Слово о Комаровском болоте

   поэма по белорусским преданиям.

       (последняя редакция)

Хоть подними историю, хоть брось,
в ней вымысел – особою сноровкой.
Минск, площадь Коласа, но как-то повелось,
что местность называют Комаровкой…
За Троицкой, за Золотой горой
на северо-востоке проходила
граница, за которою порой
мы видим профиль князя Радзивилла…

Из мглы веков драконом трёхголовым
седой собор застыл среди болот.
Дурная слава прирастает словом
не Божьим, а совсем наоборот.
Подворье густо выбелено мелом,
весь монастырь в тумане - как скелет…
В народе говорили: Сенька смелый
был гридей князя Глеба много лет,
мол, со своей добычею зарыт он
под алтарём, храм на костях возрос,
и, что веками было шито-крыто –
юродивому показал Христос.
Тот ни о чём таком и не молился,
когда вошли монахи вчетвером:
всё те же рясы и всё те же лица
мелькнули перед Федькой Комаром:
Савл, Никодим, Антоний, да игумен,
с ним служка – молодой семинарист.
Господь не знал, что Федька слабоумен,
знал, что Антоний на руку нечист…
Разбойный свист как дым в тумане тонет.
Спит братия, не ведая забот.
Лишь Сенька Сокол позовёт: «Антоний!»
как тот встаёт и к алтарю идёт.
Могила под молельней не остыла –
зловонной тенью преградив пути,
дукаты сыплет Сенька с жару, с пылу -
непросто снова в келью уползти…
Ушло виденье, день убит в тревоге.
Пока на клире ангельский пел хор –
один Комар возревновал о Боге,
Антоний позабыл о Нём с тех пор.
Смиренья нет, покоя нет в помине:
«Назойливый юродивый, молчи:
 застал врасплох - оставь свои «амини»!»
«У Никодима ты украл ключи,
 чтобы прокрасться ночью за абсиду…
Делись, монеты отсыпай на вес!»
Тут забрала Антония обида,
и жадностью его попутал бес.
Попутал крепко, аж вздохнуть неловко.
Да так от сердца и не отлегло!

Потомками не просто Комаровкой
болотистое названо село…

Под алтарём пришли в движенье камни,
и вновь сундук раскрыл бездонный зев.
На этот раз дрожащими руками
схватил его, на корточки присев,
тщедушный, обездушенный Антоний.
«Окстись!» - в ушах звенело от икон.
Тот, кто не слышит – безвозвратно тонет,
в своём болоте увязает он.

Во мглу тумана, ров пересекая,
что отделял обитель от села,
на берег леса ноша нелюдская
меж двух миров предел пересекла.
Под ней тщедушный старец дважды падал,
но выбрался в безлюдный березняк.
Под струями дождя скользит лопата,
не выкопает ямину никак.
«Я подсоблю!» - кричит блаженный Федя,
«Давай зароем от греха впотьмах!»
Но старец, нечленораздельно бредя,
лопатой бьёт юродивого в пах.
Ответил тот недюжинно, наотмашь,
как будто с богатырского плеча.
Зовёт Антоний всех святых на помощь –
никто не слышит, ночка горяча,
никто не внемлет, стал сундук трясти он,
да отобрал Комар, и был таков!..
Затягивает вязкая трясина -
что есть живого меж двух берегов.
Вся братия: семинарист, игумен,
и Савл, и старый ключник Никодим
творят молитву за того, кто умер,
и свечи жгут за тех, кто невредим.

Подворье густо выписано мелом.
С дружиною пирует минский Глеб,
с ним верный гридя – Сенька Сокол смелый
из кубка пьёт и преломляет хлеб.
Над Свислочи слиянием с Немигой
один имелся православный храм,
но Сенькиной добычи превеликой
взалкал князь Глеб - сын Чародея сам:
отравой в пиве гридю сдушегубил,
он – власть, плоды раскаянья просты:
«Когда Луна поворотит на убыль –
на месте этом встанет монастырь!»

Из мглы веков драконом трёхголовым
седой собор застыл среди болот.
Дурная слава прирастает словом
не Божьим, а совсем наоборот.