Кочующее детство

Кочующее детство

---

Пролог

Я родился в Москве в девяносто втором. Тогда страна ещё называлась Советским Союзом, но на картах уже рисовали новую Россию. Время, когда рушились империи и начинались великие кочевья.

Моё первое воспоминание — не Москва. Оно тёплое, как лепёшка из тандыра, пахнет пловом, пылью и чаем с мятой. Самарканд. Город Бугуры, Красногвардейский район. Мне года три, от силы два. Мама, старшая сестра, младшая сестрёнка, которая ещё ползает по полу... И отец. Высокий, с мозолистыми руками, пропахший бензином и дорогой. Он часто уезжал и так же часто возвращался. А однажды взял меня за руку и сказал: «Поехали, сынок. Со мной. С товаром».

Я не знал тогда, что это путешествие растянется на всю жизнь. Что детство моё станет кочевым, как у перелётной птицы, подбитой на лету. Что я буду искать дом там, где его нет, и людей, которые меня ждут, — там, где они давно перестали ждать.

---

Часть первая

Красноярск. Интернат. Ожидание

Красноярск встретил нас холодом. Даже летом ветер с Енисея пробирает до костей. Отец возился с товаром, с какими-то ящиками, фурами, тёмными людьми в кожаных куртках. Я сидел в кабине грузовика и смотрел на широкую реку. Потом мы переехали куда-то ещё, потом ещё... А однажды отец сказал: «Сынок, тут такое дело. Ты пока поживёшь здесь. Недолго. Я вернусь».

Интернат в посёлке Тея, Красноярский край. Таёжная глушь, где зимой темнеет в четыре часа дня, а сугробы выше человеческого роста. Меня привели в большую комнату с железными кроватями, пропахшую хлоркой и казённым супом. Воспитательница, тётя Марина, гладила меня по голове и приговаривала: «Не бойся, маленький. Папа приедет».

Я не боялся. Я ждал.

Отец приезжал часто. Я видел его в окно — он всегда шёл по заснеженной дорожке с сумкой, из которой торчали свёртки. Я выбегал босиком, накинув куртку, и повисал у него на шее. Он привозил сладости. Не только мне — всем ребятам. Покупал одежду тем, у кого совсем ничего не было. Воспитатели его уважали: «Виталий Петрович, золотой вы человек». А он только отмахивался: «Дети есть дети. Им всем надо».

А потом он перестал приезжать. День, другой, неделя, месяц... Я смотрел в окно дотемна, пока глаза не начинали слипаться. Воспитатели успокаивали: «Может, работа, может, дела». А я знал: что-то случилось. Я плакал по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. И ждал. Дети в интернате всегда ждут. Ждут чуда, ждут родителей, ждут, что за ними придут и заберут домой. Некоторые ждут всю жизнь.

Он объявился через полгода. Я бежал по коридору и кричал так, что, наверное, было слышно во всей тайге. Он подхватил меня на руки, и я вцепился в него мёртвой хваткой — боялся отпустить. В поезде, по дороге в Москву, я спросил:

— Пап, а маму увидим?

Он улыбнулся, погладил меня по голове. Его рука пахла дорогой — табаком, углём и чем-то далёким, неизведанным.

— Конечно, сынок. Скоро увидим.

---

Часть вторая

Щёлково. Дверь, которая открылась не сразу

В Щёлково, в сером панельном доме, нас ждал дядя Коля — младший брат отца. Мы стояли под дверью долго. Стучали, звонили — никто не открывал. Вышла соседка, бросила: «Наверное, ушёл. Постучите сильнее». И ушла. А мы стояли. Я чувствовал, как отец нервничает, хотя виду не подавал. Потом он постучал ещё раз — громко, кулаком.

Дверь открылась.

Дядя Коля стоял на пороге и молчал. Минуту, две, пять. Он смотрел на отца так, будто видел привидение. А потом сказал тихо, почти шёпотом:

— Виталик... Ты что, с того света?

Выяснилось страшное. В Самарканд пришла весть, что отца убили. Бандиты, разборки, девяностые. Его искали, похоронили заочно. Поминки справляли. А меня записали в сироты при живых родителях.

