Остров Буян

                ОСТРОВ БУЯН
(о хулиганах, энтузиастах и прочих возмутителях спокойствия)

ОТ ИМЕНИ ОСТРОВИТЯН

Есть на свете остров. Не на картах — в головах. В одних головах он обозначен пунктиром, в других — закрашен белым, в-третьих — и вовсе вырезан подчистую, чтоб не маячил. Называется остров Буян.
Название не случайно. Пушкин, конечно, вписал его в сказку — про белочку с золотыми орешками и прочие чудеса. Но остров старше Пушкина. Буян — он и есть буян. Тот, кто покой нарушает. Тот, кому скучно жить по инструкции. Тот, кто вместо «как положено» предлагает «давайте попробуем иначе». В разное время их называли по-разному: бунтари, авантюристы, энтузиасты, новаторы, чудаки, возмутители спокойствия. Но суть одна: они торчат из гладкой поверхности обыденности, как гвозди из доски. И об эти гвозди вечно кто-нибудь рвёт штаны.
Взять хотя бы Петра Первого. Прорубил окно в Европу. Не дверь, заметьте, а именно окно. Хулиганство чистой воды: вместо того чтобы ходить через положенные ворота, взял и прорубил, где захотел. И ведь прорубил так, что до сих пор дует. А Ломоносов? С рыбным обозом в Москву ушёл. Тоже хулиганство: не по чину, не по сословию, не по возрасту. И вышел в люди. И в какие люди.
История хулиганами полнится. Просто не всегда их хулиганами называли. Часто — героями. Иногда — гениями. Иной раз — сумасшедшими. Но если присмотреться, суть одна: человек не принимает реальность как данность. Ему хочется её доделать, переделать, докрутить, а если не получается — хотя бы обругать по-своему, со вкусом, с выдумкой.

Дальше будет вот о чём.

Сначала — об обыденности. О том, от чего хулиганы лезут на стену. О серости, которая маскируется под норму, и о языке, который эту серость выдает с головой. Тут же вспомним Эллочку-людоедку и её тридцать слов — для понимания масштаба.

Потом — о хулиганах. Кто они, какие бывают и почему без них мир загибается от скуки. Разберёмся с терминами, заодно введём понятие Homo Hooligan — для научной строгости.

От хулиганов перейдём к родителям и детям. Потому что корни хулиганства часто там, в детстве, где ребёнка пытаются запихать в готовую форму, а он не лезет.
Заглянем в гости к дамам. Поскольку без женщин хулиганство было бы пресным, как овсянка на воде. Тут и про кисейных барышень, и про тех, кто только с виду кисейный.

Поговорим о цинизме. Чем он отличается от пошлости, почему хулиганы без цинизма не живут и зачем вообще нужен трезвый взгляд на вещи.

Про байки — обязательно. Потому что байки — это хлеб общения. Кто не умеет рассказывать, того и слушать неинтересно.

Потом — поэты. Есенин, Маяковский, Пушкин. Цифры, факты, наблюдения. И попытка понять, почему они так рано уходят и так надолго остаются.

В конце — про скуку. Про ту самую хулиганскую тоску, когда всё перепробовал, а смысла не прибавилось. Про то, что иногда это лечится полётом, а иногда — нет.

И всё это — без морали, без призывов, без «встань и иди». Просто взгляд со стороны. С острова.

