Все! Хватит быть поэтом!

Перо застыло, как в неволе,
Чернильница черна, как ночь.
Я больше не поэт, до боли
Прогнавший все соблазны прочь.

Слова, что прежде жгли ладони,
Теперь — лишь пепел и труха.
В немом, пустом осеннем звоне
Нет больше места для стиха.

Я сжёг мосты своей моралью,
Закрыл заветную тетрадь.
Довольно мерить жизнь печалью
И в рифмах душу распинать.

Пускай пылятся на страницах
Осколки рифм, старый компас.
Я — просто тень в толпе из лиц,
Чей голос внутренний угас.

Но вдруг в тиши, надломно-резко,
Сорвав невидимый засов,
В окно ударил свет-подвеска —
Лавина чьих-то голосов.

В углу забытая бумага
Вдруг вспыхнула сама собой,
И в венах прежняя отвага
Вскипела творческой борьбой.

Смерть поэта была обманом —
Лишь спячкой перед штормом слов.
Я вновь иду по океанам
Своих невыдуманных снов.

И я хватаю горстью воздух,
Что стал густым, как горький мёд.
Плевать, что поздно, слишком поздно —
Душа сорвалась в гололёд.

Пускай твердил, что песня спета,
Что я — зола, что я остыл,
Но нет страшней и злей поэта,
Кто сам себя похоронил.

Я не пишу — я режу строки
По живому, в тишине,
И возвращаются пророки,
Что долго прятались во мне.

Скрепив печатью это пламя,
Я ставлю крест на пустоте.
Над побеждёнными годами
Вновь гимны вьются в высоте.

Теперь я — раб своей стихии,
Прикован к рифмам на века,
И вновь заложником эйфории
Становится моя рука.

Но через час, устав от «бури»,
Я посмотрю на свой листок:
Опять возвышенной лазури
Налил в кастрюлю черпачок.

Ах, этот пафос! Этот трепет!
«Я вновь восстал!», «Я вновь горю!»
А на поверку — детский лепет,
Поклон копеечный ловлю.

Поэт воскрес... Какая драма!
Мир содрогнулся (нет, молчит).
На кухне ждёт новая программа,
И недоеденный бисквит.