Я сидел в комнате, делал вид, что играю с машинкой, а сам слушал. Взрослые сели за стол, налили чай, потом водку. До меня долетали обрывки разговора. Про бабушку — её убили. Расчленили. Из-за золота, из-за дома. Убийц нашли, но легче не стало. Про мать — она уехала из Самарканда. Продала всё и уехала в Рязанскую область, бросив позади не только дом, но и часть себя. Про старшую сестру Свету — её уже нет в живых. А младшая Валя... Где Валя, никто не знал.

Потом звонили старшему брату Толику. Заказывали разговор через телеграф — тогда сотовых не было. Я слышал, как дядя Коля кричал в трубку:

— Толян, батя твой нашёлся! Живой!

И как Толик на том конце провода не верил, плакал, смеялся... А я сидел на полу и думал: почему так сложно? Почему люди теряются и находятся, как игрушки в песочнице, а потом опять теряются?

---

Часть третья

Рязанская область. Мать

Через несколько дней мы поехали к матери. Город Михайлов, посёлок Жмурово. Деревянные дома, пыльные дороги, петухи на заборах. У отца там жил друг, мы остановились у него. Переночевали, а утром друг послал жену — позвать мать.

Я помню тот день до сих пор. Солнце светило, пахло сеном и коровами. Я стоял на крыльце и смотрел на дорогу. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет. Я представлял, как подбегу к ней, как обниму, как она поцелует меня и скажет: «Сыночек, я так скучала».

Она пришла не одна. С ней была старшая сестра Таня. Младшей Вали не было.

Таня сразу схватила меня за руку и потащила играть. Мы лазили по сеновалам, качались на старых качелях, привязанных к яблоне, бегали по огороду, пугая кур. Я был счастлив — настоящим, детским, безоглядным счастьем.

А потом позвали обедать. Мы сели за стол — мать, отец, Таня, я и хозяева. Ели картошку с соленьями, пили компот. И вдруг отец заговорил:

— Галь, давай я Бориса у тебя оставлю. Купим дом, я раскручусь немного, устроим детей в школу. Танька тут, Валю найдём. И будем жить все вместе.

Я замер. Смотрел на мать. Ждал.

Она молчала долго. Опустив глаза, ковыряла вилкой картошку. Потом подняла голову и сказала тихо, но очень твёрдо:

— Нет. Не надо мне его. Зачем он мне? Мне и так тяжело.

Я не сразу понял, что она сказала. Слова доходили медленно, как в тумане. А когда дошли — внутри что-то оборвалось. С грохотом, как падает тяжёлый камень в глубокий колодец.

— Я с тобой буду! — закричал я. — Я хочу к тебе! Я никуда не поеду!

Но она даже не посмотрела в мою сторону. Встала из-за стола, вышла в сени. Таня сидела красная, уткнувшись в тарелку. Отец молчал, сцепив зубы. Я смотрел на дверь, в которую она вышла, и не понимал: как так можно? Как можно не хотеть собственного ребёнка?

Мы уехали в тот же день. В машине я сидел, прижавшись к отцу, и не плакал. Слёзы кончились. Вместо них появилась пустота — та самая, которая потом будет жить во мне много лет. Отец гладил меня по голове и повторял: «Ничего, сынок. Я всё решу. Мы Валю найдём, и маму найдём. Всё будет хорошо».

Я кивал, но уже не верил. Никому. Ничему.

---

Часть четвёртая

Москва. Дядя Коля. Школа

Мы вернулись в Москву. Отец устроился в ЖКХ — он был сварщиком от Бога, мог починить всё, что ломается. Нам дали комнату, потом отдельную квартиру — маленькую, на первом этаже, но свою. Меня определили в школу. Я учился, старался. Отец работал с утра до ночи, потихоньку поднимался.

Но счастье длилось недолго. Поссорился отец с женой дяди Коли. Бабья ссора, пустяковая, но та нажаловалась племяннику, а племянник был из местной шпаны. Те приехали разбираться прямо на работу к отцу. Я помню крики, помню, как летели стулья, как отец сцепился с каким-то амбалом. Милиция потом приезжала, но обошлось без крови.

Отец решил уехать подальше от греха. Устроился в Наро-Фоминск, а меня оставил у дяди Коли. Сказал: «Колян, смотри за пацаном. Учёба ему нужна. Он не глупый, всё понимает».