ОБЫДЕННОСТЬ КАК ДИАГНОЗ

Начнём с того, от чего хулиганы лезут на стену. С обыденности.
Обыденность — это когда всё по накатанной. Утром встал, кофе выпил, новости послушал, на работу сходил, с работы вернулся, телевизор посмотрел, спать лёг. И так каждый день. И каждый год. И всю жизнь.
Обыденность — это не просто распорядок. Это мировоззрение. Это когда человек уверен: так жить правильно. Так жить надо. Так живут все. А если не все, то должны.
Лозунг обыденности прост и незатейлив: будь как все. Не высовывайся. А если высовываешься — пеняй на себя. Тому, кто высовывается, обычно по шапке и дают.
Чем держится обыденность? Во многом — языком. Точнее, его отсутствием.
В русской литературе есть замечательный персонаж — Эллочка-людоедка из «Двенадцати стульев». Словарный запас — тридцать слов. «Хо-хо», «парниша», «знаменито», «мрак». И этого ей хватало для полного счастья. Или она так думала.
Эллочка — образ гротескный, но суть передаёт точно. Чем меньше слов, тем меньше мыслей. Чем меньше мыслей, тем меньше сомнений. Чем меньше сомнений, тем легче жить по инструкции. И тем труднее из этой инструкции вылезти.
Обыватель с богатым словарём — явление редкое. Обычно словарь бедный, мыслей в нём помещается мало, а те, что помещаются, — стандартные, как гамбургеры в фастфуде: одинаковые, безвкусные, но сытные. Жуёшь — вроде наелся, а через час уже забыл, что ел.
Вот это и есть главная проблема. Не в том, что люди плохие. Люди как люди. А в том, что они спят. Им кажется, что они живут, а они просто воспроизводят заученные сценарии. Слова заученные, мысли заученные, реакции заученные. Всё с чужого голоса.
И когда в это спящее царство залетает кто-то живой — начинается бедлам. Потому что живого не упакуешь в готовую схему. Он вываливается, торчит, мешает. Его хочется или прибить, или подражать ему, спросонья не понимая, чему именно.
Отсюда и две крайности в отношении к хулиганам: одни их ненавидят люто, другие — тайно обожают и завидуют. И те и другие — не про любовь к хулиганам, а про своё: первые — про страх вылезти из кокона, вторые — про мечту когда-нибудь тоже рискнуть.
Один знакомый, владеющий двумя иностранными языками, на вопрос «Сколько языков вы знаете?» неизменно отвечал: «Три. И русский тоже». Собеседники удивлялись: «Как это — и русский тоже? Все русские знают русский». Он усмехался: «Вы глубоко заблуждаетесь».
Он был прав. Владение языком — это не способность объясниться в магазине и вызвать такси. Это способность мыслить, чувствовать, выражать оттенки, играть смыслами, жонглировать словами так, чтобы они складывались не просто во фразы, а в миры. Этим владеют далеко не все. Даже среди тех, кто считает русский родным.

ХУЛИГАНЫ: ПОПЫТКА ОПРЕДЕЛЕНИЯ

Слово «хулиган» затаскали. В обывательском сознании — это тип с финкой в кармане, который ищет, кого бы ограбить или покалечить. Такие, безусловно, есть. Но грести всех под одну гребёнку — значит ничего не понимать в людях.
Хулиганы бывают разные. Как люди вообще.
Есть хулиганы телесные — те, что с финками и кастетами. Есть хулиганы душевные — те, кто лезет в чужую жизнь с советами и оценками. Есть хулиганы духовные — те, кто рушит устои, традиции, авторитеты. И есть хулиганы творческие — те, кто хулиганит словом, кистью, звуком, мыслью.
Нас интересуют последние. Хотя без остальных — никак, они тоже часть картины.
В обществе таких людей называют по-разному. Есть политкорректные варианты: «люди с нестандартным мышлением», «креативный класс», «новаторы». Есть грубые: «выскочки», «возмутители спокойствия». Есть совсем прямое, не для печати. Золотая середина, пожалуй, — маргиналы. В хорошем смысле. В смысле — на обочине, не в мейнстриме, со своим флагом.
Хотя слово «маргинал» тоже затаскали. Ну и пусть. Перезатаскаем обратно.
Главное отличие хулигана-творца от хулигана-уголовника — инструмент. Уголовник работает ножом или кастетом. Творец работает словом. Слово — его главное оружие, инструмент и материал одновременно.
От обычного человека Homo Hooligan (позволим себе этот термин) отличается не количеством вредности, а количеством энергии. Этой энергии много, она плещет через край, и, если не дать ей выхода в творчестве, она найдёт выход в чём-то другом. Часто — в саморазрушении.
Поэтому среди хулиганов так много алкоголиков, наркоманов, самоубийц. Не потому, что они слабые. А потому что сильные, но не нашли, куда силу деть. Или нашли, но не туда.

