближении обе девушки оторвались от своих занятий, но лишь за тем, чтобы скользнуть равнодушными взглядами сначала по моему провожатому, затем по мне.
Мы остановились в нескольких шагах от стола. Полицмейстер жестом руки отпустил моего провожатого, который, коротко отдав честь, тут-же растворился в полумраке заведения, после чего он с минуту, не мигая смотрел на меня. Затем, продолжая сверлить меня взглядом, он грузно поднялся, и сняв пиджак, повесил его на спинку стула. Затем расстегнув пуговицы на левом запястье, он принялся неспеша закатывать рукав сорочки. Когда очередь дошла до правой руки, я заметил на его запястье странный браслет. Он состоял из скреплённых между собой золотыми звеньями крошечных угловатых белых комочков неправильной формы. Закончив с рукавами, полицмейстер, неспешно обошёл стол, попутно огладив плечи блондинки своей широкой ладонью, вызвав на тем самым на её лице умильное выражение, и направился в мою сторону. Однако, сделав несколько шагов он остановился, и повернувшись обвёл взглядом сидящих за столом. Остановившись на блондинке, которая, поймав его взгляд, не замедлила отправить в его сторону воздушный поцелуй, полицмейстер изобразил на своём лице подобие улыбки, которая, впрочем, тут же погасла, едва полицмейстер повернулся ко мне. Постояв ещё немного, он вновь устремился ко мне чуть покачиваясь на ходу. Остановившись в шаге от меня, он медленно приблизил своё лицо к моему, обдав меня горячим, несвежим дыханием, разбавленным алкогольными парами. Глядя в его мутные глаза, я почувствовал, как что-то холодное и тёмное, зародившись в глубинах моего сознания, медленно, но верно овладевает мной. В конце концов, не выдержав этой пытки, я опустил глаза и мой взгляд упал на браслет на запястье полицмейстера. Трудно передать тот ужас, который охватил меня, когда я узнал в белых комочках, из которых он состоял, человеческие зубы.
Один философ как-то заметил, что любой бой выигран или проигран ещё до его начала. Так вот ответственно могу заявить, что к допросам это правило применимо в полной мере. Не услышав ни одного вопроса, и не произнеся в ответ ни звука, я был сломлен осознанием, тех перспектив, которыми чревата беседа с человеком, не гнушающимся носить подобные «украшения».
Какое-то время Шопен-Гауэр продолжал выжигать остатки моего мужества своим испепеляющим взглядом. Наконец его тяжёлые мясистые губы разжались:
- Ну здравствуйте, гость дорогой, - медленно произнёс он. Есть такие голоса, которым природой дано самим звучанием внушать трепет. Голос, которым обладал этот человек был как раз таким, ибо несмотря на то, что, всё сказанное было произнесено спокойным тоном, я почти физически ощутил на себе холодное, всеразрушающее дыхание ненависти.
Замолчав, он отступил на шаг, и сложил руки на груди:
-Извините, - сказал он и приложив ладонь к груди чуть склонил голову.
Затем сунув руку в правый карман брюк карман брюк, он вынул на свет маленький синий блокнот. Лизнув подушечку указательного пальца, он перелистнул несколько густо исписанных страниц. Наконец, остановившись, он прочитал по слогам, водя указательным пальцем по странице:
- Алексей Иванович Носков - после каждого слова, он отрывал взгляд от страницы и пристально смотрел на меня. - Прежде всего, Алексей Иванович Носков, -сказал он, закрывая блокнотик и убирая его в карман, - позвольте справиться у вас как вы устроились на новом месте? Как провели первую ночь? Всё ли вас устраивает? Удалось ли вам найти общий язык с вашим сокамерником? Не докучает ли он вам своими разглагольствованиями? За ним, на сколько мне известно, такой грешок водится. Беспокойный старикашка. Если что, вы только скажите, и мы переведём вас в другую камеру. Желание гостя, для нас - закон.
- Ну что же. - сказал он, после того как я поспешил его заверить в том, что и камера, и сосед не вызывают у меня никаких нареканий. - в таком случае я предлагаю перейти к делу. Прежде чем мы перейдём к делу, я хочу посвятить вас, как гостя нашего города, в некоторые детали предстоящего мероприятия. Прежде всего обстановка. Полагаю, что, отправляясь на допрос, вы, были несколько удивлены, когда вместо официального кабинета, или, скажем, глухого подвала, вы оказались в фешенебельном ресторане. А между тем удивляться тут нечему. Это реакция на возникший некогда в нашем обществе запрос на открытость и прозрачность. Кстати, именно поэтому наше мероприятие носит официальное название «Открытый допрос». Как видите, движимые стремлением как можно точнее соответствовать пожеланиям граждан, довели открытость до апофеоза. Сами видите, - он развёл руки в стороны. - мы с вами на виду. Ни от кого не прячемся. Пусть люди знают, и видят, на что идут их налоги, и - он поднял к потолку указательный палец - насколько я могу судить, гражданам наш почин пришёлся по нраву. Во всяком случае, на моей памяти не было ни разу, когда кто-либо из посетителей этого или какого либо иного заведения где мне случалось проводить подобные беседы, вмешался, чтобы остановить меня в тот момент, когда я, увлёкшись, прибегал к слишком уж весомым аргументам, - с этими словами он улыбнулся и кивком указал на страшный браслет на своём запястье. Кстати, должен вам, заметить, что открытость пошла на пользу и моим коллегам. Переместив наши допросы из подвалов, в фешенебельные заведения, мы вынуждены были не только озаботиться своим внешним видом, но и выработать новую терминологию, которая бы соответствовала обстановке и более мягко ложилась на слух обывателя, не теряя, безусловно, смыслового содержания. К слову, то мероприятие, которое нам с вами предстоит, хоть, официально и именуется «Открытым допросом», но мы с коллегами между собой предпочитаем именовать «Доверительной беседой в обстановке максимально приближенной к неофициальной» или, скажем, словом «Взятка» сегодня в нашем городе пользуются только малокультурные неудачники, довольствующиеся крохами со стола жизни. Все более-менее культурные люди, понимающие как устроен белый свет, предпочитают именовать сие явление «Добровольным вспомоществованием, от заранее благодарного гражданина». А как вам понравится: «Привлечение к делу дремлющего потенциала»? Просто поэзия, не правда ли? А ведь между тем, речь, в данном случае, идёт о банальном превышении служебных полномочий.
Он замолчал. Я решил воспользоваться возникшей паузой.
- Станислав Вильгельмович, - произнёс я, стараясь изо всех сил придать моему голосу побольше строгости. - вы, как служитель закона, должны, да вы, чёрт побери, просто обязаны, положить конец этому беззаконию.
Мои слова вызвали за столом дружный смех. И даже стройный официант, обслуживающий в этот момент соседний столик, бросил на меня быстрый, насмешливый взгляд.
Я, возмущённый подобной реакцией, хотел было заметить, что не нахожу в своих словах ничего смешного, однако не успел, ибо в следующий миг у меня перехватило дыхание, от страшной силы удара пришедшегося чуть ниже солнечного сплетения. В тот же миг всё доступное моему взору пространство сжалось в одну маленькую, пульсирующую болью, точку. Едва я склонил голову, как хорошо поставленный хук, отправил меня в беспамятство.
В сознание меня вернул стакан воды, выплеснутый мне в лицо.
Открыв глаза, я разглядел сквозь рябь два силуэта.
Прошло несколько секунд пока я узнал в одном из силуэтов полицмейстера, а в другом официанта. Взгляды обоих были устремлены на меня. На лице Шопен-Гауэра светилась злая улыбка, во взгляде же официанта сквозило безразличие. Я попробовал пошевелить губами. Мой рот был наполнен солоноватым теплом. Скользнув языком по верхнему ряду зубов, я обнаружил с левой стороны брешь. Повернув голову набок, я приоткрыл рот, чтобы дать вытечь месиву из обломков зубов и крови. Не сводя с меня взгляда, Шопен-Гауэр поставил пустой стакан, на поднос, и коротко бросил:
- Принеси ещё воды. Быстро.
Когда, официант удалился, мой экзекутор, склонился надо мной и ухватившись за лацканы моей рубашки, сильным рывком поставил меня на ноги.
- Алексей Иванович, дорогой гость. Вы меня слышите? - проник в моё сознание его тихий, вкрадчивый голос. -Если слышите, не сочтите за труд, кивните пожалуйста.
Я кивнул, и в следующую секунду новый удар страшной силы, вновь лишил меня чувств.
- Алексей Иванович, дорогой мой, - до меня откуда-то из далека голос главного полицмейстера, когда после очередного стакана, я медленно открыл глаза. - Прошу вас простить мне некоторую бесцеремонность, с которой мне приходится вот уже во-второй раз, возвращать вас в реальность, однако не следует забывать, что наша с вами беседа, не смотря на формат и обстановку в которой она проистекает, представляет собой, прежде всего, официальную процедуру, порядок проведения которой не предусматривает никаких частных инициатив с вашей стороны, к коим я отношу в том числе и внезапное отбытие вас куда бы то ни было, в том числе и беспамятство, без позволения с моей стороны. Вам всё ясно? Молчите? Прекрасно. Молчание я привык считать знаком согласия.
В следующий миг сильный рывок вновь поставил меня на ноги.
- И ещё одно, - продолжал Шопен-Гауэр, - я прошу у вас прощения, за то, что в пылу откровений я забыл, вас предупредить, что вам совершенно не обязательно вербально реагировать на каждую мою реплику. Мне ведь, в сущности, ничего у вас узнавать не требуется, а если и потребуется, вы уж поверьте, я, вооружившись многолетним опытом, сумею прочесть это в ваших глазах. Вы полагаете, что у меня не получится? -Он растянул губы в улыбке, -Отбросьте все сомнения друг мой. Вы даже не представляете до чего у вас выразительные глаза.
Впрочем, что там глаза. Открою вам тайну, дорогой Алексей Иванович, из всех интересов и увлечений, коими полнится сердце моё более всего дорога мне человеческая душа. Ещё совсем сопливым мальчишкой, начав постигать знания человеческой природы, я пронес интерес к этому явлению сквозь долгие годы, и к сегодняшнему дню сумел накопить, такой объём опыта и знаний по этому вопросу, что впору учебник писать. А что? Глядишь, пройдёт время, и старательно изучив мой опыт, какой-нибудь другой полицмейстер которого совсем не обязательно будут звать Станиславом Вильгельмовичем, стоя на моём месте, будет задавать вопросы при помощи взгляда, кому-нибудь, кого совсем не обязательно будут звать Алексеем Ивановичем, и извлекать из взглядов последнего в нужные следствию ответы.
Он замолчал и закрыл глаза, словно созерцая набросанную фантазией картину.
- Кстати! - воскликнул он, открыв глаза, - должен признать, Алексей Иванович, что вы весьма неплохо держитесь, особенно учитывая все обстоятельства. Не то что некоторые из моих сограждан. Знаете, - он скривил губы в презрительной усмешке, -у меня в практике не раз бывало, что пригласишь иного к себе в кабинет, по пустяковому, казалось бы, делу, и тот, порою даже не узнав по какому поводу его вызывают, либо сразу в бега ударяется, либо вещи с сухарями с собой приносит, - и он громко расхохотался.
Его смех подхватили девицы, хотя за секунду до этого были заняты беседой друг с другом.
