Маска это кожа,

 Маска — это кожа, которую я выбрал
«Она не всегда гладкая», — сказал я.
И сам испугался этой фразы. Потому что речь шла не о лице.

— О чём вы? — спросил доктор.
— О личности. Она трётся о кости.

Я жду. Потому что «мои коллеги не знают, что со мной делать». Забавно — я тоже не знаю. Я люблю притворяться. Это звучит почти игриво, но в этом нет игры. Это ремесло выживания. Когда не понимаешь, кто ты, проще стать кем-то другим.
«Что ещё делать, когда сам не знаешь, кто ты такой?» — спрашиваю я.
Доктор молчит. Он профессионально молчит.

Я сочиняю себе прошлое. Переписываю его, как плохой черновик. В одном варианте — я герой. В другом — жертва. В третьем — наблюдатель. Всё, кроме правды. Потому что правда — беззащитна.
«Значит ли это, что я вру сам себе, доктор?»
— Возможно, — отвечает он.

Возможно — самое страшное слово. Оно не оправдывает и не обвиняет. Оно оставляет меня наедине с собой.

Маска скрывает не то, что мы прячем от других. Маска скрывает то, чего не хотим видеть сами.
Я думал, это способ стать кем-то другим.
Оказалось — способ не быть никем.

 Комната без зеркал

Я заметил это не сразу: в кабинете нет зеркал.
— Вы специально? — спрашиваю.
— Зеркала провоцируют спектакль, — отвечает доктор.

Спектакль. Вот чем я живу. Я разыгрываю версии себя. В каждом городе — новый акцент. В каждой любви — новая биография. Я говорил женщинам: «Я вырос у моря». Я говорил друзьям: «Меня предали». Я говорил себе: «Ты особенный».
И каждый раз это было правдой — на несколько часов.

Психология утверждает, что личность — конструкция. Философия — что «я» текуче. Но никто не предупреждает, что однажды конструкция может рухнуть, а текучесть — утопить.
— Кто вы без истории? — спрашивает доктор.

Я смеюсь.
— Без истории я — пустота.
Самоирония — моя последняя защита. Я умею высмеять свою трагедию раньше, чем это сделает кто-то другой. Я говорю: «Я — коллекционер масок». Звучит почти эстетично. Почти гордо.
Но ночью я просыпаюсь и не знаю, какое имя откликнется на моё собственное.

 Раздвоение

«Я жду», — повторяю я.
— Чего?
Хороший вопрос. Наверное, разоблачения. Или разрешения. Или приговора.

Иногда мне кажется, что внутри меня живут двое. Один — актёр. Другой — свидетель. Актёр говорит: «Мы выживем, если будем гибкими». Свидетель шепчет: «Ты исчезаешь».
Философы писали о «подлинности». Но подлинность — это риск. Это значит признать: я — не тот, кем хотел бы быть. Я — не сумма своих легенд. Я — страх, который прячется за красноречием.
— Вы боитесь? — тихо спрашивает доктор.

— Нет, — отвечаю автоматически.
И добавляю: — Да.
В этом «да» — трещина. Первая настоящая.
Я понял: я не притворяюсь, чтобы стать другим. Я притворяюсь, чтобы никто не заметил, что внутри — пустота. Но пустота не исчезает. Она растёт. Она требует внимания. Она начинает говорить моим голосом.

 Трещина

В один из вечеров я не пришёл на приём. Я остался дома. Без роли. Без сценария. Без свидетеля.
Я сел на пол и впервые не стал придумывать прошлое. Я позволил ему прийти таким, каким оно было: неловким, болезненным, обыденным. Без героизма. Без трагедий. Просто жизнь.
И вдруг понял: я не пуст. Я ранен.
А это — не одно и то же.

«Маска скрывает то, чего не хотим видеть мы сами». Я повторил эту фразу вслух. И добавил:
— Я не хочу видеть свою уязвимость.
Я всегда думал, что быть собой — значит быть сильным. Но, возможно, быть собой — значит позволить себе быть несовершенным.
Триллер не в том, что во мне живёт другой. Триллер в том, что я всё это время убегал от настоящего себя — и почти успел потерять.

 Лицо

На следующем приёме я сказал:
— Я больше не хочу играть.
Доктор посмотрел внимательно.
— Тогда начнётся боль.

 Пусть.

В этом «пусть» не было пафоса. Только усталость.
Я не стал героем. Не стал другим человеком. Я просто перестал сочинять. И оказалось, что лицо под маской — не идеально. Оно «не всегда гладкое». Но оно моё.

Философия учит искать истину. Психология — интеграцию. Жизнь — честность.
Я всё ещё не знаю, кто я такой. Но теперь я знаю, кем не хочу быть: тенью собственной выдумки.
И если это и есть взросление, то оно не торжественно. Оно тихое. Почти страшное.

Но впервые — настоящее.