ПРИМИТИВ И ЕГО ОБЛИЧЬЯ

Тут возникает путаница с терминами. Тех, кто не вписывается, в обществе принято называть маргиналами. Слово политкорректное, научное, никого не задевает. Но народ говорит иначе. У народа есть слово короче и точнее.

Быдло.

Грубо? Возможно. Но за тысячелетия употребления язык отточил этот термин до состояния хирургического инструмента. Быдло — это не социальный слой и не профессия. Это диагноз, который ставится по двум признакам: минимум словарного запаса и максимум уверенности в своей правоте. Человек может не знать элементарных вещей, но при этом с порога объяснять тебе, как устроен мир. И если ты сомневаешься — он переходит к агрессии. Быстро, привычно, с чувством собственного превосходства.

Впрочем, есть слово поточнее. Примитив.

Примитив — это когда человек застрял в развитии. Не важно, сколько ему лет, какое у него образование и сколько денег в кошельке. Примитив может быть в цеху и в офисе, в рабочей робе и в костюме от дорогого портного, на заводской проходной и на красной дорожке. У примитива простые реакции: своё — хвалю, чужое — не понимаю, а если не понимаю — значит, оно плохое. Мир для примитива делится на «как мы» и «не как мы». Второе подлежит осуждению, насмешке или агрессии — по степени раздражения.
Среди рабочих встречаются люди с золотыми руками и живой головой, которые читают запоем и интересуются всем на свете. И среди тех, кто мелькает в светской хронике, попадаются люди с развитым вкусом и неплохим мозгом. Но и там и там хватает примитива. Просто у одних он прикрыт ватником, а у других — брендовым пуховиком и бриллиантами.
Примитив в мехах даже забавнее. Он искренне считает примитивом тех, кто не бывал на Куршевеле или не знает, какая сумка сейчас в тренде. И не замечает, что его собственный внутренний мир ненамного богаче, чем у Эллочки-людоедки. Разве что словарный запас пополнился парой десятков иностранных слов из глянцевых журналов.
Впрочем, Эллочка отдыхает. Нынешний примитив вооружён не тридцатью словами, а целым арсеналом заимствованных кличек: «кринж», «рофл», «вайб», «хайп». Слова чужие, мысли чужие, реакции чужие — всё с чужого голоса, подхваченное в цифровой кормушке и выданное за своё. Это уже не просто бедный словарь, а полная утрата связи с родным языком. Человек говорит на новоязе не потому, что скрывает мысль (как у Оруэлла), а потому, что мысли своей у него просто нет. Словесный мусор заменяет внутреннее содержание.
В реальной жизни, конечно, встречаются экземпляры помасштабнее. Те, у кого словарный запас побогаче, а внутренняя пустота прикрыта не глянцем, а псевдоинтеллектуальной риторикой. Но это уже не примитив в чистом виде, а его более опасная разновидность — культурный фетишизм, когда человек оперирует умными словами, не имея за ними никакого выстраданного смысла. Опыт, может, и был — да мимо прошёл, не переплавился в понимание, не стал живым знанием. Остались только термины, как чучела вместо птиц.
Есть и третья разновидность — те, у кого за плечами и опыт, и школы, и регалии, но язык их мёртв. Профессорская скороговорка, академический жаргон, наукообразное бормотание — слова правильные, а за ними пустота. Когда-то там, возможно, что-то живое водилось, но засохло, закостенело, превратилось в ритуал. Это уже не фетишизм, а профессиональная деформация: человек так долго носил маску знатока, что она приросла к лицу.
И все они — пустозвоны. Разного калибра, разной масти, но суть одна: слова есть, а мысли нет. Или была, да выветрилась. Дурманят мозги честным людям, которым и так непросто.
Вот и выходит, что слово «маргинал» одинаково навешивают и на хулигана-творца, который ушёл вперёд или в сторону, и на примитива в любом обличье, который не дорос даже до базового человеческого уровня. Но это разные полюса. И лучше бы их не путать.