-А уж когда ему доведётся переступить порог кабинета, - продолжал полицмейстер, отсмеявшись, - так на него и вовсе без слёз не взглянешь. Я ещё слова сказать не успел, а под ним уже пахнущая морями лужа.
Его последние слова заставили меня непроизвольно улыбнуться.
- Ого! - воскликнул Шопен-Гауэр, при этом звонко хлопнув в ладоши. -Да вы Алексей Иванович, как я погляжу, никак не желаете расстаться с присутствием духа. Браво! Должен признаться мне, весьма импонирует ваш настрой. Я даже некоторым образом заинтригован. Давно такого не встречал, - сказал Станислав похлопывая меня по плечу. - Мне, признаюсь, даже стало интересно, как долго вы сможете его сохранить.
От его слов на меня снова повеяло холодом, которым, впрочем, я проникнуться так и не успел, ибо был свален с ног очередным сильным ударом.
Оказавшись на ногах. Я едва успел склонить голову. дабы избежать удара, нацеленного мне в лицо, в результате кулак полицмейстера скользнул по моему затылку. Однако и этого касания хватило, для того чтобы я вновь оказался на полу, и в ту же секунду носок ботинка, врезался мне в живот. Минуты три я пролежал в позе эмбриона. «Ты просто дыши, Лёха. Дыши, родной, и не останавливайся. Мы ещё поживём им всем на зло» - твердил про себя я, жадно хватая ртом пропахший табаком, духами и алкоголем, воздух. В глазах стоял алый, искрящийся туман.
Должно быть прошло не меньше трёх минут пока моя диафрагма справилась, дыхание выровнялось и доступные моему взору предметы начали обретать чёткие контуры. Я прошёлся взглядом по сидящим за столиком людям. Одна из девиц, была занята разглядыванием ногтей, в то время как вторая, яростно жестикулируя тонкими руками, и с поразительной быстротой меняя выражения лица, пыталась что-то объяснить «цыганообразному» господину, который сидел, откинувшись на спинку стула, и сложив руки на груди, смотрел на неё скучающим взглядом.
С трудом повернувшись на спину, я устремил взгляд в, украшенный богатой лепниной, потолок. Однако спустя мгновение всё заслонила, склонившаяся надо мной, уже знакомая мне злобная маска:
- Ну что, Алексей Иванович, - прошелестела маска, двигая резиновыми губами, - отдохнули? Тогда продолжим.
Экзекуция продолжалась ещё минут двадцать.
Будучи поднятым на ноги, после очередного сильного удара, и приведя дыхание в норму, я, раз за разом, обводил взглядом ближайшие столики и сидящих за ними людей, в надежде на то, что у кого-нибудь из них проснётся сострадание ко мне, и он, или она попробует вмешаться, чтобы положить конец этому кошмару, но всё было напрасно. До меня никому из присутствующих не было до меня никакого дела. Все были поглощены выпивкой, едой и праздными беседами.
- Не тешьте себя надеждой, Алексей Иванович, - услышал я словно издалека голос полицмейстера, когда в очередной раз принялся с надеждой обводить близлежащие столики. - Поверьте мне, пустое это, дорогой мой, пустое. Никому из них нет до вас никакого дела. Слишком уж хорошо готовят в этом заведении, да и вообще чужая судьба никого из них не беспокоит. Мы с вами, дорогой гость, судя по всему, слишком по-разному смотрим на людей. Вы продолжаете видеть в людях за столиками собратьев, несущих в душах искру божьего начала, которая, в конце концов разогреет в каком-нибудь из бьющихся в этом зале сердец жалость к истязаемому существу, коим в данном случае являетесь вы, тогда как я, гляжу на них и вижу трусливых животных, каждое из которых думает только о себе, и при возникновении серьёзной опасности руководствуется правилом: «Если случилось в толпе спасаться от хищника, то не нужно быть быстрее всех, вполне достаточно быть быстрее чем самый медленный из всего стада». И давайте, мы с вами, дорогой Алексей Иванович, отнесёмся к их опасениям с пониманием, ибо они, отнюдь не беспочвенны. Как, скажите на милость, им всем меня не бояться? Как? Если все они - он коротким кивком указал в сторону зала - воры. Да-да-да. Самые распоследние воры, а их шикарные дамы, это не более чем сторублёвые животные, взятые напрокат. А если среди них и найдётся кто-то, кто возомнит о себе лишнего, так у моего ведомства имеется не мало способов привести его в сознание и доказать ему, что никто из смертных не без греха и все лишены славы божьей. Проще говоря, каким бы честным ты ни был, при должных желании и умении, в твоей повседневной корреспонденции, всегда можно найти те самые пресловутые три строчки, за которые тебя шесть раз можно повесить.
До чего же маленьким ощутил я себя, дорогой читатель, глядя в серые, холодные глаза того, кому, раскинувшийся за стенами этого роскошного ресторана город, вверил охрану своих, законности, порядка и справедливости. Следующую секунду моё сознание пронзила мысль, что, возможно, именно здесь, очень скоро и закончится моя жизнь, все четыре с лишним десятка лет счётчик бытия обнулится, сбросив все. Мои размышления прервал очередной, сильный пинок, пришедшийся в область печени. Несколько минут я, зажмурившись, пытался занять своё сознание мыслями, дабы не дать охватившей моё тело боли, отнять у меня остатки воли. Внезапно пред моим мысленным взором замелькал какой-то образ. Проступая словно из тумана, он с каждым мигом становился всё отчётливей.
До чего же маленьким и слабым ощущал я себя, дорогой читатель, в тот миг, глядя в холодные глаза стоящего напротив человека.
Спустя мгновения, когда я сваленный очередным сильным ударом, распластался на полу, моё сознание пронзила, острая как стальная игла, мысль, что, возможно, именно здесь, и очень скоро, завершится моя жизнь, что счётчик моего бытия замрёт навсегда, перед этим сбросив все сорок с лишним лет моей жизни, и ничто на свете не сможет помешать этой слепой, самозабвенной жестокости, этой жестокости, помноженной на вседозволенность, этому опьяняющему ощущению власти над обессиленным, замученным, существом, каким в тот момент являлся я. Мои размышления прервал сильный пинок, пришедшийся, на этот раз в область печени. Несколько минут, я, зажмурившись, изо всех сил пытался занять своё сознание мыслями, дабы не дать охватившей моё тело боли, отнять у меня остатки воли. Внезапно пред моим мысленным взором замелькал какой-то образ. Проступая словно из тумана, он с каждым мигом становился всё отчётливей.
«Мама. Мамочка. Милая. Ангел-хранитель мой, - лихорадочно думал я. - Заступись за меня, мама. Господи! Больно то как. Мама. Ну где-же ты? Где ты, родная? Неужели у них у всех тоже были мамы. Нет, я не смогу больше. Я не выдержу. Лучше умереть, чем дальше всё это терпеть».
И в тот момент, когда я уже готов был скрепить очередным, сплюнутым на пол кровавым сгустком контракт с небытием, древняя могучая сила, та, что, струясь по длинной анфиладе веков, минуя одно за другим, бесчисленные поколения моих предков, донесла и вложила в меня святой огонь жизни, принялась, что есть силы, оттаскивать моё сознание от края дышащей вечным покоем, бездны. Я вдруг подумал, о том, что меня ожидает за той, последней чертой? Исчезну ли я без следа, когда последние осколки моего сознания будут поглощены надвинувшимся мраком. Или же, после короткого, похожего на обморок, перерыва, я приду в сознание где-нибудь в далёком краю, и взяв в спутники тень и ветер, побреду по тропам, рассекающим поля и утопающим в вересковых пустошах, а может статься, я, обнаружу себя за рулём автомобиля, и утопив в пол педаль газа, устремлюсь в желтоватую знойную даль, навстречу поднимающемуся над горизонтом солнцу нового мира.
Ухватившись за последнюю мысль, словно за протянутую самой жизнью соломинку, моё сознание втащило себя в лодку бытия приложив неимоверные усилия воли, которая не исчезла, вместе с породившим её намерением, как это бывает часто, а, напротив, стала разрастаться, постепенно заполняя живительными токами все уголки моей измученной души. Да-да, дорогой читатель. Ты всё понял правильно: я, ещё мгновение назад, готовый бросить свои знамёна к костлявым стопам смерти, снова очень хотел жить.
Собравшись с силами, я приоткрыл глаза. Первые несколько секунд, единственным, что я видел перед собой, был кровавый туман. Когда его плотная завеса, начала понемногу рассеиваться я разглядел удаляющийся силуэт. Это был Шопен-Гауэр. Подойдя, к столу, он небрежно потрепал за щёку одну из девиц, (которая тут-же отблагодарила его лучезарной улыбкой). Затем, взяв за горлышко покрытую вековой пылью, глиняную, бутылку, он зубами с шумом вытащил из горлышка пробку. Выплюнув пробку, он пошарил взглядом по столу. Затем, взяв один из бокалов, до середины наполненный чем-то прозрачным, полицмейстер поднёс его к носу. Затем, вылив содержимое бокала на голову цыганообразному господину, который при этом даже не шелохнулся, он поставил бокал перед собой и наполнил его до краёв рубиновым сном минувших веков. Сунув пробку в горлышко, он поставил бутылку на стол. Подняв бокал, он поднёс его к губам, однако внезапно его рука замерла. Он медленно повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. Широко улыбаясь, он поднял бокал над головой, и подмигнул мне.
Осушив бокал в два глотка, он поставил его на стол. После, сняв с услужливо протянутой ему блондинкой вилки, крупную маслину, он отправил её в рот. Положив вилку на тарелку, девушка, закрыв глаза чуть склонила набок голову, подставляя щёку для поцелуя, однако полицмейстер не удостоил её даже взгляда. Скорчив обиженную гримасу, девушка вернулась к созерцанию своих ногтей.
Вытерев губы бумажной салфеткой, полицмейстер, скомкав её, бросил на одну из опустевших тарелок, после чего он повернулся, и не спеша устремился в мою сторону. По мере того, как расстояние между нами сокращалось, я ощущал, как мою душу заполняет отчаяние. Я приготовился к новым мукам, однако, когда расстояние между нами сократилось до нескольких метров, к полицмейстеру подошли двое: высокий, седовласый мужчина средних лет с военной выправкой, в хорошо сшитом, сером, костюме, и высокая, ослепительно красивая брюнетка, в тёмно-бордовом вечернем платье. Не обращая на меня ни малейшего внимания, седовласый обратился к Шопен-Гауэру. Пока он говорил, мой мучитель медленно, снизу, вверх, хищным взглядом скользил по профилю его спутницы, которая, в свою очередь, пристально разглядывала, меня. В тот миг, когда наши взгляды встретились, (возможно это была всего лишь иллюзия, рождённая моей фантазией), мне подумалось, что я смог бы, пожалуй, найти в своей душе силы для того чтобы простить их, всех тех, на чьих глазах происходило моё истязание если бы в глазах этого нежного существа хотя бы на миг мелькнуло сострадание. Однако, всё было напрасно. Во взгляде прекрасной незнакомки не было ничего кроме анатомического интереса. Так ребёнок изучает случайно раздавленное им насекомое.
Наконец седовласый закончил говорить и отстранившись, замер ожидая реакции слушателя. Шопен-Гауэр посмотрел на него, покачал головой, после чего они дружно расхохотались.
