Когда я буду мёртв

Когда я буду мёртв, заклинаю — не скорби обо мне. Я знаю, как это сложно в том краю, где культ Смерти давным-давно победил культ Жизни. Где либидо бессрочно вытеснено мортидо. Где наши дни, проводимые в прижизненных усыпальницах грандиозных бетонных некрополей, ссыпаются монетами в бездонную котомку нищего-заката — и ни одна из них не станет нам навлоном. Где нам не случилось выстроить Царство истины прахом своим, а тот, за кем мы шли, попрал и прах, и смерть, навек оставшись с нами. Где нас, добрых и разумных, высевают, словно зёрна, чтобы мы взрастали в вечности. Где мизософия грозного народа строится вокруг отчаянья и неизбежности. Здесь очень сложно не скорбеть, но я молю — не стоит. Не пополняй своими ручьями полноводную реку слёз, чьи воды питают наши увядающие сады, вращают зубчатые колёса и омывают нас во время краткого и стремительного полёта от одной темноты к другой.

Когда я буду мёртв, не ищи меня у моей могилы. Хоть часть меня и будет там — но меньшая из всех. Раньше я был глуп, не принимая очевидного; но теперь, вступив в тот возраст, когда на нас, наконец, нисходят истинные откровения, я всё понял. Я осознал, насколько все мы многомерны — здесь и повсюду, ныне и присно. Сотни нас раскиданы по всей планете — быть может, слегка отличные внешне, но проходящие один и тот же путь. И те же мы, но уже расщеплённые не только в пространстве, но и во времени, десятками скользим по пластам ушедших и грядущих эпох, будучи одним- единственным человеком. И даже в безграничных пространствах вселенной, в каком-нибудь тёмном мире, чьё солнце погасло несколько эонов назад, есть мы — пусть даже в облике лишённых глаз нелепых форм, чьё существование сводится к поиску пищи и размножению. Мы многомерны — а значит, мы есть всегда. И после смерти, никчёмными стылыми остовами погружённые в пышные недра, мы также в виде того, что неподвластно ни одному из законов материального мира, унесёмся прочь — туда, куда нам хватит сил добраться. Так что не ищи меня у моей могилы. Ищи меня в самой плоти мира, ведь ты столь же многомерна, как и я.

Когда я буду мёртв, я смогу передать тебе, пришедшей почтить моё скромное ложе в укромном алькове, привет. В то исполненное горького томления мгновение, когда твоя тонкая рука первый и последний раз постучит в дверь моего нового удела комком влажной чёрной земли, будет стоять поздняя осень с ледяными дождями и пронзительными ветрами. На дно моего вырытого в успевшей промёрзнуть земле чертога будут падать капли отвратительной мороси, и вместе с ними туда полетят запоздалые пожелтевшие листья прошлогодних газет, букеты бычков, хвоинки памяти и, возможно, хлопья твоих пепельно-снежных слёз. Конечно, ты не явишься сюда, когда на суглинке тропы, ведущей к моим тихим покоям, взойдут высеянные насупленными серыми тучами белёсые рыхлые дюны; но, когда лоснящаяся чёрная земля будет извергать из своего тучного чрева сладковатые миазмы и полусонных гадов, лёгкие, не оставляющие следов шаги возвестят о твоём приходе моему упокою. И ты увидишь — на глинистом кургане, ещё недавно бесстыдно-обнажённом, теперь раскинулось чудесное полотно крошечной зелёной поросли. Я буду той травою — вовлечённый в вечный круговорот вещества и энергии, я пробью тонкую скорлупу, разделяющую два наших инобытия, исходя вовне. Все, с кем мне предстоит делить безмолвную юдоль, рано или поздно изойдут вовне – сосной, вьюнком, берёзой, мхом и облепихой. Мне будет суждено стать травою — самой неприметной. Но ты меня заметишь – так ведь?

Когда я буду мёртв, передо мной предстанут во всём своём многообразии и отталкивающей красоте обитатели глубин. Они будут вкруг меня и, пройдя торжественным парадом сквозь моё безропотное естество, останутся во мне, даруя проседающему куску недвижной плоти возможность слиться с безначальным. О, насекомые, черви! — с каким трепетом буду я ждать вас, ибо вы — ключ от наглухо запертой двери, за которой нечто, что я пока не в силах постичь, но к чему стремлюсь с каждым уходящим в небытие днём. Иные создания также явятся моему устремлённому в холодные пространства взору — слепые порождения предвечной дымной глыби, чьи вытянутые чёрные спины извиваются в фосфорической тлетворной слизи, отмечающей их путь. Они плывут сквозь землю будто рыбы, раздвигающие толщу тёмных вод; я поползу за ними вслед сквозь стылое безвременье — к престолам студным потайных хтонических божеств, лишённых разума, и вместе с тем непостижимо мудрых. Я паду ниц у их безликой вязкой массы, и они благосклонно примут меня в своё великое владение, онемелый океан, столь же бескрайний и бездонный, как и его грозный, бездумно бороздимый людьми собрат.

Когда я буду мёртв, я познаю величайшую близость, какую может познать человек, будучи заключённым в узкие рамки земного существования. Вспомни, как ты боялась своей первой близости… как боимся её все мы. Но времени на страх у меня не останется. Ведь та близость — близость со всеми, кто когда-либо укрывал себя тёплым грунтовым одеялом — наступит тогда, когда я буду к ней совершенно не готов. Сплётшиеся в самых крепких объятьях, они всегда рядом — мы попираем их выбеленные спины и лица, где бы ни оставляли свой след. Тонкая грань отделяет нас от них — свободных от клятв и обетов, цепей и законов, не имеющих боле стыда и забывших печаль. Мириады перешедших Ахерон, познав мудрость безвидных недр, безмолвно и бесстрастно наблюдают за нашими метаниями — никчёмным фарсом на циклопической сцене мироздания, знавшей и более грандиозные представления.

Когда-нибудь великие народы сойдутся в последней схватке, и, сомкнув свои огненные глотки на шеях друг друга, единым неистовым порывом обратят планету в огромное, усыпанное навек посеревшим снегом кладбище. Тогда здесь останемся лишь мы — братья, друзья, любовники, лишённые самой идеи вражды и ненависти. И, слившись друг с другом на разбитом кенотафе человечества, мы, наконец, познаем счастье, что ускользало туманной дымкой из рук каждого из нас на протяжении мучительно-долгого и болезненного существования рода людского.

Когда я буду мёртв…

Когда?

2017