РОДИТЕЛИ, ДЕТИ И ПРОЧИЕ РОДСТВЕННИКИ

От общего перейдём к частному. К самому больному.
Родственники по метрике — не всегда родные по душе. Это факт, который каждый знает, но старается не замечать. Потому что, если заметить — придётся что-то делать. А делать ничего не хочется.
Родители часто не понимают детей. Дети часто бесят родителей. И в этом нет ничего нового — так было всегда. Но есть нюанс.
Ребёнок может оказаться внутренне старше родителей. Не по паспорту, понятно, а по складу ума, по глубине восприятия, по тому, как он чувствует мир. Представьте: в семье растёт человек, который видит дальше и тоньше, чем те, кто его воспитывает. А ему — оценки, режим, «не выдумывай». Вот вам и источник конфликтов.
Хулиганы из хороших семей — это часто как раз про таких детей. Которым тесно в рамках. Которым скучно быть как все. Которые ищут себя, а находят только родительское непонимание и школьную зубрёжку.
Им бы энергию куда-то деть — а деть некуда. Творчество не всегда получается сразу, талант надо развивать, а развивать некогда и не с кем. Остаётся — бунтовать. Назло. Поперёк. Лишь бы не как велят.
Потом из таких хулиганов вырастают люди, которыми гордятся. Но это потом. А сначала — слёзы, скандалы, вызовы к директору и прочие прелести.
Мораль тут простая: родными не рождаются, родными становятся. И если родители сумеют разглядеть в своём «трудном» ребёнке не обузу, а личность — шанс на родство появляется. Если нет — вырастет чужой человек, который будет звонить по праздникам и вздыхать с облегчением, положив трубку.

ДАМСКИЙ ВОПРОС

Отдельно — о дамах. Потому что без них хулиганская картина была бы неполной.
Кисейные барышни, воспитанные на романах и приличных манерах, часто морщат носик при слове «хулиган». Им кажется, что это про грязь, про грубость, про нечто, с чем приличной девушке лучше не сталкиваться.
Но жизнь — штука хитрая. И часто та самая кисейная барышня, которая при чужих глазки закатывает от одного вида неформальной лексики, наедине с близкими может выдать такое, что любой хулиган покраснеет. И не от смущения, а от уважения.
Потому что хулиганство — не в словах. Хулиганство — в отношении к жизни. И если в женщине есть готовность послать условности к чёртовой матери и сделать по-своему, — она свой человек на острове Буян. Хоть в джинсах, хоть в вечернем платье, хоть в бигудях.
Более того. Многие великие хулиганы — женщины. Просто они реже попадают в хроники, потому что хроники писали мужчины (по крайней мере, во время оно уж точно). Но если покопаться — найдётся.
Так что, милые дамы, не спешите отворачиваться от хулиганов. Присмотритесь. Вдруг это ваш человек? Вдруг это тот, кто разбудит в вас то, о чём вы и сами не догадывались? А если нет — так хоть байка в копилку добавится.

ЗАЧЁТНЫЙ ЦИНИЗМ

Слово «цинизм» тоже затаскали. В обывательском сознании циник — это тот, кто плюёт на всё святое, ни во что не верит, всех презирает и вообще козёл.
На самом деле цинизм — это просто реализм. Трезвый взгляд на вещи без розовых очков. Умение видеть не только парадную картинку, но и изнанку. И называть вещи своими именами, даже если кому-то это имя не нравится.
Хулиганы, как правило, циничны. Потому что они видят больше других. Они замечают то, что обыватель старается не замечать: нестыковки, двойные стандарты, пустоту за красивыми словами. И они об этом говорят. Иногда — прямо в лицо.
За это их не любят. Обидчивые люди не выносят правды. Им нужна ложь, прикрытая фантиком. А хулиган этот фантик сдирает и показывает, что под ним — ничего. Или что-то неаппетитное.
От пошлости цинизм отличается просто. Пошлость — это когда обнажают низменное и на этом останавливаются. Цинизм — когда обнажают для того, чтобы увидеть суть. Пошлость смакует грязь. Цинизм её констатирует и идёт дальше.
Хулиган-циник может быть очень чистым человеком. Парадокс, но факт. Он просто не выносит фальши. И борется с ней доступными средствами — словом, делом, насмешкой.