Закончив смеяться, Шопен-Гауэр похлопал седовласого по плечу, и повернувшись направился в мою сторону. В ожидании продолжения пыток в ожидание очередного подъёма на ноги или пинка, я зажмурил глаза, и внутренне сжался. Однако ни того ни другого не последовало. Вместо этого, приблизившись ко мне, главный полицмейстер опустился на корточки, и похлопал меня по плечу.
- Ну что, дорогой гость, - сказал он, когда я открыл глаза. - как вам наша встреча? Как вам, так сказать, букет ощущений? Не обманул я ваших ожиданий? Не томите меня. Ответьте, пожалуйста. Мне важно услышать ваш ответ. Я привык поддерживать живую связь с потребителем предоставляемых мною. Кроме того, я. как и всякий офицер, не лишён тщеславия, и весьма падок на похвалу.
И в этот момент, лёжа на скользком от собственной крови полу, я вдруг со всей ясностью осознал, что сейчас, именно сейчас у меня есть шанс поквитаться с этим мерзавцем, и я воспользуюсь этим шансом, не взирая на то, сколько моих зубов после этого будут нанизано на его страшный браслет, ибо в противном случае, до скончания моих дней, заглядывая в к зеркало, я буду видеть в нём ничтожество. И вдохновлённый этими мыслями, взнуздав обрывки воли, не обращая внимания, на истошный крик всех моих охранительных инстинктов умолявших меня обратиться к склонившемуся надо мной пьяному от крови зверю, с мольбой о пощаде, я с трудом приподнялся на локтях, сплюнул на пол очередной кровавый сгусток, и глядя в мерцающие холодной сталью глаза, произнёс:
- Знаешь что, Стасик, иди-ка ты в жопу, козёл вонючий.
За столом раздался дружный смех, который, впрочем, мгновенно смолк, едва полицмейстер сделал движение головой.
- Вот это да! - всплеснул руками Шопен-Гауэр, поднимаясь. - Нет, друзья мои, - повернувшись, он обвёл взглядом зал, - Вы как хотите, а по мне, это чего-то да стоит.
Затем он перевёл взгляд на седовласого, и произнёс:
-В литературе подобный вид поведения принято называть «Удалью».
Поймав его взгляд, седовласый широко улыбнулся и поспешно закивал.
Затем полицмейстер снова опустился передо мной на корточки:
- Вы, Алексей Иванович, должно быть захотелось разбавить нашу беседу капелькой юмора, а в качестве объекта решили избрать вашего покорного слугу. Я совсем не сержусь на вас за это. В конце концов, я тоже только человек и ничто человеческое мне не чуждо. Более того, доверительно сообщу вам, дорогой Алексей Иванович, я мало что так ценю в этой жизни как чувство юмора, и тот день, когда я не смогу по достоинству оценить хорошую шутку только по тому, что она направленна в мой адрес, я сочту первым днём своей старости, а старость в нашем городе, это отнюдь не самое урожайное время для кого бы то ни было, и в особенности для человека занимающего высокую должность. Кстати, ваш сокамерник, если захочет посвятит вас в тонкости, сопутствующие этому обстоятельству. И всё-таки, Алексей Иванович, я прошу вас впредь проявлять больше осмотрительности, и по возможности воздерживаться от острот в мой адрес. Советую вам, Алексей Иванович, отнестись к моим словам с полной серьёзностью. Поверьте, многим из моих сограждан и более невинные уколы в мой адрес оборачивались весьма ощутимыми неприятностями.
При этих словах, он активно задвигал губами, стараясь подавить улыбку.
- И потом, я, как полицмейстер, должен весьма ревностно оберегать честь мундира и свой авторитет, а он, знаете ли, при каждой удачной шутке, весьма страдает. Ну рассудите сами: вызвала смех моих друзей, потом, вооружившись вашим примером, кто-нибудь из них вздумает пошутить надо мной, а после завтра я и вовсе стану героем площадных анекдотов. Ну подумайте сами, разве может всеобщее посмешище вызывать уважение? Он устремил на меня один из тех взглядов, по которым никогда нельзя определить, что по-настоящему интересует вопрошающего: ответ на заданный вопрос, или совпадёт ли этот ответ с его собственным мнением.
Я ничего не ответил.
- И всё-таки, - продолжал полицмейстер после недолгой паузы. -я хочу ещё раз повторить, Алексей Иванович, что я искренне восхищён вашими выдержкой и отвагой. Признаюсь честно, не ожидал. До сих пор не могу поверить, что мне, довелось-таки увидеть своими глазами то, что принято называть человеческим достоинством. Скажу вам по секрету дорогой мой, что подобное поведение настолько не типично для нашего города, что вас впору прямо отсюда доставить в наш зоопарк, поместить в клетку с тем, чтобы впоследствии показывать вас качестве ожившей окаменелости.
Он сыпанул мерзким хохотком).
– Понятие «Достоинство», да будет вам известно, дорогой гость, в нашем городе давным-давно обрело сугубо имущественный характер. Коротко говоря: ты стоишь ровно столько, сколько стоит то, что у тебя есть. Все остальные смыслы и дефиниции этого слова давным-давно растворились в байках и пошлых анекдотах. У большей части наших граждан уже давно нет никакого достоинства. Это ничтожества и трусы. - с этими словами он, повернул голову, и отправил смачный плевок в спину высокого господина во фраке, сидящего за ближайшим столиком в обществе полноватой дамы. Попав на затылок. плевок, большой каплей устремился вниз. Не поворачивая головы, высокий господин провёл ладонью по волосам, после чего осмотрев ладонь, он обернулся к полицмейстеру, и одарив последнего лучезарной улыбкой, отвернулся к своей собеседнице,
- Видали? - улыбнулся Шопен-Гауэр, кивком указав в сторону господина во фраке, который не прекращая беседы, со своей спутницей, старательно, вытирал волосы бумажной салфеткой. - И ведь это ещё не предел. Вот, скажем, возжелай я сейчас трахнуть подругу этого мудака, да и вообще любую бабу в этой забегаловке, вы думаете он хоть кто-нибудь из их, так называемых кавалеров, попробует меня остановить? А вот и хрен в стакан. Быстрее всего мы бы с вами услышали что-нибудь вроде: «Потерпи милая, расслабься, может быть всё и обойдётся». Однако вы, Алексей Иванович, безусловно, совсем другое дело. Скажу по чести, за время нашей с вами беседы, я, наблюдая за вами, не раз, и не два испытал жалость. Нет-нет. Жалость не к вам лично. От подобных глупостей я давно себя отучил, если, конечно, - он коротко хохотнул - предположить, что они у меня когда-то имелись. Мне искренне жаль, что вас нет среди сотрудников возглавляемого мною ведомства. Нет-нет. Вы не подумайте, что я юродствую. Я говорю совершенно серьёзно.
Возникла небольшая пауза, в течении которой я успел оглядеть стол. Девицы вели тихую беседу. Рука одной из них, покоилась на шее цыганообразного господина, который, положив голову на тарелку с салатом, мирно спал.
- Ну что же, Алексей Иванович, - обратился ко мне полицмейстер, - должен вам сообщить, что наша беседа, состоявшаяся в обстановке максимально приближенной к не официальной, подошла к концу, однако, прежде чем вас переместят в обстановку максимально официальную, сиречь камеру, я считаю своим долгом известить вас о том, что нашей сегодняшней встречей исчерпывается и та дань, которой моё ведомство воздаёт должное общественному мнению. С этой минуты, вы переходите в моё полное и безраздельное распоряжение, (при этих словах он усмехнулся и подмигнул мне) что это обстоятельство означает для вас, -продолжал он, - вы узнаете в своё время. Хотя, зачем тянуть? Следующая официальная беседа, которая вас, Алексей Иванович, ожидает в самом недалёком будущем, будет проходить в закрытом формате. Впрочем, говоря «беседа», я, пожалуй, допускаю неточность, ибо, на таких встречах, насколько мне известно, предпочтение отдаётся действиям, а не разговорам. Я на ней присутствовать, к сожалению, не смогу, и не потому, что не хочу, просто мне такие мероприятия уже давно не по чину. Об особенностях таких бесед в закрытом формате, вы можете справиться у вашего сокамерника, он недурно посвящён в детали. Как никак много лет не последним человеком в городе числился, пока на старости лет не рехнулся. У вас есть ко мне какие-нибудь вопросы?
Я покачал головой.
- Прекрасно! - улыбнулся полицмейстер, - Теперь, когда официальная часть беседы осталась за спиной, позвольте мне обратится к вам как частное лицо к частному лицу и задать вам один вопрос, который мучает меня на протяжении многих лет, и на который я до сих пор не смог найти ответ? Обращаться к своим согражданам я, честно говоря, особого смысла не вижу, и дело не в том, что никто из них не обладает достаточным умом, просто я давно уже не испытываю к ним уважения, чтобы опускаться до беседы с ними. Вы же, как я уже сказал, совсем другое дело. В вас чувствуется достоинство. Я, признаться, до сих пор не в силах поверить, что сподобился увидеть собственными глазами подобное. Просто оторопь берёт. Завтра же расскажу о вас своим соратникам. Впрочем, пожалуй, не стоит. Не поверят. Скажут ещё чего доброго: «Стареет наш дорогой Станислав Вильгельмович. Сказки рассказывает. Наверное, тронулся умом. Пора ему на пенсию» - и он громко расхохотался. - А чего только стоят ваши пламенные взгляды, - продолжал он сквозь смех, -которые вы изредка метали в меня. Знаете, если бы взглядом можно было убить, я уже давно был бы мёртв. Ах! - он мечтательно закатил глаза, - если бы вы знали, дорогой мой, как давно я не встречал таких взглядов. Таким взглядам, думается мне, надо бы специально обучать, и каждый год сдавать по ним нормативы, наряду со стрельбой из табельного оружия. Брр, - он передёрнул плечами. -Как вспомню, так вздрогну. Скажу вам по секрету, что пару раз мне даже показалось, что я по-настоящему испугался. Не верите? Понимаю. Я и сам то, признаться, до сих пор не до конца верю. Давно таких крепких как вы, мне в руки не попадало, и именно это обстоятельство, заставляет меня находить вас достойным моего вопроса, однако прежде чем задать его вам позвольте мне друг мой, занять у вас ещё немного вашего времени, и рассказать вам историю одной карьеры.
