Беневша. 47 Спасение козлёнка

Прошла неделя.
Нога, кажется, зажила. По крайней мере, так думал сам Мурад, когда наутро, ступив на пол босой пяткой, не почувствовал привычной стреляющей боли. Была лишь лёгкая, тянущая слабость — память о ране, не более. Он прислушался к себе: тело отозвалось упругой, молодой силой, которая так и просилась наружу.
Мурад потихоньку вставал и ходил — ровно настолько, чтобы, как говорила бабушка Пери, «тело не уснуло». Её травы и тёплые снадобья сделали своё дело: рана на ноге затянулась быстро, словно время здесь, в горах, текло иначе — быстрее и милосерднее.
— Ты молодой, — говорила она, помешивая угли в очаге. — В тебе света много. Потому и тело само себе помогает. Это не только мои молитвы, Мурад. В глубине души у тебя нет зла. А что наверху — то быстро пройдёт, ты только не держи его насильно.
Мурад слушал и кивал, но мысли его были не о зле и не о свете. Мысли были там, в расщелине, где остался маленький козлёнок.
— Бабушка Пери, — сказал он тихо, но твёрдо. — Там, где я ногу повредил, остался козлёнок. Я его перевязал, но он слаб. Если не забрать — пропадёт. Место там глухое, хищники близко. А я уже здоров. Я хочу за ним сходить.                Бабушка посмотрела на него долгим взглядом, словно видела нечто, скрытое от других.
— Что ж, сынок, сходи. А если помощь нужна — я попрошу внука Ислама. Он парень хороший, поможет. Почтенный Ислам сам тебя проведать хотел, да видно, дела задержали. Ничего, после сам навестишь. К нему из соседних сёл за советом едут. Аксакал уважаемый. Я сейчас схожу за Саидом, — и бабушка, поправив платок, вышла во двор.
Минут через пятнадцать она вернулась не одна. Рядом с ней шагал паренёк — коренастый, крепкий, чуть моложе Мурада, но с виду надёжный, как старый тур.
— Познакомься, Мурад, это Саид!
— Салам алейкум! — поздоровался парень, глядя прямо и открыто, и в этом взгляде не было ни настороженности, ни превосходства — только чистое, мальчишеское любопытство и готовность к дружбе. — Саид!
— Ваалейкум ассалам! Мурад! — ответил тот, и на душе у него вдруг стало светло и спокойно, словно в хмурый день выглянуло солнце.
Впервые за долгие месяцы, заполненные глухой тоской по дому и горьким чувством чужака, с ним говорили как с равным. Не как с батраком, которого терпят из милости, не как с безродным найдёнышем, которому сам Бог велел кланяться пониже. Здесь, в этом маленьком дворе, у этой старой женщины, он был просто Мурад — мальчишка, поранивший ногу, мальчишка, которого надо покормить и пожалеть, мальчишка, с которым Саид, здоровается за руку, как с ровней.
И от этого простого, казалось бы, пустяка — от тёплого рукопожатия и прямого взгляда — у Мурада отлегло от сердца. Он даже улыбнулся — впервые за эту неделю улыбнулся не из вежливости, а по-настоящему, широко и открыто. Где-то глубоко внутри, в том самом месте, где, по словам бабушки Пери, «живёт свет», что-то оттаяло и расправилось, как лист навстречу дождю.
— Бабушка говорит, помощь нужна? — с живым любопытством спросил Саид.
— Да, Саид. Надо козлёнка забрать. Я место запомнил, хоть названия и не знаю.
— Пошли, — коротко ответил Саид.
— Бабушка Пери, мы пойдём? — спросил Мурад, обернувшись.
— Погодите, дети, — остановила их бабушка. — Знаю я вас: пойдёте и до вечера пропадёте. Возьмите-ка сыра и лаваш. Мало ли что. Воды в горах полно, Саид все родники знает.
— Да, бабушка Пери, — кивнул Саид, принимая узелок.
И они отправились в путь.
Дорога вилась вверх, меж серых замшелых валунов, поросших жёсткой горной травой. Воздух здесь был прозрачен.
Тропа то ныряла в заросли можжевельника, то выбегала на открытые гребни, откуда открывались бескрайние дали. Синие цепи хребтов уходили одна за другой, тая в дымке у горизонта. Солнце стояло высоко, и скалы отливали золотом и медью.