ПРО БАЙКИ

Опыт — это то, что отличает человека от биоробота. Но опыт опыту рознь.
Можно прожить сто лет и не накопить ничего, кроме болезней и обид. Можно прожить тридцать — и оставить после себя легенды. Всё дело в том, как ты этот опыт перерабатываешь и что из него делаешь.
Хулиганы — мастера по производству баек. Не потому, что они врут. А потому что они умеют видеть в обычном необычное. Умеют докрутить событие до состояния, в котором оно становится рассказом. Умеют подать так, что слушатель видит не просто факт, а картину.
Байка — это хлеб общения. На байках держится дружба, любовь, уважение. Без баек человек скучен. С ним поговорил — и забыл. А с тем, кто умеет рассказать, — хочется встречаться снова и снова.
Из провалов растут лучшие байки. Из взлётов — тоже, но реже. Потому что в успехе меньше драмы, а драма — это то, что цепляет. Хотя умельцы и из успеха могут сделать историю.
Чем больше у человека баек — тем он интереснее. Тем больше у него шансов быть услышанным. Тем больше у него шансов на диалог — с другими, с собой, а если повезёт — то и с кем-то повыше.
Байка, как и хлеб, всему голова. Это не шутка. Это наблюдение.

ПОЭТЫ КАК ХУЛИГАНЫ: ЦИФРЫ И ФАКТЫ

Теперь — о главных хулиганах человечества. О поэтах.
Поэт — это человек, который хулиганит с языком на профессиональной основе. Он не просто пользуется словами — он их ломает, переставляет, склеивает заново, придумывает новые, вкладывает старые в немыслимые конструкции. За это его часто не понимают. Иногда — гонят. Редко — признают при жизни. Почти всегда — помнят после.
Статистика словарного запаса — штука показательная.
Обычный человек обходится 400–700 словами для общения и 1200–3000 для понимания. Этого достаточно, чтобы жить и даже делать карьеру.
У поэтов — другие цифры.
• Есенин — 18 000 слов.
• Пушкин — 22 000.
• Достоевский — 25 000.
• Ленин — 38 000 (да, Ленин был ещё тем хулиганом от политики, и словарный запас у него соответствующий).
Есть и другой показатель — уникальность слов, то есть сколько редких, нечасто употребляемых слов использовал автор.
• Салтыков-Щедрин — 6939 уникальных слов.
• Шолохов — 6845.
• Набоков — 6830.
• Пушкин — 6618.
• Гоголь — 6083.
• Достоевский — 5255.
• Толстой — 5224.
• Лермонтов — 4474.
Для сравнения: словарь Даля содержит около 200 тысяч слов, но наиболее частотных уникальных — около 6 тысяч. То есть Пушкин использовал уникальных слов больше, чем их вообще есть в активном обороте.
Что это значит? То, что поэты живут в другом языковом пространстве. Они видят мир через слова, которых обычный человек просто не замечает. И через эти слова они передают то, что обычный человек передать не может.
Поэты — это разведчики языка. Они уходят вглубь, в те области, где слов почти нет, и добывают оттуда новые смыслы. Потом эти смыслы становятся общим достоянием. А сначала выглядят как хулиганство. Как нарушение нормы. Как что-то, что не укладывается в голове.