С этими словами он огляделся по сторонам, словно опасаясь, нет ли поблизости того, кому совсем не следует услышать того, что он намеревался мне поведать. В следующий момент, случилось то, что позже заставляло меня не раз возвращаться в мыслях в тот день. Возможно, всему виной было моё растревоженное муками и истязаниями, больное воображение, но едва он начал говорить как в тот же миг голоса, и музыка в зале сделались тише. Словно где-то в недрах заведения, стоял пульт, за которым некто, наблюдающий за нами, регулировал шум в зале, чтобы я не упустил ничего из того, что мне намеривался сообщить полицмейстер:
- Эта карьера, -начал Шопен-Гауэр, - началась много, много лет назад. Один молодой человек, едва покинув пору мечтательной юности, но ещё не расставшись с возвышенными устремлениями и благими чаяниями, поступил на службу в полицию одного славного города. Должен вам заметить, дорогой Алексей Иванович, что в ту пору наш герой не помышлял ни о блестящей карьере, ни о тех благах, что рассыпаны на ступенях карьерной лестницы, ни уж тем более о почестях. Нет. Он был движим исключительно одним святым желанием - служить благу общества. Он искренне полагал, что залог общественного благоденствия заключается в неукоснительном следовании законам всеми членами этого общества. Однако шли годы и чем дольше служил наш герой, тем в более странным он находил своё положение. По всему выходило, что, защищая законность и порядок на улицах родного города, наш герой, тем самым, играет унизительную роль надсмотрщика, завербованного захватчиком, для того, чтобы мучить сограждан. Тогда как его товарищи, те самые, чьи роскошные иномарки, стояли на служебной стоянке, под окнами его учреждения, являются истинными служителями народа. Правомерны ли были подобные сомнения нашего героя, судите сами, Алексей Иванович, любая попытка нашего пресечь даже самые ничтожные правонарушения незамедлительно вызывала в его адрес волну ненависти и призрения, тогда как его товарищи, едва ли не ежедневно огибавшие расстрельные статьи с лёгкостью несущихся по склону горнолыжников, пользовались уважением и пребывали в достатке. И чем, чем больше он слышал просьб помочь обойти тот или иной закон, больше он видел глаз полных надежды, чем выше росли коттеджи его товарищей, возводимые, в том числе, и на средства, переданные благодарными гражданами, его отзывчивым соратникам в плотных конвертах, тем ближе он подходил к выводу, что, если он по-настоящему желает благоденствия своему городу и его гражданам, он должен не мешать подобному порядку вещей, а как можно быстрее и как можно более органично встроится в него.
Внезапно он прервал речь, и устремил на меня пристальный взгляд:
- Алексей Иванович, - сказал он после короткой паузы. - вы следите за ходом моих мыслей? Если да, то кивните пожалуйста.
Я кивнул.
- Прекрасно. А теперь, после всего что вы только что услышали, ответьте мне, если сможете, на тот самый, столько лет волнующий меня, вопрос: «Стоит-ли удивляться?» Например: Стоит ли удивляться тому, что взятки, начавшись с мятых купюр разного достоинства, ежедневно просовываемых дрожащей рукой в щель автомобильного стекла, молоденькому инспектору, перестав последним восприниматься как нечто предосудительное, со временем, миновав этап туго набитых конвертов, начинают выражаются в таких суммах, рядом с которыми официальное жалованье выглядит ничтожной, унизительной подачкой, которую многие из моих коллег, не мудрствуя лукаво, в полном объёме отдают своим детям в качестве карманных денег, или любовницам на развлечения и безделушки? Стоит ли удивляться, тому, дорогой мой Алексей Иванович, что, весьма распространённая среди моих сограждан практика подписывать бумаги без предварительного ознакомления с содержанием, со временем привела к тому, что сегодня многие мои коллеги, чем тратить время на многочасовые разговоры, предпочитают носить в своих портфелях, стопки формуляров с отпечатанными на них заранее показаниями, ожидающими подписи очередного гражданина, имевшего несчастье, попасть в зону нашего, скажем так, профессионального интереса. И всякого рода заминка с его стороны, как-то просьба ознакомиться с содержанием документа, чревата для него весьма неприятными последствиями? Стоит ли удивляться тому, что не желание моих сограждан добиваться справедливости, в том случае если правонарушение было совершено представителем правоохранительных органов, привело к тому, что ныне любой, подвергшийся незаконным действиям со стороны представителя власти, и возжелавший отстоять в суде свои честь и достоинство, должен прилагать к своему заявлению справку из психиатрической клиники, подтверждающую его вменяемость? Стоит ли удивляться, что, мои сотрудники, будучи рождёнными и вскормленными в семьях, где старшие ничтоже сумняшеся позволяли себе обсуждать в их присутствии как бы половчее, обогнуть закон, сегодня видят в каждом встречном преступника, который лишь по недоразумению обретается на свободе? Стоит ли удивляться, тому, что не желание моих соотечественников обременять себя предусмотренными законом процедурами, со временем сделало эти процедуры не нужными и в глазах моих товарищей. И теперь каждый, кто настаивает на этих процедурах, воспринимается как чудак, посягающий на установленный многими годами, порядок вещей? Стоит ли удивляться, тому, что столь распространённое среди моих сограждан стремление, при каждом удобном случае выдумывать собственные дефиниции закона, превратило эти законы в дышло, умение вертеть которым в зависимости от нужды со временем, превратилось в отдельный вид искусства, в котором мои соратники весьма поднаторели? Я не требую от вас, Алексей Иванович, сиюминутного ответа, но мне бы очень хотелось, чтобы вы дали себе труд поразмышлять над моими словами на досуге, а при нашей следующей встрече вы поделитесь со мной теми выводами, к которым вы придёте, а сейчас вам пора. Отдыхайте и набирайтесь сил. С этими словами Шопен-Гауэр хлопнув себя ладонями по коленям, поднялся с корточек. Похлопав себя по карманам брюк, он сунул руку в правый, и вынул на свет маленький, белый свисток. Отерев мундштук о рукав рубашки, он сунул его в рот. Раздался оглушительный свист.
Превозмогая страшные муки, я повернул голову и увидел, как от небольшой группы танцующих отделился, и направился в нашу сторону долговязый силуэт. Это был мой конвоир. Судя по покачивающейся походке, даром он времени не терял.
Подойдя к Шопен-Гауэру, парень вытянулся по стойке смирно, устремив на начальника преданный взгляд.
Какое-то время главный полицмейстер всматривался в лицо подчинённого, словно силясь отыскать на нём что-то, а затем коротко бросил:
- Значит так, доставишь его - он кивком подбородка указал на меня, - в камеру, и можешь отправляться по своим шлюхам. Всё ясно?
- Так точно господин полицмейстер. Разрешите выполнять? - выкрикнул парень настолько громко, что разбудил цыганообразного господина, который, подняв с тарелки лицо, долго водил взглядом из стороны в сторону, словно пытаясь осознать, где он, и как здесь оказался. Выглядело это до того смешно, что одна из девиц, не выдержав, прыснула со смеху.
- Выполняй, - бросил Шопен-Гауэр, и повернувшись, неспешной походкой направился к столу.
Приблизившись ко мне, конвоир наклонился, ухватившись за ворот моей рубашки одним сильным рывком поставил меня на ноги. Затем, резким движением развернув меня лицом к залу, он грубо толкнул меня в спину, и коротко бросил:
- На выход.
Глава сорок третья.
Ожидая моего конвоира, который одолжив у одного из охранников сигарету в нескольких словах поведал последнему пикантные подробности ночи, проведённой им в обществе одной их общей знакомой из своих подруг я с наслаждением заполнял лёгкие прохладным ночным воздухом.
На пол пути к автозаку, который ожидал нас, примостившись у самой обочины, под сенью высокого тополя, мне было приказано остановится.
Замерев на месте, я закрыл глаза и затаил дыхание, ожидая пинка, толчка или ещё чего-нибудь в подобном роде. Однако ничего из вышеперечисленного не последовало. Вместо этого я бумажный шёпот вслед за которым чиркнула зажигалка. Вскоре в воздухе запахло табачным дымом. Пока мой конвоир курил, я, стараясь водя глазами из стороны в сторону осматривал доступное моему взору пространство. Улица была пустынна. Совсем недавно прошёл дождь, и на асфальте, антрацитовым блеском, мерцали многочисленные лужи.
Внезапно моё боковое зрение ухватило какое-то движение на противоположной стороне улицы, куда едва достигал свет неоновой вывески. Резко повернув голову, я едва не вскрикнул от страшной боли, пронзившей верхнюю часть тела. Присмотревшись, я не без труда различил маленький комочек, застывший в метре от продолговатой лужи. Это был бездомный кот. Подняв к небу острую мордочку, животное, словно бы вопрошало о чём-то раскинувшуюся над землёй, исписанную звёздными рунами, вечность. Внезапно, вдали послышался шум мотора, и кот бросился бежать, на ходу перепрыгивая лужи. Остановившись в нескольких метрах от угла, за которым, скрылся кот, мой взгляд какое-то время скользил по стене, а затем, в чудовищной быстроте зрительного взлёта достиг мерцающих холодным блеском, звёзд.
Потому ли, что вид этого кота напомнил мне, что инициативы зла на этой земле отнюдь не исчерпываются не только мной, но и вообще людским родом, или же просто моё измученное тело попросило мою психику взять на себя хоть часть претерпеваемой им муки, однако, мало по малу, вокруг каждой звёздочки образовывалась искристая коронка, лучи которой устремились друг к другу и слившись в единый фон, горячими струями потекли по моим щекам.
Да-да, дорогой мой читатель, ты всё правильно понял: я, вынесший страшные пытки, не проронив при этом ни слезинки, теперь, глядя в безразличное к людским страданиям ночное небо, плакал как ребёнок.
Я рыдал всю дорогу, до самой тюрьмы, и успокоился лишь незадолго до того, как автозак остановился, и я услышал уже знакомый мне скрип раздвигаемых ворот.
Вскоре, я уже стоял лицом к стене, в метре от двери моей камеры, ожидая пока надзиратель, на этот раз это был низкорослый, коренастый парень, в чертах лица которого проглядывало что-то азиатское, отопрёт замок. Наконец лязгнул засов, скрипнули петли.
- Заходи. - услышал я донёсся из-за спины голос моего конвоира.
Едва я перешагнул порог, дверь закрылась, и камеру затопил непроглядный мрак.
Подойдя к своим нарам, я, стараясь не совершать резких движений, сел на нары. Посидев с минуту, я прислушался к ощущениям. Боль несколько отступила, хотя кое где ещё ощущался её ток. Постепенно пространство камеры, прежде состоявшее из глухой тишины и мрака, стало заполняться контурами, которые моё сознание соединяло с их истинной ипостасью. Я увидел соседние нары. Моего сокамерника. Он мирно спал, отвернувшись к стене. Глядя на него, чей дух покинув бренное тело, блуждал, должно быть, по блаженным долинам царства Морфея, я тоже захотел прилечь.
Несколько секунд у меня ушло на то, чтобы собраться с духом. Затем, склонившись, я, претерпевая адскую боль, развязал шнурки. Затем, распрямив спину, я скинул ботинки, и лёг на спину. несколько минут я лежал, глядя в темноту, дожидаясь пока угаснут последние всполохи боли в моём теле. Затем я закрыл глаза, надеясь, как можно скорее погрузиться в спасительное забытие.
Я пролежал неподвижно минут десять, однако сон всё не шёл, должно быть моё испуганное сознание, совсем недавно вернувшееся с мрачных, границ небытия не желало расставаться с почти утраченной реальностью.