Я остался. Учился во втором и третьем классе. Жил с дядей Колей и тётей Надей. Она относилась ко мне хорошо — по-своему, по-бабьи, иногда жалела, иногда ругала, когда баловался. А я баловался. Хотелось бегать, хулиганить, быть как все пацаны во дворе.

И я начал нюхать клей. Глупая детская дурь. Сначала просто так, за компанию. Потом — чтобы забыться, чтобы не думать, чтобы голова становилась пустой и лёгкой, как воздушный шарик.

Дядя Коля заметил быстро. Позвонил отцу: «Забирай, пока не поздно».

Я отучился три класса в Щёлково и уехал в Наро-Фоминск.

---

Часть пятая

Наро-Фоминск. Отец. Новые скитания

Отец жил в общежитии — две комнаты в коридорной системе. Мы приехали вечером, часов в восемь. Стучали долго — не открывал. Соседи сказали: «Выпил, наверное, спит». Мы пошли к машине, припаркованной у кинотеатра «Октябрь». Брат Толик говорит: «Давай кофе попьём, что-нибудь придумаем».

Вышел охранник — пожилой мужик, ветеран Чеченской войны. Узнал, в чём дело, и говорит: «Давайте у меня переночуете. Стулья сдвинем, скамейки есть. Кинотеатр всё равно не работает». Так и ночевали. Я спал на стульях, укрывшись курткой, а они всё говорили, говорили...

Утром пошли снова. Толик как-то открыл дверь сам. Отец лежал на кровати, но, увидев нас, вскочил, обнял: «Борис! Толян! Сыночки мои!» Пахло от него перегаром, но я был так рад, что не замечал.

Он купил мне джинсы, кроссовки, плеер. Тогда я слушал «Любэ», Газманова, Антонова. Ходил по улицам в наушниках и казался себе взрослым, почти счастливым.

В школу меня так и не устроили — документов не хватало. Я болтался без дела, рос. Потом отец разругался с начальством, мы переехали к дяде Вале — его двоюродному брату. Я ходил в вечернюю школу, помогал по дому. Прожили около года.

А потом отец встретил на рынке мужика из Курской области. Тот рассказал про чернозёмы, про дома, про хозяйство. Отец загорелся: земля, своё дело, покой. Мы поехали смотреть.

---

Часть шестая

Курская область. Деревня

Город Обоянь, потом деревня. Гостиница «Ракета» — старая, обшарпанная, с клопами и общим туалетом в конце коридора. Потом частный дом у бабки Нюры. Потом свой дом — большой, с участком в пятьдесят соток. Отец купил его на деньги, что Толик высылал, и на свои сбережения.

Мне нравилась природа. Чернозём — жирный, чёрный, пахнущий дождём и прелыми листьями. Речка, лес, поля до горизонта. Я никогда такого не видел. Но я ничего не умел. Городской ребёнок, выросший на асфальте: картошку сажать не умел, коров боялся, козёл однажды забодал до синяков.

Отец завёл уток, гусей, кур. Работал с утра до вечера. И пил. Вечерами, после работы. А потом и днём. Писал письма матери — она не отвечала. Я находил эти письма в ящике стола: «Галя, родная, как вы там? Борис скучает, всё спрашивает про вас. Приезжайте, дом большой, всем места хватит». Аккуратным, почти каллиграфическим почерком, каким писали люди, учившиеся ещё при Советском Союзе. Мать молчала. Ни одного ответа.

В дом потянулись отцовы собутыльники. Местные мужики, пропахшие самогоном и махоркой. Они сидели на кухне, курили прямо в комнате, плевали на пол, оставляли горы окурков. Я убирал за ними, мыл посуду, проветривал. Отец смотрел на меня мутными глазами и говорил: «Ты чего, сынок? Это друзья. Друзей надо уважать». А я молчал. Мне было двенадцать, и я уже знал, что друзья так себя не ведут.

Комиссии по делам несовершеннолетних приезжали регулярно. Соседи настучали, что ребёнок не учится. Приходили тётки в строгих костюмах, заглядывали в шкафы, трогали батареи. Удивлялись: в доме чистота, еда есть, ребёнок ухожен. А в школу не ходит. Отец оправдывался: «Документы потеряли, переезд, сами понимаете...» Они кивали, составляли акты и уезжали. До следующего раза.