ДВА ПОЭТА: МАЯКОВСКИЙ И ЕСЕНИН

Из всех поэтов-хулиганов особенно интересны двое — Маяковский и Есенин. Интересны тем, что они — полярны. И тем, что оба — гениальны.
Маяковский — футурист. Он смотрел вперёд, видел индустрию, революцию, новый мир — и воспевал это новым языком. Его неологизмы — это попытка создать словарь для реальности, которой ещё нет, но которая уже на подходе.
“По морям, играя, носится
с миноносцем миноносица.”
Это же чистое хулиганство! Слово «миноносица» — его изобретение. И оно прижилось. Потому что точное. Потому что ёмкое. Потому что в нём слышна и игра, и нежность, и абсурд одновременно.
Есенин — имажинист. Он работал с образами. Не с новыми словами, а с новыми сочетаниями старых. Его язык — природный, текучий, певучий. Он не изобретал «миноносиц», он находил такие повороты, от которых сердце заходилось.
“Не жалею, не зову, не плачу,
Всё пройдёт, как с белых яблонь дым.”
Это написано в 26 лет. В возрасте, который называют «возрастом Христа» — не из религиозных соображений, а просто по цифре. 26–33 года — время второго созревания, психического. Когда человек становится взрослым по-настоящему. И если в это время он поэт — он пишет такие строки.
Маяковский и Есенин враждовали. Творчески — точно, а может, и лично. Потому что полярности всегда притягиваются и отталкиваются одновременно. Их противостояние создавало напряжение, в котором рождалось новое. Они были двумя концами одной палки, и палка эта била по головам современников, заставляя их просыпаться.
Оба умерли рано. Оба остались в памяти народной. Их стихи читают, поют, цитируют. Они — жители острова Буян с постоянной пропиской.

ПРО СКУКУ, ТОСКУ И НЕВПИСЫВАЕМОСТЬ

Теперь о том, что часто остаётся за кадром.
Хулиганам бывает скучно. Не той скукой, когда нечем заняться, а той, когда всё перепробовал, а смысла не прибавилось. Когда мир дал всё, что мог, и даже больше, а внутри — пустота.
В литературе это состояние хорошо описали.
Печорин — герой своего времени, а по сути — хулиган до хулиганства. Ему скучно. Ему всё быстро надоедает. Он экспериментирует с людьми, с жизнью, с собой — и не находит того, что могло бы его удержать. Не потому, что он плохой, а потому что его аппетит к жизни больше, чем то, что жизнь может предложить.
Чацкий — другой случай. Ему скучно не от пресыщения, а от одиночества. Он умнее, честнее, живее тех, кто его окружает. И это его убивает. Не физически, а морально. Горе от ума — это горе от невозможности найти собеседника.
Демон Врубеля — это уже крайняя степень. Ощущение, что ты не отсюда. Что твой дом где-то в другом месте, но вход туда закрыт. Мощь есть, а применить её некуда. Красота есть, а смотреть на неё некому.
Есенин — про аутентичность любой ценой. Про готовность быть собой до конца, даже если это конец наступит раньше, чем хотелось бы.
Все эти состояния знакомы хулиганам не по книгам, а по жизни. Скука, тоска, невписываемость — это плата за остроту восприятия. Чем ярче видишь мир, тем больнее от его серости. Чем больше в тебе энергии, тем тяжелее её нерастраченный остаток.
Поэтому хулиганы часто уходят рано. Не потому, что слабые. А потому что сильные, но не нашли, куда силу деть. Или нашли, но не туда. Или нашли, но поздно.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Мы тут много говорили о хулиганах, о поэтах, о языке, о скуке. Может сложиться впечатление, что мы делим людей на правильных и неправильных, на своих и чужих.
Это не так.
Остров Буян — не элитарный клуб. Туда нельзя попасть по знакомству или за деньги. Туда нельзя попасть по блату или по наследству. Туда можно только — быть. Быть собой, настолько полно, насколько получается. Быть живым, настолько, насколько хватает сил. Быть интересным — сначала себе, потом другим, а там, глядишь, и до диалога с кем-то повыше дойдёт, если кому надо.
Хулиганство — не этап. Это опция. Она всегда с тобой. Можно включить, можно выключить. Можно дозировать. Можно вообще не трогать, если не хочется. Но знать, что она есть, — полезно. Потому что это знание даёт свободу.
Если человек ни разу не хулиганил — он вообще жил? Вопрос риторический. Каждый ответит сам.
А остров Буян был, есть и будет. Не на картах — в головах. И если в чьей-то голове этот остров обозначен хотя бы пунктиром — значит, не всё потеряно.