Смирившись, я приоткрыл глаза, и устремил взгляд в окно, в надежде увидеть звёзды, однако не увидел ничего. Судя по всему, небо успело затянуться. Вновь закрыв глаза, я принялся медленно считать до ста, надеясь хоть таким образом заслужить право на сон. Дойдя до тридцати, я остановился и прислушался к себе. Убедившись, что мои усилия, хоть и медленно, но всё же приближают меня к заветной цели, я отправился дальше. Однако едва я мысленно произнёс: «Сорок пять», мерный и торжественный голос моего сокамерника, свёл на нет все мои усилия: Открыв глаза, я, затаив дыхание принялся внимать строкам, которые одна за другой взмывая во мрак камеры, складывались в прекрасные стихи:
В полночный час, когда по переулкам
Блуждает синий ветер из Вселенной
Хмельной от аромата юных роз
И лёгкий сон врата в долины грёз
Касанием раскроет сокровенные
Когда с дыханьем водопадов утомлённых
Взмывают ввысь признания в любви
И вздохи нежные и тягостные стоны
И серебром искристым соловьи
Томятся в завязях душистого жасмина
Когда туман спускается в долины
И возвышаясь над его клубами
Холмы, словно застывшие дельфины
К умолкшим рекам тянутся губами
Когда звезда с закрытыми от слёз глазами
Перемигнувшись с кем-то, растворится
Огромная, невидимая птица
Сорвавшись с перекладины креста
Полуразрушенной часовни одинокой
Под скрип петель, уключин тяжкий вопль
Закружит свой печальный пасодобль
Над спящим городом, лежащем у дороги.
Старик замолчал. Сказать, что я был очарован услышанным, это ни сказать ни чего. Я был потрясён. Я был заворожён, и потому, когда старик заговорил снова, я, забыв о боли, превратился в слух.
По тропам сотканным из солнечного света
Я шёл вперёд в пространство дивных грёз
В пыльных клубах поднятой с парапетов
За мною неотступно словно пёс
Брело моё семнадцатое лето
Призрев законы притяженья и фундамент
Дома качались словно миражи
И щедрые до боли витражи
Монеты бликов сыпали горстями
В тенистых гротах из сирени и акаций
Оркестр любви играл безумный туш
На тайных биржах самых робких душ
Взмывал к зениту курс небесных акций
Я брёл вперёд, вдыхая фимиам
Струящийся с кроваво-ярких ран
Дорожных клумб и заходясь отвагой
Сонм голосов весёлой, пенной брагой
Куражился в котлах густых аллей
Причудливо легко и неустанно
Ткала мелодию незримая свирель
И как пергамент древних портуланов
Скрипела сталь несмазанных петель
И в знойном мареве неспешно растворяясь
Струил янтарный мёд тех раскалённых дней
А город судьбами и жизнями людей
Играл самозабвенно забавляясь
Словно мальчишка грудою камней.
Затем снова на какое-то время в камере воцарилась тишина, в которой царили только два звука: мерное дыхание, доносившееся от нар сокамерника, и биение моего сердца, а затем:
-Мой путь пролегает опять, сквозь толщу холодного мрака.
С асфальтовой серой рекой, на запад в бездонную тьму.
Лишь ветру осталось играть, ветвями как сотнями флагов,
Над армией старых домов, ведущих с веками войну.
Иду мимо луж и дворов, узоров чугунной ограды
Высоких прямых тополей, искрящихся в каплях дождя.
И легкий, белесый покров, -туман над сырой автострадой.
И шепчут мне холод и боль: -«Иди, мы догоним тебя» -
И крики усталых ворон, на веки меня провожают.
И стоны тугих проводов, и окон желтеющий взгляд.
Разбит моих дней легион, я с грустью в душе покидаю
Мой город - седой бастион, как раненный в сердце солдат.
Последние слова прозвучали едва слышно, словно робкие струи иссякшего потока. Однако спустя минуту голос старика зазвучал с новой силой, словно в глубине его души прорвалась дамба:
Здесь в распахнутых окнах полощется тюль
Здесь висят над землёй пузыри детских криков
Непокорный, вихрастый мальчишка- Июль
Разбросал по брусчатке драже ярких бликов
Шепчет древние тайны прибрежную твердь
Языком изумрудным прилежно лаская
Грузно где-то за городом море вздыхает
Исполинским животным сникающим в смерть
Здесь бродя средь каскадов литых витражей
Среди пены акаций средь фраков и кружев
Лишь глаза подними и увидишь, как кружит
Неустанное танго влюблённых стрижей
Здесь гуляя средь сумрачных тихих аллей
Присмотрись-ка, в виньетках из лоз, как портреты,
Нежных нимф, страстных фавнов плывут силуэты
В кракелюрах витых паутинных сетей
Здесь горнило кровавой, вечерней зари
Закаляет спирали мальштермов горячих
В ожидании споров и трепетных плачей
Льют на землю холодную желчь фонари
А когда замолчат мирозданья круги
Ночь по улицам двинется в тяжкие стоны
Раскрывая касаньем один за другим
Чьих-то трепетных тайн роковые бутоны
Погружаясь в хаос необузданных чувств
Отдаваясь во власть сладострастной отваге
Словно слабая роза в предчувствии влаги
Дрогнет губ чьих-то нежный коралловый куст
Будет пенье уключин и старых дверей
Как оркестр из плохо настроенных скрипок
Будет нежною болью и сладкою пыткой
Звонкий смех и касанье атласных плечей.
Опять тишина. Прошло минуты три:
Город мой, - оступившийся странник.
Заплутавший в дорогах века.
Из себя самого изгнанник,
Сам себя врачующий лекарь,
Ты стоишь у дорог размытых
Как солдатка, что ждет с войны мужа
На аллеях твоих отутюженных
Лужи из синевы отлитые
Сплошь окутан вуалью-печалью
Под осенним недобрым небом
Зачарован сиреневой далью
В ожидании скорого снега
Фонари мутно- желтые щурятся
И несут времена на себе
Асфальтные кресты твоих улиц
На голгофы твоих площадей».
Старик снова замолчал. На этот раз его молчание продлилось дольше чем прежде, и когда я уже было думал, что продолжения не последует, великолепный анапест, вознаградил меня за ожидание:
«Облачённые в тени улицы.
Кровавые обрывки заката.
Секунды как хорошие солдаты,
Сентиментальны, но перед концом не жмурятся.
В синих пещерах памяти,
С детства таятся чудовища,
И кажется вот-вот остановится
Сердца серебряный маятник
Големом над планетою
Луна и сиреневым инеем
Миры, пересчёту нету им
Гроздьями над реками синими
Сердце столица мрака
Живопись холодных пятен
И реют рождения флаги
Над юной зарёй голубятен
Но самозабвенно счастливы
В полночи мироздания
Горы холмы ограды ангелы соловьи
Голос любимый ласковый
Губ дорогих касания
И слышатся в ветрах вечности
Крылья молитв моих
Как Улисс вскормил я кровью
Обрывки собственной тени
И теперь вхожу поступью твёрдой
В город моего рождения!»
Несколько минут я лежал, боясь шелохнуться, ожидая продолжения, однако его не последовало.
Глава сорок четвёртая.
Утром, прежде чем мы приступили к завтраку, старик участливо осмотрел ссадины и синяки на моём теле.
- Ничего страшного, - подвёл он итог. -До свадьбы заживёт.
Когда, окончив трапезу, мы уселись на нары, старик попросил меня подробно рассказать, как прошёл допрос. Пока я говорил, он вздыхал и сокрушённо покачивал головой.
- Знаете Алёша, - сказал он, когда я закончил свой рассказ, - я сейчас испытываю сильное желание встать перед вами на колени и попросить у вас прощения. В конце концов в том, что произошло с вами есть изрядная доля и моей вины. Он тяжело вздохнул и опустил голову.
- Ну что вы, Алексей Иванович, - воскликнул я, желая подбодрить старика, - Вам не стоит винить себя. В конце концов, там откуда прибыл я, соприкосновение с правоохранительной системой многим людям обходилось куда дороже, чем мне.
Старик поднял на меня глаза. Я широко улыбнулся, несмотря на то, что улыбка стоила мне очередной порции мук.
- Спасибо вам, Алёша. - грустно ответил старик, - Однако в данном случае, я позволю себе остаться при своём мнении. Вы, очевидно, забыли, друг мой, кем ещё совсем недавно был ваш сокамерник. Я потратил немало усилий, взращивая общественное древо, на котором ныне вызревают кровавые плоды, вкусить которые, вам, мой друг, к сожалению, довелось. Если бы была возможность я, не раздумывая, поменялся бы с вами местами. Поверьте, Алёша, мне искренне жаль, что история выбрала именно вас в качестве инструмента.
Последние слова старика меня заинтересовали. В них чувствовалась некоторая недосказанность:
- В качестве инструмента, необходимого для чего, по его мнению, меня выбрала история?
- Это очень долгий разговор, Алёша. - сказал с улыбкой старик, когда я попросил его разъяснить его мысль. -А вам требуется отдых.
Однако я не отступил, и конце концов мне удалось добиться своего. Решающим доводом стало, моё утверждение, что для меня нет более лучшего отдыха, чем приятная, содержательная беседа.
- Ну что же. - произнёс старик с улыбкой. -Тогда в путь: Много лет назад, дорогой мой сокамерник, - начал старик, после короткой паузы, - случилось так, что во время гражданских волнений, наши предки, взбодренные яростными лозунгами о всеобщем равенстве и братстве сокрушили выверенный веками порядок жизни, истребив попутно высшие классы нашего общества, удосуживаясь разобраться, что за человек стоит перед нами. Достаточным основанием для лишения человека свободы, а порой и жизни был сам факт его принадлежности к одному из привилегированных сословий. Однако время шло, и очень скоро для многих думающих людей, из тех, кого судьба в лихую годину вознесла на вершину власти, сделалось вполне очевидным, что абсолютное равенство, это такая же химера, как и повсеместное благоденствие, что аристократия и простонародье это лишь участки светового спектра, окрашенные в разные тона, что богатство и бедность это совершенно необходимая разность потенциалов, рождающая энергию, необходимую для здорового поступательного развития любого общества, что материальное изобилие, которым обладает один, и глядя на которое миллионы будут изо дня в день тлеть в чёрном пламени зависти, у многих с неизбежностью родит желание иметь столько-же, десятки тысяч из этих многих приложат к этому желанию усилия, и лишь у наиболее умных, терпеливых, трудолюбивых, эти усилия увенчаются успехом, превратившись в дома, дороги, фабрики, и многое другое. Однако, как известно, ломать, не строить, и то, что было когда-то уничтожено в течении нескольких месяцев, медленно нарождается сквозь боль и кровь на протяжении вот уже нескольких поколений. В этой связи все те перегибы и перверсии, которым подвергается мой родной город ежедневно есть по сути своей ни что иное как болезненные спазмы и судороги, в которых рождается наша новая аристократия, которой история изредка подбрасывает игрушки виде дорогих авто, роскошных вилл, а то и живых людей. - Он грустно улыбнулся, давая понять, кого именно он имеет ввиду подобной «игрушки».
- Конечно, - продолжал старик, - то, что я говорю может показаться верхом цинизма цинично, особенно для вас, кому довелось на своём опыте испытать всю удаль этого жестокого ребёнка, но, к сожалению, это процесс объективно необходимый. Эти забавы призваны вытопить досуха в коллективной душе нашей новорожденной аристократии удовольствие от обладания избытком чего бы то ни было. И лишь когда это произойдёт, мы, общество, вправе ожидать от неё того, что её внимание переключится на остальное общество. И кто знает, возможно безумствующий сегодня, богатей, устав от бездумных трат обратится в мецената, не только с лёгкостью, но и с радостью жертвующего с радостью миллионы на искусство и науку, циничный бургомистр превратится в заботливого и рачительного хозяина неустанно думающего о благе родного города, имя которого будут носить улицы и площади, возможно жестокий полицмейстер превратится в ревностного защитника закона, принятого избранного народом законодателя не видящего для себя и своих присных иного места для жизни на этой земле, кроме родного города. Старик замолчал.
