Божественная Комедия Данте Чистилище Песнь 7

Едва утих приветствий краткий гул,
И взоры душ скрестились в тишине,
Сорделло вдруг назад чуть отшагнул,
Вопрос задав: «Кто вы, скажите мне?»
«Ещё к горе, где светлый путь открыт,
Не возносился праведников рой,
Когда уже я в землю был зарыт,
Октавиан простился там со мной.
Виргилий я. И лишь за то, увы,
Лишён небес и райского чертога,
Что веру не познал среди молвы,
Не ведал я единственного Бога».
Так вождь сказал. И словно человек,
Что видит чудо и не верит глазу,
Гадая: «То иль нет?», замедлив бег,
Сорделло замер, не ответив сразу.
Потом челом поник он до земли,
Смиренно подошёл к стопам поэта,
Обнял его колени, что в пыли,
И восклицал, душой стремясь до света:
«О слава латинян всех! О гигант!
Ты показал нам языка вершину!
Ты нашей речи вечный бриллиант,
Прославивший навек свою чужбину!
За что мне дар — узреть твои черты?
Открой же тайну, если я могу
Услышать речь великой высоты:
В каком ты круге, на каком брегу?»
"По всем кругам, где зло и боль живут,
Прошёл я, послан волею небес.
Свершая свой тяжёлый, скорбный труд,
Я нёс свой крест сквозь этот мрачный лес.
Мне солнце скрыла суета и лень,
Тот вечный Свет, что ищет твой порыв.
Я осознал лишь в свой последний день,
Что жил во тьме, о Господе забыв.
Есть мрачный дол, угрюмый и глухой,
Где воплей нет и пыток страшных нет.
Там только вздохи нарушают строй,
И души ищут праведный свой след.
Я там с детьми, что смерть взяла к себе,
Едва успели очи приоткрыть.
Не смыв пятна в крестильной ворожбе,
Они остались в сумерках бродить.
Я там с толпой, что праведно жила,
Но трёх святынь не ведала совсем.
Их совесть чистой и прямой была,
Но путь закрыт к вершинам славным тем.
Прошу, открой заветную тропу,
Как нам взойти на тот святой порог?
Где, усмирив страстей своих толпу,
Найдём начало очистительных дорог?"
Ответил он: «Здесь нет оков и стен,
Я волен путь любой сейчас избрать.
Позволь мне встать теперь с моих колен,
Чтобы тебе дорогу указать».
Светило дня почти сошло с небес,
И тьма ползёт на горные отроги.
Нельзя идти сквозь этот мрачный лес,
Опасны ночью тайные дороги.
«Подумай о ночлеге в этот час,
Там души ждут, что встали за скалою.
Я провожу к ним, странники, сейчас,
Чтоб сердце успокоилось больное».
В ответ звучало: «В чём же здесь запрет?
Кто нам мешает восходить к вершине?
Иль просто сил у человека нет,
Когда блуждает он в ночной пустыне?».
Тогда Сорделл на землю указал,
Провёл черту решительно и строго:
«Смотри, — он тихо путникам сказал, —
Закрыта будет дальше вам дорога.
Лишь солнце канет ниц за горизонт,
Никто не ступит за черту границы.
Вас остановит мрачный, тёмный фронт,
И воля ваша в страхе растворится.
Возможно лишь спускаться вниз, во тьму,
Блуждать кругами у подножья склона.
Но вверх идти не выйдет никому,
Таков итог сурового закона».
Учитель мой тревогу подавил:
«Веди туда, где радость обещаешь,
Где отдых нам любезно предложил,
Коль правду ты, дух горный, возвещаешь».
И вскоре мы увидели провал,
Что выемкой в породе открывался.
Как будто кто-то землю разорвал,
И путь в долину нашу начинался.
«Пойдём туда, где склон горы пологий,
Где тень ложится мягко на гранит,
Там отдохнём от длительной дороги,
Пока рассвет наш мир не озарит».
Сказал Сорделло, указав рукою
На узкий путь, что вёл нас меж камней.
Тропа змеилась лентой золотою,
Спускаясь в дол, где было всё светлей.
Там склон горы, как чаша, раскрывался,
Являя взору чудо из чудес.
Никто б из смертных в красках не признался,
Что видел здесь сияние небес.
Сверкало злато, серебро и пурпур,
Индийский лак и чистый изумруд.
Но этот блеск, что нам привычен, умер,
Пред тем, как травы здешние цветут.
Природа там не просто рисовала
Узоры яркие на бархате лугов,
И аромат в единый вихрь смешала,
Создав букет из тысячи цветов.
В траве густой, колен не поднимая,
Смиренный хор молитву возносил.
Царица Неба, дева пресвятая,
Давала им запас духовных сил.
«Пока светило в волны не упало,
Не стоит к ним спускаться напрямик»,
— Сказал мудрец, чье слово нас спасало,
И мы застыли в тот священный миг.
С вершины этой, где ветра поют,
Видны владыки, что нашли приют.
Внизу, в долине, средь густой травы,
Склонили низко гордые главы.
Смотри, вот тот, кто выше всех сидит,
Печален взор его и мрачен вид.
Уста молчат, не льётся песня с губ,
К земным делам он стал суров и груб.
Рудольф то — император, славный муж,
Что мог спасти страну от мелких нужд,
Но долг забыл, и раны той земли
Теперь враги его и беды оплели.
А рядом тот, кто утешает друга,
Владел страной, где не бывало туго,
Там воды мчат с высоких горных круч,
Поток реки прозрачен и могуч.
Зовётся Оттокар, он с юных лет
Хранил в душе разумный, чистый свет.
Не то что сын его, погрязший в лени,
Что предал жизнь пирам и хмельной пене.
Взгляни на тех, кто шепчется в тиши,
В них нет покоя для больной души.
Один курносый, с лилией в гербе,
Другой вздыхает о своей судьбе.
Они грустят о прожитых годах,
О битвах, славе и больших трудах.
Теперь лишь память им дана в удел,
За то, что каждый сделать не успел.
В долине скорбной, где покой царит,
Где тени королей сидят в печали,
Один из них о прошлом говорит,
О землях тех, что некогда теряли.
Отец и тесть, чья совесть нечиста,
Во Франции посеяли раздоры.
Их жизнь была порочна и пуста,
Теперь они отводят в муке взоры.
А тот, кто телом крепок и могуч,
Поющий в лад с носатым властелином,
Был славой озарён, как солнца луч,
Владея честью, словно исполином.
Когда б наследник юный властным стал,
Что позади сидит смиренной тенью,
То дух добра из чаши б не упал,
Предавшись вековому вырожденью.
Но прочих двух судьба не берегла,
Джьяком и Федериг взошли на троны.
В них доблесть предков быстро умерла,
Остались лишь пустые их короны.
Редка та ветвь, где честность расцветёт,
Таков закон Небесного Владыки.
Пусть каждый это бремя понесёт,
Смиряя гордость и земные крики.
Английский Генрих - жизни верный друг,
В своих полях он видит сад прекрасный.
А ниже всех, очерчивая круг,
Гюльельм сидит, взирая безучастно.
Из-за него пылал в огне закат,
Александрийцы войны начинали,
Скорбел в слезах несчастный Монферрат,
И Канавиз тонул в своей печали.