Я не ходил в школу. Вместо этого пропадал с местными пацанами. Мы лазили по заброшенной церкви — белокаменной, с облупившимися фресками, где когда-то были лики святых, а теперь только голубиный помёт и надписи матом. Играли в футбол на выгоне, купались в речке, жгли костры. Иногда я уходил один в поле, ложился на спину и смотрел в небо. Огромное, курское, с бегущими облаками. И думал: где сейчас мама? Помнит ли она обо мне? А Валя? Какая она, моя младшая сестра? Я ведь совсем её не помню.

---

Часть седьмая

Уход. Колхоз. Передовики

В тринадцать я ушёл от отца. Просто собрал вещи в спортивную сумку — пару футболок, штаны, плеер с кассетами — и ушёл. Устроился в колхоз. Председатель Виктор Борисович посмотрел на меня, худого и длинного, вздохнул, но взял. Скотником. Мы с другом Васей, тоже пацаном из неблагополучных, работали от зари до зари. Чистили коровники, носили сено, поили телят. Руки были вечно в навозе, одежда пропахла фермой, но я впервые в жизни получал настоящие деньги. Небольшие, но свои.

Виктор Борисович оказался мужиком душевным. Видел, что мы пашем не жалея себя, и отмечал передовиками. Нам давали премии: то молока лишнего, то муки, то денег чуть больше. Я жил у Васи — вернее, на сеновале в его дворе. Спал на сене, укрывшись старым тулупом. Ел что дадут: молоко с хлебом, картошку, иногда мясо, если Васькина мать жалела. Копил деньги. Хотел накопить и поехать к матери. Наивный.

В колхозе был сторож — дядя Лёша. Царствие ему небесное. Он меня подкармливал, жалел, разговаривал по-человечески. У него был сын Саша, мой ровесник. Мы подружились. Я приходил к ним в сторожку, грелся у печки, слушал рассказы дяди Лёши о войне, о жизни, о людях. А Саша как-то сказал родителям: «Давайте Борю к себе возьмём. Он на сеновале мёрзнет, ест что придётся. А у нас места хватит».

И они взяли. Чужие люди. Я не верил. Думал — так не бывает, чтобы чужие взяли и полюбили. А они полюбили. Мама Лида — светлая ей память — окружила меня такой заботой, какой я не знал никогда. Стирала мои вещи, кормила домашним, покупала обновки. Говорила: «Ты теперь наш, Боренька. Не сирота ты больше». Я плакал по ночам от благодарности и от того, что не верил своему счастью. Не неужели бывает так, что кто-то просто так, ни за что, берёт и дарит тепло?

---

Часть восьмая

Вторая потеря

А отец пропал. Снова. Как в Красноярске — исчез, растворился. Я искал его, звонил дяде Коле, брату Толику. Никто не знал. А потом пришла весть: разбился. В Москве, на стройке. Сорвался с высоты. То ли пьяный был, то ли просто несчастный случай. Дядька Коля хоронил его, но мне не сообщили — я был в другом городе, под опекой, и они решили не травмировать.

Я узнал через полгода. Случайно. И не смог это пережить. Всё, что держало меня на плаву, рухнуло. Отец был моим якорем, моим берегом, моим единственным родным человеком. Даже когда пил, даже когда пропадал, даже когда я уходил от него — я знал, что он есть. А теперь — пустота. Чёрная, холодная, бесконечная.

Я запил. Поначалу пиво, потом водка. Мама Лида пыталась спасти, увещевала, плакала. Я не слышал. В пятнадцать лет я стал алкоголиком. Бросил школу, бросил работу. Ушёл из дома, вернулся, опять ушёл. Меня ловили, ставили на учёт, отправляли в больницы. Бесполезно. Внутри жила боль, которую ничем не заглушить, кроме зелёного змея.

---

Часть девятая

Любовь и разочарование

В шестнадцать я встретил её. Красивую, старше меня, с глазами, в которых я увидел спасение. Мы стали жить вместе. Я устроился на работу, старался не пить. Родилась дочка. Маленькая, с моими глазами и мамиными ямочками на щеках. Я смотрел на неё и клялся: у неё будет другая жизнь. Не такая, как у меня. Я буду рядом всегда. Никогда не брошу.