- Извините меня, Алексей Иванович, - сказал воспользовавшись возникшей паузой, - но, если я вас правильно понял, вы находите нормальным порядок вещей, при котором одному суждено быть неким историческим кормом для другого, или лучше скажем, послушной скотиной, смиренно сносящей окрики и побои, находя при этом успокоение в надежде, что, дескать, если не при его жизни, то при его внуках, настанет счастливый день, когда хозяину вздумается выйти из-за стола и поправить покосившуюся ограду за которой пасутся его тучные, смиренные стада? Не находите ли вы что в рисованной вами картине будущего преобладают мрачные тона? И потом любая игрушка имеет свой предел прочности и, при небрежном с ней обращении, может сломаться, и тогда острые края могут причинить слишком уж усердным детям много неприятностей? Да и ваши чаяния по поводу аристократии на мой взгляд грешат излишним идеализмом. Не плоховато ли сырьё, дорогой Алексей Иванович, для столь грандиозного проекта? - Последние слова я произнёс, едва сдерживая закипевшую в душе злость.
Старик грустно улыбнулся:
- Что вам сказать Алёша, - сказал он, разведя руками, - вглядываясь мысленным взором в окружающую меня реальность, я вынужден, с прискорбием, признать, что ситуация, в которой ныне пребывает мой родной город, и впрямь оставляет желать лучшего. И всё-таки я бы предпочёл воздержаться от решительных действий, предоставив свободу действий социальной эволюции. Вы, друг мой, пока ещё достаточно молоды, и мне понятно ваше стремление к ускорению, однако история, это не коробка передач. Есть процессы, прерывание которых чревато весьма серьёзными последствиями. Этим процессам надлежит дать возможность полностью выработать свой ход на, отведённой для этого историей, скорости, и никак иначе. В конце концов если девять, только что забеременевших женщин собрать в этой камере, через месяц ребёнок не родится. Согласны со мной, Алёша?
Я кивнул.
- Что же касается вашего замечания относительно ломкости игрушек, -продолжал старик, - Я как раз со своей стороны всячески приветствовал бы положение вещей, при котором каждая поломка, причинённая игрушке не в меру ретивым ребёнком, обходилась бы последнему как можно более дорого, в самом широком смысле этого слова. Ничего не поделаешь. Боль неотъемлемый атрибут любого хорошего воспитания. Чем больше проблем доставят сломанные игрушки нашей пока ещё несмышлёной аристократии, тем более осторожной, и как следствие, ответственной и осторожной она вырастет. Что же касается качества сырья, тут мне ответить просто, ибо сырьё, и при «стройненьких», и при цезарях-августах, всегда один и тот-же, - обычный человек, и мне думается сегодня мы с вами имеем дело отнюдь не с самыми плохими сортами этого сырья, ведь случись вам, друг мой, пообщаться с кем-нибудь из опричников Ивана Грозного или дружинников Вещего Олега, я глубоко убеждён, что, вы ещё меньше приятного вынесли бы из такого общения. нежели из общения с нашим бургомистром или главным полицмейстером, однако, следует помнить, что именно те орущие дикие песни и заходящиеся в пьяном хохоте свирепообразные бородачи, восседающие на дубовых скамьях за столами, залитыми рыхлой блевотиной и брагой, и при каждом удобном случае хватающиеся за боевой топор или меч, и заложили основы того, что спустя века будет называться высшей аристократией. Постарайтесь понять, Алёша, мерзавцы, заправляющие в нашем городе, не вечны, однако на данном историческом этапе они такой же необходимый элемент здорового развития нашего общества, каким для человека являются некоторые болезни, в борьбе с которыми организм вырабатывает необходимый иммунитет, могущий впоследствии заблаговременно распознавать симптомы будущих болезней и на ранних этапах их нейтрализовать.
Внезапно старик замолчал, и чуть склонив набок голову устремил на меня внимательный взгляд:
- Я вижу по вашим глазам, что у вас назрел вопрос.
Я кивнул.
-Тогда задайте его. Не стесняйтесь.
- Знаете, Алексей Иванович, - сказал я, после непродолжительной паузы, - мне очень хотелось бы разделить вашу уверенность в светлое будущее вашего города, надежду на которое вы возлагаете на аристократию, но, не могу. Хотите поделюсь с вами своими соображениями на этот счёт?
- Конечно. С удовольствием послушаю.
- Во-первых, - начал я, - если я вас правильно понял, ваши надежды на перемены к лучшему, главным образом, основаны на уверенности что человеческая природа, при определённых обстоятельствах, вполне может измениться лучшему?
Старик кивнул.
- На мой взгляд, Алексей Иванович, вы, в данном случае, слишком уж вольно, или, как говорил один из моих учителей: «без должной математической обработки», пользуетесь предположениями. В ваших расчётах, насколько я понял, фигурируют в основном положительные величины. Проще говоря избыток удовольствия, получаемого от жизни небольшой группой людей, неизбежно должен вылиться в желание видеть рядом с собой столь же счастливых людей. Я правильно вас понял?
Старик широко улыбнулся:
- Если не цепляться за детали, то в целом, Алёша, вы поняли меня верно.
- Прекрасно. Но что, если болезнь окажется сильнее организма и вместо иммунитета, на который вы возлагаете столько надежд, не только не выработается, но в болезнь будут втянуты и парализует и ныне здоровые органы общественного тела?
Старик удивлённо вскинул брови:
- Что вы имеете ввиду?
- А что, если всем вышедшим из приведённого вами в примере роддома настолько понравится в «яслях», что они через всю жизнь пронесут эту любовь, по дороге соблазняя многих малых? Кроме того, у многих из них есть свои дети, и этот фактор, как по мне, полностью лишает ваши надежды почвы.
- Почему?
-Да потому, что мне трудно представить себе любящего родителя, который бы не стремился наполнить это время как можно более высоким уровнем комфорта, при этом оградив чадо от всевозможных превратностей судьбы как можно более высокими стенами. Ворует не мышь, уважаемый Алексей Иванович, ворует нора. Если бы речь шла только о детстве человечества, или о детстве отдельно взятого общества, я бы осторожно допустил правомочность ваших ожиданий, но ведь любое общество состоит из отдельно взятых людей, каждый из которых проживал своё собственное детство, сформировавшее во многом его представление о хорошем и плохом. Эти представления очень устойчивы, и далеко не каждый человек готов пожертвовать личным благосостоянием в пользу общественных идеалов. В конце концов, вряд ли в этой тюрьме много подобных вам.
Я осёкся на последнем слове, полагая что пылу перешёл грань вежливости.
- Конечно, законы природы-фактор весьма существенный, - ласково улыбнувшись сказал старик, примирительно подняв ладони. - однако в данном случае вы, друг мой, излишне категоричны. А теперь вам, действительно, нужно прилечь и отдохнуть.
Глава сорок пятая.
Прошло несколько дней, в течение которых, старик, продолжал всячески опекать меня. Несмотря на то, что опорно-двигательные функции моего организма полностью восстановились, он делал всё возможное, чтобы оградить меня от лишних телодвижений, поминутно справляясь о моём самочувствии. Мало по малу жизнь камеры вернулась в прежнее русло. Мысли о предстоящем допросе, изредка всплывая из глубин моего сознания, подобно холодным льдинам, тут-же таяли, под тёплым светом из добрых глаз моего сокамерника. От тревог и волнений не осталось и следа. Они растворились в многочасовых беседах, которым мы по-прежнему посвящали всё свободное время.
О! эти беседы! Старик оказался просто неиссякаемым кладезем знаний. Какой бы темы мы не коснулись, она неизменно превращалась, для меня, в увлекательное путешествие, полное новых встреч и открытий. Три раза в день несколько сильных ударов в дверь, возвещали о том, что настало время очередного приёма пищи. Закончив с едой, мы возвращались к беседам.
Это случилось в один из дней, когда мы позавтракав сидели на нарах.
Привалившись к стене спиной, я внимательно слушал старика. На этот раз он взялся высказать свои соображения относительно важности наличия контроля со стороны общества за расходованием налогов. Старик как раз завершил пространное размышление, касающееся нравственного права гражданина на отказ от участия в финансировании сомнительных, с его точки зрения, государственных проектах, по средством уклонения от уплаты налогов, когда в коридоре послышались шаги.
Вскоре открылась дверь и в камеру вошёл охранник. Я узнал его сразу. Это был тот самый парень, который сопровождал меня на «беседу» с полицмейстером. В правой руке он держал уже знакомую мне огромную связку ключей, а в левой -конверт. Не удостоив меня даже взгляда, охранник молча приблизился к нарам старика, и протянул ему конверт, после чего, также молча, удалился.
Дождавшись, когда за дверью стихнут шаги, старик вскрыл конверт и вынул на свет сложенный вчетверо лист бумаги. Отложив в сторону пустой конверт, старик развернул листок и углубился в чтение. По мере того, как с каждой строчкой, всё ниже и ниже опускается взгляд моего сокамерника, всё более радостное выражение принимает его лицо.
Оторвавшись от чтения, старик поднял на меня взгляд:
- Алёша, а ведь у меня сегодня юбилей, - с этими словами он, перегнувшись, протянул мне листок.
Приняв листок, я пробежался беглым взглядом по строчкам сделанным изящным почерком, после чего, приступил к чтению:
«Дорогой Алексей Иванович, администрации города Фейдир, с радостью спешит поздравить вас, нашего коллегу и учителя, с наступающим юбилеем вашего вступления на путь служения обществу и принять от нас скромный подарок в виде персональной амнистии, которая вступает в силу сегодня, ровно в полночь. Кроме того, мы имеем счастье уведомить вас, уважаемый Алексей Иванович, что в связи со столь знаменательной датой нами было принято решение выпустить открытку с вашим изображением, и ввести для граждан города новый налог, который будет назван вашим именем. Средства, полученные от этого налога, будут направленны на возведения здания новой тюрьмы.»
Ниже стоял размашистый росчерк, в котором нельзя было разобрать ни буквы.
Оторвав взгляд от листка, я хотел было спросить старика, что он сам думает обо всё этом, но осёкся поражённый переменой, случившейся с ним. Ничего в этом образе не напоминало того, человека, которого я видел, прежде чем приступил к чтению. Передо мной сидел серьёзный и собранный человек. После завтрака старик, сославшись, на мигрень, изъявил желание вздремнуть.
Улёгшись на свои нары, я какое-то время смотрел в окно, на проплывающие облака. Затем я повернулся на бок. Примерно час я пролежал неподвижно, исследуя взглядом пупырчатую поверхность стены, затем, осторожно, стараясь издавать как можно меньше шума повернулся, и бросил взгляд на нары старика. Тот лежал на спине, заложив руки за голову и немигающим взглядом глядел в потолок.
Во время обеда за столом царило гробовое молчание. Я ел, совершенно не ощущая во рту вкуса еды. Отправляя в желудок ложку за ложкой ненавистную перловку, я изредка бросал взгляд на старика, тот по-прежнему был собран и задумчив.
После обеда, когда мы расположились, на нарах, я несколько раз пробовал занять старика беседой, однако все мои попытки терпели фиаско. Сокамерник либо отвечал короткими фразами, либо же вовсе отмалчивался. Лишь когда я попросил его разъяснить мне что представляет из себя закрытый допрос, старик оживился. Устремив на меня тревожный взгляд, он поинтересовался, почему меня занимает эта тема.