Наконец они вышли на знакомый Мураду уступ. Он лёг на живот и свесился вниз. Сердце радостно ёкнуло: под огромным листом лопуха, на крошечной зелёной лужайке, сидел тот самый козлёнок. Место и впрямь было неприступное — отвесная стена обрывалась вниз, и лишь опытный глаз мог заметить едва различимые выступы, по которым можно было спуститься. Но хищнику, будь то волк или рысь, тут не пройти.
Где-то в вышине, едва заметной точкой, парил орёл — хозяин этих мест.
— Хозяин смотрит, — тихо сказал Саид, тоже задирая голову. — Хорошо, что мы вовремя. Ещё день-два — и он бы козлёнка заприметил.
— Вовремя мы, — выдохнул Мурад. — Лужайка-то почти пустая. Я так и думал: на неделю ему травы хватит, не больше.
Саид, прищурившись, оценил спуск.
— Давай я полезу. У тебя нога всё же бережёной быть должна. А я тут за корнями эфедры лазил, каждый камешек знаю.
Мурад хотел возразить, но понял: Саид прав. Раненую ногу беречь надо.
— Хорошо. Только осторожно.
Саид кивнул и, не мешкая, начал спускаться. Двигался он удивительно ловко — по-кошачьи цепко, без лишних суетливых движений. Чувствовалось, что скалы для него не враждебная стихия, а родной дом. Мурад, затаив дыхание, следил за ним сверху.
Козлёнок, заметив человека, дёрнулся было, попытался встать на тонкие, подгибающиеся ножки, но сил уже не было. Нога его, всё ещё перевязанная грязной тряпицей, распухла. Он лишь жалобно блеял и смотрел на приближающегося Саида большими, влажными, полными ужаса и надежды глазами.
Саид подошёл медленно, не делая резких движений. Говорил что-то тихо, успокаивающе, сам не понимая слов — просто звуки, которые для зверёныша были важнее любых слов. Потом бережно, двумя руками, подхватил его под брюхо и прижал к груди. Козлёнок не брыкался. Он ткнулся мордочкой в рубаху Саида и затих, словно понял наконец: этот человек — не враг, а спаситель.
Обратный подъём был труднее. Саид лез медленно, осторожно перебирая руками, прижимая козлёнка к себе так бережно, словно нёс младенца. Со стороны это и впрямь походило на трогательную картину: мальчик, несущий на груди маленькое, беззащитное существо, доверчиво прильнувшее к нему.
Наверху они вдвоём, сменяя друг друга, понесли козлёнка обратно. Он был лёгким, почти невесомым, но эта ноша была дороже любого груза.
Бабушка Пери встретила их у калитки и удивилась:
— Что-то вы быстро... — но, увидев козлёнка, осеклась и засуетилась. — А ну, давайте его сюда!
Ловкими пальцами она размотала повязку, осмотрела ногу.
— Рана зажила, а вот опухоль от тугой перевязки. Ничего, скоро пройдёт. Только молоко ему нужно, козье. Сходите-ка к почтенному Исламу, у него спросите.
Ребята, не мешкая, направились к дому аксакала.

Ислам сидел на своём обычном месте у порога, попыхивая старой трубкой — должно быть, ещё с тех времён, когда служил в кавалерии царской армии. Трубка тихонько посвистывала, и сизый дымок таял в вечернем воздухе.
— Ислам-ба! — ещё издали крикнул Саид.
— Салам алейкум, Ислам-ба! — поздоровался Мурад, подойдя ближе.
— Ваалейкум ассалам, сынок, — старик поднял глаза и внимательно, чуть прищурясь, посмотрел на Мурада. — Мурад? — спросил он, хотя и так знал ответ.
— Да, — тихо ответил тот.
— Ну как сходили? — спросил Ислам, сосредоточенно прочищая трубку.
Мурад на мгновение замешкался, ожидая, что ответит Саид. Но Саид молчал, с почтением глядя на деда. И тогда Мурад понял: вопрос обращён к нему, гостю. Это был знак уважения, тонкий и мудрый.
— Хорошо, Ислам-ба, — ответил он. — Только козлёнок слаб. Может, молоком отпоить?
— Саид, — обратился старик к внуку, — на полке в сенях молоко стоит. Сосед принёс, ещё тёплое. Пока не остыло, поите. Только сразу много не давайте. Через час — остальное. Сосед будет три раза в день приносить, пока козлёнок не встанет.
Саид кивнул и ушёл в дом за молоком.
— Спасибо, Ислам-ба, — поклонился Мурад.
Старик помолчал, попыхтел трубкой, а потом поднял на мальчика свои старые, выцветшие, но всё ещё зоркие глаза.                — Мурад, — позвал он. И, выдержав паузу, добавил: — Завтра после завтрака оденешься и придёшь ко мне. Мы с тобой в соседнее село пойдём.
Мурад не спросил зачем. Не спросил почему. Если старый аксакал сказал — значит, так надо. Так заведено в горах.
— Хорошо, Ислам-ба, — ответил он и остался стоять, пока старик не поднялся и не скрылся в доме.
А потом они с Саидом поили козлёнка тёплым молоком, и тот жадно тыкался мордочкой в миску, дрожа от слабости и благодарности.