Настасьина находка

По Новый год Настасья мчится в глушь – ждёт батюшка, достал моченых груш, коптит гуся и солит порося, старается для дочки так и сяк. Настасья мчит из Африки в Сибирь. Метель возьми да разбери упырь! Застряла где-то посреди Руси – устала от дороги, нету сил. И вдруг на лавочке, где Настя кофий пьёт, гадая, где же встретит Новый год, (уже тридцатое, однако, ох-ох-ох), вдруг раздаётся жалобнейший вздох. И тихий писк, и кашель, и возня.
«Да что за чертовщина, чур меня!».
Под лавочкой по три башки с снегу сидит дракон, прозрачный, как лукум. Заиндевела чешуя его, и сам рептильный кое-как живой.

Сняв варежки, берёт в огонь-ладонь Настасья нежно сказочную хтонь:.
«Откуда же ты, зверина из легенд? Другого времени теряться что ли нет? Снега, ветра, крепчает стужа ведь. Кто бросил тебя, бедного дюна смерть?»
Дракончика упрятав под полу, Настасья направляется к теплу. Ждёт электричку, та уже спешит. Нет на перроне снежном ни души. В вагоне топят – и на том спасибо. За окнами летят берёзы, липы, мохнатых белых сосен череда… 
«Ты ледяной, чешуйчатый, бедааа! С какой горы на горе ты низвергнут?»  – Настасья пьёт из тонкой фляжки вермут, Горынычем зверюгу окрестив. Оттаивает вроде – значит, жив.
И нёсся поезд, в зиму, напролет. Мела метель. Сверкал хрустальный лёд. Все ближе, ближе, ближе Новый год. И машиниста – Хронос ли, Харон друг с другом контролёры величали. Снежинок бился в окна тихий рой, Настасья трехголового качала. Он спал у сердца, прямо на груди, не ведая что будет впереди. Он грел дыханьем девушкино сердце, когда сумел немного обогреться.


Вот Тридевятое. Кудыкина гора. Настасья встала. Выходить пора. Её уже встречали всем двором. Огромный пёс, туч пастырь, душка Гром чуть не свалил, и лаял и скакал. Яга – магиня щей и пирога, и леший Лютович, и дядька Водяной, и тятенька в короне костяной. Кощеевне так рада вся родня, что плачут и целуют, гомонят, скорей в тепло: подарки, праздник, стол, анисовый целительный настой...

Горыныча устроили с котами – уютно, мягко в разношерстной стае. Он выпил молока, наелся мяса и вырубился сытый в кошках сразу. Они его согрели, сны мурчали, и на боках, дыша, дите качали. И рос дракон огромным, трехголовым. Настасья по весне примчалась снова. И тихо офигела от масштабов, какие допустил питанием папа.
Кощей гордился: «Эдакое чудо! Бак служит маленькому Горыньке посудой!»
Настасья гладила чешуйчатые бошки – в пять человеков вымахала крошка. Хошь – запрягай пахать её, а хочешь – летай по небу лунной звездой ночью.
Горыныч оказался очень нужным. Не даром завтрак ел, обед и ужин. Во время Интернета и Росстата, айфонов, мессернджеров, фотоаппаратов, Горыныч хтоней сказочных упрятал, иллюзий в Тридевятое навёл. Их скрыл от человеков ореол. Разоблачение больше не грозило. Текла по делу колдовская сила.

 Настасья вскоре замуж собралась. Иваша – не царевич и не князь, обычный парень, сео-копирайтер. Кощеевна не знала, как сказать, чей Ваня скоро-скоро будет зять, но верила – чужды любви преграды. Она везла его и к тяте, и к Яге, и к лешему и к Грому, что в тайге живут в сокрытом царстве Тридевятом.
Их мчал сквозь зиму Хронос ли, Харон, пас облака по небу жуткий Гром. Встречали парня, ясно, всем двором. Яга с метлою, леший с волчьей стаей, и водяной махал двумя хвостами. Цвел обаянием Кощей, звал в терем свой. Волчары Грому пели лютый вой.


Иван был, как скала, невозмутимый пока не сверзлась к ним с небес рептилия. Для пущего, вестимо, впечатления, Горыныч пыхнул до древоистления на парочку краснеющий рябин. Покрасоваться чудище любил. Иван отвис: «Какая красота! Он мамонтов, небось, ещё застал. Он не укусит, ути-пути-миии!»
Горыныч был не мастер, чтоб с людьми, но возгордился, дался почесать, Ивану дыхом вздыбил волоса. Все оценили храбрость жениха. К столу гостям – уха из петуха, из осетра и жёлтого пшена. В лесу – и благодать, и тишина. Метельных туч огромный Гром угнал.


Глядит любовно-преданно, по-щеньи Горыныч летом на внучка Кощея: «Скорее, свет Иваныч, ты подрос бы, уххх, прокачу над речками и соснами!»



9 декабря 2025 – 20 февраля 2026 г.