Прежде чем ответить я выдержал паузу, в течении которой я изо всех сил пытался справиться с поднявшимся в моей душе раздражением:
- Потому что, если я правильно понял содержание этого, - я кивком указал на лежащий на столе конверт, - через несколько часов вы покинете эту камеру, и нет никакой гарантии, что мы когда-нибудь с вами увидимся. А столь уважаемый вами профессионал Станислав Вильгельмович, во время нашей последней встречи, сообщил мне что следующий допрос, который мне предстоит, будет проходить именно в этом формате, а ещё он сказал, что вы как никто другой можете посвятить меня в суть этого мероприятия.
Несмотря на все мои старания говорить непринуждённым тоном, мои последние слова, всё же полыхнули яростным сарказмом, однако старик и бровью не повёл.
- Прежде чем подвергнуть человека закрытому допросу, - спокойно начал он, - его рот тщательно заклеивают пластырем, после чего ему на голову надевают чёрный холщовый мешок. Этим достигается максимальное обезличивание допрашиваемого. Видите ли, Алёша, некогда, умные люди, пришли к заключению, что подобные методы способствуют выработке у молодых кадров, нужных для работы, душевных качеств. Наверное, лучше и дьявол не смог бы придумать.
Замолчав, старик тяжело вздохнул и устремил взгляд в окно, за которым по медвяно-голубому небу проплывали, раздувшиеся от млечной крови, облака. Приближался вечер. В духоте, царившей в камере, уже чувствовались, первые ноты долгожданной прохлады. Внезапно я испытал непреодолимое желание вздремнуть.
- Конечно, Алёша, прилягте, - сказал старик, когда я поделился с ним своими намерениями. - я разбужу вас, когда доставят ужин.
- Алёша просыпайтесь, - услышал я сквозь сон тревожный шёпот.
- Алёша - с улыбкой сказал старик, когда я. окончательно проснулся. -Вы знаете, что это такое? С этими словами он кивком головы указал на лежащий на столе свёрток белой ткани.
- Нет, - раздражённо ответил я.
- Ну, друг мой! - старик шутливо нахмурился, - Вы же так молоды. Неужели вы не чувствуете приближение свободы. А между тем вот она, - он кивком указал на свёрток - перед вами. - с этими словами он снова указал на свёрток на столе. - Это ваш билет на свободу. Можете взять его в руки. Смелее. С этими словами он взял со стола свёрток и протянул его мне.
Взяв свёрток, я осмотрел его со всех сторон. Затем подняв взгляд на старика. И получив от последнего согласие в виде короткого кивка, я принялся медленно его разворачивать. Спустя минуту на моих коленях лежал мешок.
Я поднял взгляд на старика. Его лицо светилось радостью.
- Что это? - спросил я.
- Духовное плево. - ответил старик.
-Духовное, что?
- Духовное плево. Видите ли, друг мой, в нашем городе есть очень много старых традиций. Согласно одной из этих традиций, перед тем как покинуть эти стены, заключённый должен сам надеть на себя это, - он кивком указал на мешок, чтобы, оказавшись на свободе, собственноручно снять его с себя. Это очень древняя традиция, она берёт своё начало в лозунгах, возвещающих о том, что свободу можно обрести только собственными руками. Так вот: сегодня, после ужина, мы поменяемся с вами нарами, я займу ваши, а вы займёте мои. Когда за мной, то есть за вами, придут, вы наденете его на голову, - он вновь кивком указал на мешок - и таким образом окажетесь на свободе. Признайте, друг мой, (он сложил руки на груди. - придумано довольно неплохо. В его голосе звучала гордость. -Конечно, - продолжал старик, -нельзя учесть всего, однако, будем надеяться, Алёша, что лимит неудач, постигших вас в моём городе вами уже полностью исчерпан.
- А как же вы? - спросил я.
- За меня не беспокойтесь! - старик ласково улыбнулся. - Я буду пить чай есть перловку, и дожидаться конца срока.
- Как вам мой план, друг мой? - произнёс он, распрямив спину и сложив руки на груди. - Согласитесь, Алёша, операция продумана довольно неплохо.
Он замолчал. В камере повисла тишина, в которой, вероятно, можно было расслышать стук наших сердец. Внезапно где-то, в недрах здания раздался резкий лязг, словно что-то металлическое упало на бетонный пол, и вместе с этим звуком на меня внезапно обрушилась грозная суть предложения, сделанного мне человеком, сидящим напротив.
- Спасибо, конечно, Алексей Иванович. - заговорил я торопливо, - Поверьте, я очень тронут вашим предложением, однако я, вынужден решительно отклонить его.
- Почему? - тихо спросил старик, после короткой паузы.
- Потому что когда всё выяснится, то вы из добровольного затворника с неизбежностью превратитесь в преступника, обвиняемого в пособничестве в побеге, а подобное развитие событий чревато для вас очень серьёзными неприятностями, включая доверительные беседы с вашим бравым полицмейстером и его приспешниками. Поэтому я, со всей признательностью, вынужден сообщить, что не могу принять вашего предложения.
- Можете и примите, - сердито зашептал старик, в голосе его звучала непреклонность. - В конце концов я на много старше вас. К тому же если вы считаете меня своим другом, то вы не вправе отказать мне в моей просьбе в канун моего дня рождения.
- Вы не знаете на способны эти звери. - произнёс я, в душе осознавая все мои переломить волю этого человека. - все они.
Вместо ответа он снова улыбнулся. На это раз его улыбка была другой. Она словно бы говорила: «Дорогой мой друг, а кому же, в конце концов как не мне, знать, на что они способны?»
В камере повисла тишина, в которой, вероятно, можно было расслышать стук наших сердец, и когда в этой тишине зазвучал голос моего сокамерника, я невольно вздрогнул:
- Да не терзайтесь вы так, Алёша - сказал старик, склонив на бок голову, - В конце концов, делая вам такое предложение, я исхожу целиком и полностью из собственных интересов. Я искренне надеюсь, что мне, наконец, удастся этим поступком положить конец долгим спорам со своей совестью. Дело в том друг мой, что за время, проведённое в стенах этой камеры, меня не раз посещали мысли о бессмысленности всего того, что я делаю, что мои добровольные заточения, что эта камера, - скорлупа, в которой я, прячась от реальности, разыгрываю глупый спектакль, а мои душевные терзания, это не более чем рефлексии, призванные сделать пребывание здесь как можно более осмысленным. И вот теперь, когда мне наконец-то выпал шанс подарить вам свободу, и тем самым наделить смыслом не только время, проведённое здесь, но, возможно, всей моей прошлой жизни неужели вы, мой друг, не пойдёте мне на встречу? – Замолчав, он, чуть склонил на бок голову ласково улыбнувшись, устремил на меня вопросительный взгляд.
Наверное, до конца моих дней меня будет мучить мысль, что в тот момент, когда я давал своё согласие, в глубине моей души тлела искорка надежды, есть шанс убедить старика отказаться от его полубезумной затеи.
- Ну вот и славно! - воскликнул старик, приложив ладони к груди, словно пытаясь удержать рвущееся из груди сердце. - И умаляю вас Алёша, -продолжал старик не изводите себя угрызениями совести. Не стоит. В конце концов, должен же я хотя бы раз в конце узнать, каковы на вкус плоды, к взращиванию которых, в том числе, и я приложил немало усилий. Старик хотел добавить ещё к сказанному, однако в этот момент, за дверью послышались голоса. Затем в дверь постучали. Лязгнула дверца «кормушки». Стоя у двери, мы наблюдали за тем, как чья-то рука, с ухоженными ногтями, (по всей видимости её обладатель совсем недавно попал в эти стены) расставляла рядком тарелки с неизменной перловкой и стаканчики с чаем.
Когда, кормушка с лязгом закрылась, и мы, подняв с пола свои порции, направились к столу, мой старик, неожиданно ускорил шаг. Опустившись на мои нары и поставив перед собой ужин, он рукой указал мне на место напротив:
- Привыкайте к новому месту уважаемый сокамерник, или, если угодно, начинайте понемногу отвыкать от своего прежнего места.
И, возможно тому виной были отблески проникавшего сквозь решётку заката, но в тот миг, лицо моего сокамерника светилось каким-то непостижимым светом.
Вовремя ужина старик то и дело посматривал на меня, и когда наши взгляды, встречались, он улыбался и подбадривающе подмигивал мне.
- Знаете, Алёша, - обратился ко мне старик, когда, покончив с ужином мы уселись на нары, -в последнее время я, засыпая, часто вижу один и тот же сон:
Я иду по широкому, шумному проспекту огромного, залитого солнцем, города. Вокруг меня множество людей. Куда бы я не устремил свой взгляд его встречают добрые, приветливые улыбки и счастливые, сияющие глаза. Я оглядываюсь по сторонам, и ничего, решительно ничего не могу узнать из окружающего меня пейзажа, однако несмотря на это меня не покидает странное ощущение, что я прежде уже был здесь. Но когда же? Когда? И вдруг на меня нисходит осознание, что это мой родной город. Такой, каким он виделся мне, в моих юношеских мечтах, когда я, будучи мальчишкой, бродил по его улицам. В этот момент моя душа наполняется чем-то таким, из чего, я уверен, будь мне дана хотя бы толика поэтического дара, могли бы получится, полагаю, неплохие стихи. Я брожу по улицам так и не случившегося будущего, пока пробуждение, вынув меня из сна и превратив в дряхлого, никчёмного старика, не возвращает меня в настоящее, - при этих словах он грустно улыбнулся и развёл руки в стороны.
- Лёжа на нарах, в ожидании рассвета - продолжал старик - я задаюсь одним и тем же вопросом: «Если бы судьба дала мне чудесную возможность, прожить свою жизнь заново, при этом сохранив в моей памяти опыт уже прожитых лет, сумел бы я прожить её так, чтобы на закате своих лет мне не пришлось прятаться от своей совести в стенах тюремной камеры? И вы знаете друг мой, - он перевёл взгляд на меня, - я так и не смог найти ответ на этот вопрос.
Вскоре в камере выключили свет. Улёгшись на спину, я устремил взгляд во мрак.
Тюрьма молчала. Никогда ещё прежде я не ощущал столь остро её гнетущего молчания. Никогда ещё прежде я не ощущал сколь медленно может тянуться время. Потом поток моих мыслей сменил русло: я думал о человеке, что лежал, отвернувшись к стене, на моих нарах. Сейчас, когда до нашего прощания оставалось совсем немного времени, я внезапно со всей отчётливостью, осознал, сколь дорог он стал для меня. Эта мысль попав в центр моего сознания разрастаясь с каждым мигом, вскоре подкатила к горлу тёплым влажным комом боли, любви и благодарности. Я вдруг со всей отчётливостью осознал всю мудрость решения, принятого моим сокамерником. В городе, который сам по себе являет собой тюремный двор, нельзя обрести иную свободу, кроме духовной. Человек лежащий на соседних нарах, был во стократ свободнее любого из обитателей роскошных особняков в богатых кварталах города.
Тишина, царящая в ту ночь в камере, была поистине мёртвой, и потому, когда в этой тишине раздался тревожный шёпот старика, я невольно вздрогнул:
- Алёша, - произнёс он в пол голоса, - вам пора собираться. Желаю вам всего наилучшего, друг мой.
