Песок в ее часах

«Все события вымышлены, любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно»
 Лейла жила в двух мирах. Днем — это был мир пыльного Каира, где она работала реставратором в Национальном музее, мир мелких разочарований, одиноких чашек кофе и мужчин, чьи лица сливались в серую, невыразительную массу. Они были плоскими, как папирусы без иероглифов. Но ночью... Ночью ее мир был наполнен цветом, запахом и смыслом.
 Все началось с фрагмента. Небольшого осколка базальта с едва различимым резным профилем. Она склеивала его месяцами, касаясь шершавой поверхности пальцами, будто читая шрифт Брайля древности. И однажды, заснув над столом в лаборатории под утро, она ступила на горячий песок.
 Перед ней, под сенью пальм, стоял он. Не гигант-деспот с фресок, а человек. Высокий, с узким лицом, темными, умными глазами и печальной складкой у губ. Его звали Небмаатра, имя, которое она знала из каталогов, но теперь оно стало живым. Он не говорил, но мысли текли между ними, как вода в каналах после разлива Нила. Он показывал ей сады с лотосами, беседовал о звездах, которые были богами, а для него — картой. Он говорил о бремени короны, о страхе забвения, и в его голосе звучала тоска, которую не мог передать ни один камень.
 Лейла влюбилась. Не сразу, а как тонет в зыбучих песках — постепенно, осознавая это лишь тогда, когда уже нет воздуха, кроме воздуха его эпохи. Его прикосновение во сне было осязаемым: прохладное золото браслета на ее запястье, шероховатость льняной ткани, запах кипариса и мирры. Ее реальность поблекла. Свидания с коллегами казались пародией, их слова — пустышками. Зачем ей обычные слова, когда она знала язык взглядов, длящийся вечность?
 Она начала меняться. Носила одежды цвета охры и лазурита, заплетала волосы в сложную косу, на духи тратила больше, чем на еду, выбирая ароматы дерева и смолы. Днем она искала его следы: в чертах продавца на базаре, в изгибе ветви старого дерева, в пылинках, танцующих в луче света у витрины с амулетами. Все мужчины вокруг превращались в теней, в ненадежные копии того единственного, чей силуэт отбрасывал закат за три с половиной тысячи лет до ее рождения.
 Ее друг детства, археолог Карим, наблюдал за этой метаморфозой с растущей тревогой. Он видел, как ее взгляд становится отсутствующим, как она бормочет во сне странные слова, похожие на учебник по древнеегипетскому. «Лейла, ты исчезаешь, — говорил он, держа ее за руки, холодные даже в каирский зной. — Он плод твоего воображения. Красивый, но мертвый миф».

«Что такое реальность, Карим? — отвечала она, глядя сквозь него. — Та, что крошится, как известняк, или та, что длится в камне и сне? Его любовь крепче любой из наших связей».

Однажды ночью сон изменился. Они были не в саду, а в темной, тесной комнате. Стены были грубо отесаны. Небмаатра стоял, отвернувшись, его плечи были напряжены. Воздух пахнет пылью и страхом.
«Моя гробница, — прозвучал его голос в ее сознании, и он был полон горечи. — Они хотят скрыть меня навсегда. Стереть имя. Ты — единственная, кто помнит. Помнишь настоящего».
 Лейла проснулась с сердцебиением, похожим на удары мотыги о землю. Следующий день она провела как в тумане. В музее была срочная работа: готовили к выставке новые артефакты из недавно найденной, нетронутой гробницы какого-то вельможи. Карим, возглавлявший расчистку, принес коробку с мелкими находками из «святая святых» — самой погребальной камеры. «Личные вещи, — сказал он устало. — Разбери, пожалуйста».
 Она механически сортировала скарабеев, обломки ушебти. И вдруг ее пальцы наткнулись на небольшой сверток в истлевшем льну. Развернув его, она замерла.
 В ее ладони лежала изящная фаянсовая подвеска в виде лотоса. Изумрудного цвета. Чертог безупречен. Но не это заставило ее кровь остановиться. Она помнила эту подвеску. Она видела ее во сне. Небмаатра подарил ей подобную, сказав, что вырезал ее сам, в редкие минуты покоя, думая о водяной лилии, что расцветает лишь для солнца.
Дрожащими руками она перевернула подвеску. На обратной стороне, почти невидимой для постороннего, тончайшей иглой было нацарапано несколько знаков. Иероглифов. Ее мозг, натренированный годами, сложил их в слово, а затем в фразу. Не царский картуш. Не имя. А короткое, личное послание: «Для того, кто придет из грядущего. Помни».
 Мир вокруг Лейлы закачался. Она подняла глаза и встретилась с взглядом Карима. Он наблюдал за ней не отрываясь. В его глазах не было удивления. Была лишь глубокая, старая печаль и… понимание.

«Ты нашел эту гробницу не случайно, — прошептала она, и слова повисли в тишине лаборатории. — Ты знал. Ты всегда знал».

 Карим медленно кивнул. Он подошел, взял подвеску, и его пальцы, привыкшие к земле и древностям, легли поверх ее пальцев.
«Я искал тебя очень долго, Лейла, — сказал он тихо, и в его голосе зазвучал отзвук бесконечного терпения, знакомый до мурашек. — Сквозь ярость расхитителей, прах веков, ложные имена на саркофагах. Я говорил с тобой снами, потому что это был единственный мост, который мог устоять. Но мосты должны вести в обе стороны».
 Она смотрела на него — на этого знакомого, обычного мужчину с усталыми глазами от солнца и песка. И ослепительной и пугающей улыбкой, и вдруг она увидела, не Карима. А того, кто смотрел сквозь него. Тот же взгляд. Та же печальная складка у губ, скрытая теперь улыбкой. Та же древняя душа, отраженная в новых, но таких знакомых глазах.
 Фараон не приходил к ней из прошлого. Он ждал ее здесь, в настоящем, проживая жизнь за жизнью, чтобы вновь найти ту, что могла услышать шепот камней. Он был и Небмаатра, и Карим. А ее сны были не бегством, а памятью. Памятью, которая медленно, как вода, точила камень времени, чтобы соединить берега.
 Лейла вздохнула. И впервые за много лет ее дыхание синхронизировалось не с призрачным ветром из пустыни снов, а с тихим, спокойным дыханием человека перед ней. Песок в ее часах, наконец, перестал сыпаться в бездну. Он лег прочной землей под ногами. Землей настоящего, которое оказалось куда прекраснее и загадочнее любой самой красивой мечты.