Элегический сонет. На пасмурной окраине земли els

.






ЭЛЕГИЧЕСКИЙ СОНЕТ (els) – это строфический моноструктурализм, когда семь дистихов образуют   седмиричный цикл микрозамкнутых высказываний, организованных по принципу кумулятивной эмфазы: от первого дистиха-зачина к седьмому дистиху-итогу нарастает не столько аргументация (как в классическом сонете), сколько эмоциональное давление, достигающее в финальной рифмопаре   состояния просветлённой скорби, которое древние называли penthos chara – печалью, рождающей радость.



НА ПАСМУРНОЙ ОКРАИНЕ ЗЕМЛИ

Александр КОЧЕТКОВ (1900-1953)



«… Александр Кочетков; с ним «знакомство моё <…> составляет любопытную и причудливую сказку, но здесь ей не место, – писала Вера Меркурьева в автобиографии. «С глазами романтика и со стихами классика», – говорил о нем Вячеслав Иванов.»


***

Прости мне, Муза! На закате дней
Посмел воззвать я к милости твоей.

Я верил: скорбный звук последних песен
Разрушит мир, что стал для сердца тесен.

Ты слушаешь с улыбкой этот стих...
Нет, я не смел касаться струн твоих:

Былой восторг в их трепете тревожном,
И вновь душа томится невозможным:

Из облачного полузабытья
Её к забытой жизни вызвал я –

Безвестной властью песенного слова.
И нежный образ мне явился снова.

Но, в волшебство напева облечён,
Стал ближе, кротче, безмятежней он...


***

Я не дошёл до моря. Но вдали,
На пасмурной окраине земли,

Мерцало зеркало. И ширь морская,
Прикосновеньем веющим лаская

Горячий лоб, разоблачила вдруг
В душе моей гнездящийся недуг.

И сердце обожгли воспоминанья...
О, сколько в прошлом счастья и страданья!

Но радость, что встречалась мне в пути,
Я погубил, не дав ей расцвести.

Стою в раздумье, тайном и глубоком...
И этот стих, склоняясь перед роком,

Я посвящаю морю – и тебе,
Последний отблеск дня в ночной судьбе!


***

Бессмертно-молодой хрусталь ключа
Из камня пробивается, журча:

Когда пылает солнце во вселенной,
Он семь цветов дробит в пыли мгновенной,

И я, чтоб в сердце затушить огонь,
Живую радугу ловлю в ладонь.

Как жаждал я несбыточного рая!
И, «над ручьём от жажды умирая»,

Припав к камням, как я молил у них
Отдохновенной ласки... хоть на миг!

И вот ключа целительная сила
Все страстные томленья погасила,

И свежей мглой мне сердце обволок
Один всеутоляющий глоток.


***

В воздушном море облако плывёт.
Что движет им? Куда стремит полёт?

Где поднебесное его жилище?
Всего земного радостней и чище, –

Оно подобно, в тихой вышине,
От неба оторвавшейся волне.

Скользит в долине тень его живая,
С холма на холм легко переплывая,

То нежно обнимая гребни гор,
То опускаясь в луговой простор.

Любому сердцу и любому саду
Равно дарит любовную прохладу

Посланница бесстрастной высоты...
Не так ли, стих, ласкаешь землю ты?






«В контексте современных дискуссий о кризисе репрезентации и о так называемой «пост-гуманитарной» поэтике, в которой субъект окончательно растворён в языковых играх и имитациях, обращение к четырнадцатистрочным элегиям Кочеткова обретает характер методологического вызова; его лирический герой, который «не дошёл до моря», но на «пасмурной окраине земли» созерцает его мерцающее зеркало, представляет классический образец того, что Гуссерль называл интенциональностью сознания, – сознания, направленного на предмет, но предмета уже не достигаемого, поскольку реальность ускользает, оставляя только «последний отблеск дня в ночной судьбе»; в этом пункте поэзия Кочеткова предвосхищает многие открытия экзистенциализма, в особенности – хайдеггеровское понимание языка как «дома бытия», однако дом этот у него, в отличие от позднего Хайдеггера, не герметичен, не замкнут в своей самости, а настежь открыт ветрам истории, что убедительно доказывает искусствоведческий анализ мотивной структуры его стихов: мотив зеркала, моря, ключа, облака – всё это традиционные аллегории европейской живописи, от Пуссена до Коро, но переведённые в регистр звука, в интонацию; примечательно, что эпоха, в которую творил Кочетков, эпоха сталинизма и мировых войн, почти не оставила прямых следов в его текстах, но это отсутствие, по своей сути, присутствие высшего порядка: ужас эпохи переплавлен в форму, которая этому ужасу сопротивляется, потому что, как утверждает эстетика от Канта до Адорно, форма – это  последнее прибежище свободы; и если современная поэзия, по наблюдениям критиков, тяготеет к унификации и утрате национального лица под натиском глобального «поэтического эсперанто», то Кочетков напоминает о том, что подлинная традиция – это родниковая вода, пробивающаяся из  камня, из тверди истории.»