Последние его слова прозвучали как раз в тот миг, когда в коридоре послышались шаги.
Сев на нары, я надел на голову мешок, который мне предстояло снять уже свободным человеком, и в этот самый миг, возможно, всему виной были мои нервы, которые превратили в шёпот напряжение моих нервов, но мне показалось, что я услышал:
«С днём рождения Алексей Иванович».
Далее последовал хруст ключа в замке, лязг засова.
Пока мы шли по коридору, я, немея от ужаса слушал рассказ одного из сопровождавших меня конвоиров, того, что шёл слева. Тот с нескрываемой бравадой в голосе, обрисовывал детали кошмара, которым обернулась для одной несчастной особы, просьба подвезти её до дома, с которой она обратилась к нему.
- До самого утра её всем отделом по очереди «успокаивали», потом завернули полуживую в покрывало и довезли-таки до дома. До самого подъезда доставили и на руки тамошним старухам передали, - завершил конвоир свой рассказ.
Раздался тихий смех.
Даже когда за моей спиной послышался металлический лязг закрывшейся двери я несколько минут простоял, не решаясь снять мешок.
Наконец, преодолев себя, я сделал это.
Держа мешок в руках, я наполнил грудь прохладным ночным ветром, и в этот момент какая-то пружина в моей душе не выдержав напряжения, лопнула, не в силах себя сдержать, уткнув лицо грубую ткань, я горько разрыдался.
Вскоре я уже шагал по обочине дороги, в сторону едва различимых во мраке домов.
Первое время я шёл, сторонясь освещённых фонарями, мест. Мой путь пролегал по большей части по залитым мраком дворам, в одном из которых мне встретилась урна, в которую я сунул, свой мешок.
Едва заслышав какой-либо звук, я спешил укрыться в тени встречного дерева или прятался за кустами, однако по мере того, как я всё дальше удалялся от стен тюрьмы, страх быть обнаруженным сходил на «Нет».
Когда я вышел на залитый светом фонарей бульвар, невесть откуда появился прохладный ветер. Прохладный и бойкий, он пробежался по бульвару, поздоровавшись по пути с каждым из растущих по обе стороны от дороги тополей, которые тут же ответили ему бодрым шёпотом. Вскоре, вслед за ветром пришёл и дождь. Нет, не холодный, тот, что гонит путника искать убежища, а тёплый, ласковый тот, что заживляет раны скошенных трав, и наполняет воздух живительной свежестью и вдохновляет поэтов.
Остановившись, я закрыл глаза, и подставил своё лицо под прохладные струи, которые смешиваясь со слезами, стекали по моим щекам. Только тут я по-настоящему осознал, что я снова свободен. Я снова принадлежал только самому себе, и никакая сила на свете не могла отнять у меня затопившую в тот миг мою душу любовь к жизни.
Постояв ещё немного, я продолжил свой путь.
Не обращая внимание ни на дождь, ни на голод, ни на боль в ногах, я шёл вперёд, попутно обшаривая взглядом встречающиеся на моём пути строения, в поисках места, где я мог бы переждать ненастье, и тысячеокое чудовище мрака, поигрывая бликами мокрых тротуаров провожало меня сотнями своих глаз, выстанывая голосом ветра, свою вековечную мрачную молитву.
Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Ветер постепенно вычищал небо. Кое где в просветах между тучами подобно застывшим в небе синеватым блёсткам, мерцали звёзды.
Миновав несколько кварталов, я вышел на обширный пустырь. Здесь меня ждала удача: в северной стороне пустыря, возвышался гигантский параллелепипед двухэтажного здания, обнесённого ветхим забором. То, что дом заброшен было ясно по отсутствию стёкол в окнах. Пробравшись сквозь щель в заборе, я устремился к зияющему чернотой, входу. Когда до цели оставалось не больше десяти метров, из-за туч показалась Луна.
Войдя в здание, я, ощупывая стены, и хватая руками мрак, миновал парадную и, поднявшись по лестнице, вошёл в гулкое пространство. С минуту я простоял, дожидаясь пока мои глаза привыкнут к мраку. Я находился в коридоре, по обе стороны которого протянулась череда чернеющих проёмов. На протяжении получаса я блуждал по комнатам, источающим запах гниющего дерева, и плесени, в поисках помещения, в котором я мог бы провести остаток ночи.
Большая часть комнат, расположившихся по левой стороне, (комнаты, что находились по правой стороне, куда не проникал лунный свет я оставил без внимания) оказались заваленными массивным хламом, один вид которого звал меня дальше, пол же других, был настолько густо покрыт испражнениями, что нельзя было ступить шага, чтобы не угодить ногой, в кучу экскрементов.
Наконец мне повезло: в самом конце коридора мне удалось обнаружить небольшую комнатушку, не столь захламлённую как остальные. В добавок ко всему, у стены стояла небольшая кушетка, вроде тех, какие мне доводилось видеть в кабинетах врачей.
Прежде чем направится к кушетке, я с порога окинул взором комнату в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать в качестве подстилки, однако ничего подходящего обнаружить мне так и не удалось.
Лёжа на кушетку, я заложил руки под голову, и устремил взгляд во мрак. Слушая мерное дыхание ветра, которое временами переходило в тягостный стон, я не заметил, как уснул.
Во сне я словно в тумане видел себя стоявшим посреди длинной улицы, по обе стороны от которой, длинными шеренгами высились странные здания с пёстрыми стенами. Внезапно мой сон обрёл чёткость, которая, в свою очередь проявила всю странность окружающей меня картины: то, что я принял за здания оказалось ничем иным как огромными книжными шкафами, с полок которых тускло мерцали золотом переплётов. Я хотел было подойти к ближайшему от меня шкафу, и в тот же миг с ужасом обнаружил, что не могу сдвинуться с места. Мои ноги словно приросли к асфальту.
Я ещё не успел как следует осознать весь ужас своего положения, когда моё внимание привлекла, мелькнувшая в дали, яркая вспышка, которая, впрочем, тут-же погасла едва я устремил туда свой взгляд. Однако в следующую секунду проблеск повторился, но на этот раз он не исчез, а напротив, стал нарастать.
«О господи! Огонь!»
Обнимая один шкаф за другим яростное, мятежное пламя, приближалось ко мне с неимоверной скоростью, однако я по-прежнему не мог сдвинуться с места, словно какая-то непостижимая сила, сковавшая мои члены, вознамерилась принести меня в жертву огню. И в тот момент, когда жадные, горячие языки уже облизывали заставленные толстыми томами полки ближайшего от меня шкафа, я открыл глаза и одновременно с этим жадным вдохом наполнил свои лёгкие спертым воздухом.
Было тихо и темно.
Где-то в недрах здания раздался бодрый шорох, сделавший царящую тишину ещё ощутимее. Мало по малу сонливость вновь накатила на меня. Закрыв глаза, я погрузился в ласковую бездну забвения.
Глава сорок шестая.
Разбудил меня утренний холод.
Покинув своё убежище, я с минуту стоял у порога, прислушиваясь к звукам. Было тихо. От ночного ненастья не осталось и следа. Просыпающийся мир, медленно наполнялся белесым светом нарождающегося дня. Я посмотрел на небо. Оно хранило тот нежно молочный оттенок, который предшествует синеве. День обещал быть ясным.
Внезапно в утреннюю тишину ворвался громкий грай. Я повернул голову. Огромная стая ворон сорвалась с ветвей растущей у позеленевшего от влаги забора, старой берёзы и рваной тучей устремилась к западу.
Думаю, нет особой нужды, затягивать повествование описанием того, как я покинул пределы города. Скажу лишь, что показавшееся над далёким лесом, солнце застало меня идущим по дороге, в направлении обратном тому каким некогда нёс меня в славный город Фейдир автомобиль «гостеприимного» бургомистра Михаила Сергеевича Стройненького.
Когда дорога в очередной раз пошла вверх, я остановился и оглянувшись, бросил последний взгляд на Фейдир. С того места, где я стоял, город казался грудой склеенных из картона, декораций, по какому-то недоразумению не смытых ночным дождём. Внезапно перед моим мысленным взором встало доброе лицо моего сокамерника, и в следующий миг, откуда-то из глубин души, где мы храним всё самое сокровенное, послышался его тихий, слегка надтреснутый голос:
«Если бы судьба дала мне чудесную возможность, прожить свою жизнь заново, при этом сохранив в моей памяти опыт уже прожитых лет, сумел бы я прожить её так, чтобы в конце её мне не пришлось прятаться от своей совести в стенах камеры?»
- Сможете Алексей Иванович, - произнёс я, вытирая выступившие слёзы. - Обязательно сможете. Я даю вам честное слово.
Постояв ещё немного, я двинулся дальше. Когда я достиг зарослей жимолости, уже совсем рассвело, и потому отыскать то место, где я оставил свой Мерседес мне не составило особого труда.
Подойдя к автомобилю, я медленно, словно желая убедиться в том, что всё происходящее не сон, провёл ладонью по холодной поверхности капота.
Усевшись за руль, я повернул ключ зажигания.
Эпилог.
Я был в пути уже около часа. По сторонам от дороги плотной стеной поднимался густой лес.
Внезапно лес кончился, и за окном потянулись покатые холмы. Перетекая один в другой, словно изумрудные волны застывшего некогда древнего моря, они убегали к самому горизонту, туда, где, отделяя измученную зноем землю от пронзительно-голубого неба, протянулась неровной, синеватой полосой, горная гряда.
Внезапно мой автомобиль тряхнуло, настолько сильно, что я ударился головой о потолок.
Остановившись, я заглушил двигатель, и несколько секунд просидел без движений, слушая стук сердца. Когда первый шок прошёл, я посмотрел в зеркало заднего вида, в надежде обнаружить предмет, на который наскочил мой автомобиль. Однако сколько я не скользил взглядом по дорожному полотну, ничего обнаружить мне так и не удалось. Покинув салон, я, мысленно ругая себя, прошёлся взглядом по обочинам дороги, и на этот раз мои поиски не принесли результатов. Затем я приступил к осмотру машину. С машиной, к моему облегчению, всё было в полном порядке.
Мысленно дав себе слово впредь быть внимательнее, я вернулся в салон. Мысленно дав себе слово впредь быть внимательней, я уже взялся было за ключ зажигания, когда мой взгляд упал на указатель уровня топлива. Посидев неподвижно с минуту, я вновь покинул салон.
После того, как содержимое канистры, оказалось в баке, а сама она заняла место в багажнике, я вернулся в салон и повернул ключ зажигания.
Когда мой мерседес обогнул очередной холм, я увидел город. Словно огромный, дымящийся после ожесточённых боёв дредноут, он лежал в низине, среди, поросших густым лесом, гор,
КОНЕЦ.
Кузнецовой Елене, - женщине с
царственным сердцем, которая так долго и терпеливо ждала этот роман, а также моему дорогому, другу, - Носкову Алексею Ивановичу, предоставившему в моё распоряжение бумагу, на которой и ожила эта история, с искренней благодарностью,
ПОСВЯЩАЕТСЯ.
Первоуральск. 2026год. Февраль.
Оксюморон. роман
© Copyright: Максим Журба Альмукаев, 2026
Свидетельство о публикации №126022107937
Свидетельство о публикации №126022107937
Рецензии