Но жизнь — женщина жестокая. Жена гуляла. Я знал, но не верил. Закрывал глаза, проглатывал обиды. А когда понял, что это правда, внутри опять что-то сломалось. Недоверие, ревность, злость — они въелись в меня, как ржавчина. Мы развелись, когда дочка пошла в первый класс.

Мне дали квартиру как сироте. Старую, разваливающуюся, но свою. Я жил один, работал, пил. Пил много, каждый день. Попадал в больницы с белой горячкой, выходил и снова пил. Друзья, которым я помогал, — отвернулись. Ни одного не осталось. Только бутылка и стены.

---

Часть десятая

Елена

В «Одноклассниках» я нашёл её. Елену. Мы встретились — и я понял: вот она, моя судьба. Женщина с добрыми глазами и усталой улыбкой. Она знала, что я пью. Знала, что у меня за плечами — тюрьма, больницы, потерянная жизнь. И всё равно осталась.

С ней я пытался бросить. Срывался. Она возила меня по больницам, терпела мои скандалы, мои уходы в запой, моё рукоприкладство. Я до сих пор не могу себе простить тех дней, когда поднимал руку на неё. Как я мог? Человек, который прошёл интернат, скитания, предательство матери, — и сам стал предателем. Прости меня, Лена. Если ты когда-нибудь прочитаешь это — прости.

Она простила. И осталась. Мы живём вместе до сих пор.

---

Часть одиннадцатая

Поиски сестры. Прощение матери

Где-то глубоко внутри всегда жила мысль о младшей сестре. Валя. Я не помнил её лица, не знал её голоса. Только имя и смутное чувство, что где-то есть человек, с которым мы одной крови.

Я начал искать. Через соцсети, через знакомых, через тех, кто ещё помнил Самарканд. Вышли добрые люди — скинули видео с могил дедушек и бабушек. Я увидел плиты с фамилиями, которых почти не помнил, и заплакал. Попросил убрать, перевёл деньги. Те же люди рассказали страшное: мать продала Валю. Или отдала в детдом. Точно не знали. Говорили, что сестра где-то в Ташкенте или в России, но с другой фамилией, другой жизнью. Может быть, она даже не знает, что я существую.

Я пишу в соцсетях, ищу. И буду искать, пока не найду.

Мать я простил. Давно. За то, что не захотела меня тогда, в Жмурово. За то, что не отвечала на письма отца. За то, что продала сестру. Господь ей судья. Я не общаюсь с ней — не могу. Но зла не держу. Зло съедает того, кто злится, а не того, на кого злятся. Я не хочу быть съеденным.

---

Часть двенадцатая

Здесь и сейчас

Сейчас мне за тридцать. Я с Еленой. Воспитываю её сына — компьютерного, немного отстранённого, но хорошего парня. У нас нет совместных детей, но я не теряю надежды. Хочу свой угол, свой дом, свою семью.

Я дал слово больше не пить. Перед Богом, перед святыми, перед собой. Пока держусь. Работаю. Пытаюсь наладить жизнь.

Иногда пишу стихи. О том, что видел, что пережил, что потерял и что нашёл. Может, когда-нибудь из этого тоже получится книга.

Я ищу сестру. Я помню отца. Я благодарен приёмной маме Лиде и всем, кто помогал. Я верю, что всё будет хорошо.

---

Эпилог

Моё детство было кочевым. Я мотался по стране за отцом, за обстоятельствами, за призрачным счастьем. Я ночевал в интернатах, на сеновалах, в чужих углах. Я знал голод и холод, предательство и потери. Я падал на самое дно — и поднимался.

И теперь я знаю: дом — это не стены. Дом — это люди, которые тебя любят. Которые не предадут. Которые примут любым. У меня есть такой дом. У меня есть Елена. И я верю, что однажды найду Валю, обниму её и скажу: «Здравствуй, сестрёнка. Я так долго тебя искал».

Спасибо всем, кто прочитал эту историю. Спасибо нашему президенту за то, что в России больше нет беспризорных детей — таких, каким был я. Спасибо Богу за то, что я всё ещё жив и могу писать эти строки.

Продолжение обязательно будет.

---

Борис Углов