Близнецы. Из Чарльза Буковски

он порой намекал, то что я ублюдок, а я говорил ему слушай
Брамса, и я говорил — научись рисовать
и пить и не будь
в подчиненьи у женщин и денег.
он орал на меня: "Бога ради, очнись, вспомни мать,
вспомни нашу страну,
ты погубишь всех нас!..."

Я брожу по дому отца(за который он все еще должен
8000 даже после двадцатки
лет на той же работе)
взгляни на убитую обувь, как ступни в ней смяли кожу,
будто со злобой сажал он розы —
так и было, и я взглянул
на его стлевшую сигарету, его последнюю сигарету
И кровать, последнее место, на котором он спал в ту ночь
мне кажется, я должен ее заправить
но я не могу, ведь отец — господин даже если
с тобой его уже нет.
полагаю, такое случалось не раз и не два, но я не могу удержаться
от мысли:

умереть в 7 утра на кухонном полу,
пока другие жарят глазунью,
не так уж жестоко,
пока не случится с тобой.

выйдя из дома я срываю один апельсин и снимаю яркую шкурку
вокруг всё еще живое: трава отлично растет,
Солнце все еще светит — русским спутником взято в кольцо,
где-то без толку лает псина, соседи глядят из-за штор.
Я — посторонний, я был здесь (мне кажется) как изгой.
у меня нет сомнений, он отлично
описал меня как картину (я и старик
сражались как горные львы)
они говоят он оставил
все это женщине из Дуарте,
плевать, пусть все забирает.

он был мой старик

и он умер.

войдя в дом я надел светло синий
костюм, он был куда лучше
всего, что я носил в жизни
и я машу своими руками, точно пугало на ветру
все впустую:

мне его не оставить в живых и не важно как сильно
мы могли ненавидеть друг друга.

мы были точь в точь похожи, могли были быть близнецами,
я и старик — так все говорили.
он разложил свои луковки в сито
готовясь к рассаде,
пока я валялся со шлюхой с улицы номер три.

что ж, хорошо. даруй нам мгновенье:
я стою перед зеркалом
в костюме покойного отца
в ожидании собственной
смерти.