Божественная Комедия Данте Чистилище Песнь 6

Как после игр костяных кубов
Один сидит, судьбу свою ругая,
Среди немых и горестных трудов,
Удачу снова в мыслях постигая.
Другой же, кто сорвал огромный куш,
Идёт сквозь строй назойливого люда,
Среди живых и алчных, грешных душ,
Что ждут от денег маленького чуда.
Он руку жмёт, кивает головой,
От давки откупаясь звонким златом,
Чтоб лишь добраться до двери домой,
Не быть раздавленным своим же братом.
Так я стоял средь призрачных теней,
Что жаждали молитвы и спасенья,
Среди давно потерянных друзей,
Искавших в мире этом утешенья.
Там был убитый злобною рукой,
И тот, кто в водах Арно смерть изведал,
Они молили дать душе покой,
Чтоб я живым об их судьбе поведал.
Тянули руки, требуя помочь,
И Федериго, павший в битве честной,
Я обещал прогнать их муки прочь,
Служа им словом и строкой известной.
Здесь граф был Орс, и тот, кто пал безвинно,
Чей дух от плоти зависть отсекла,
Пьер де-ла-Бросс, чья участь так пустынна,
Пока Мария в небе не взошла.
Пусть Брабантинка запомнит в мире этом:
Чтоб в худшем стаде места не нашла,
Пока жива, пусть следует за светом!
Едва я с сонмом призраков простился,
Что жаждали молитв от нас, живых,
Чтоб путь к святыне им скорей открылся,
Я молвил: «Свет! В писаниях твоих
Ты утверждал, что глас мольбы бессилен
Пред волей Бога в высях неземных.
Но этот сонм надеждою обилен,
Они нас молят лишь о том одном.
Ужель их вера — прах, что так могилен?
Иль смысл сокрыт в глаголе неземном?»
И он ответил: «Истина прозрачна,
Надежда их не сгинет вечным сном.
Вершина правды не падет, хоть мрачно,
Коль жар любви ускорит мукам срок.
Судьба теней не станет столь невзрачна,
Коль кто-то здесь усвоит сей урок».
Там, в бездне темной, где надежды нет,
Где стон и плач не трогают Творца,
Молитва не спасёт от вечных бед,
Не исцелит разбитые сердца.
Но ты, мой друг, сомненья прогони,
Пока не встретишь ту, что свет несёт,
Она зажжёт священные огни,
Где истина с любовью расцветет.
О Беатриче речь моя звучит,
На пике горном, в блеске неземном,
Её краса твой дух воспламенит,
Наполнит душу радостным теплом.
— Учитель мой, ускорим же наш шаг!
Усталость спала, силы бьют ключом,
Уж тень горы легла в большой овраг,
Накрыв долину сумрачным плащом.
— Мы путь пройдём, насколько хватит сил,
Но будет он труднее, чем ты мнишь,
Пока закат лучи свои не скрыл,
Ты солнца ясный лик ещё узришь.
Но посмотри: там путник одинок,
На камне стылом, взором нас сверлит,
Быть может, он нам преподаст урок,
И лёгкую тропу вдруг отворит.
Спешили мы к нему тропой крутою,
О, как велик ломбардский гордый дух!
Он был покрыт священной тишиною,
И взор его ласкал и резал слух.
Он пропускал нас, слова не роняя,
Как царь зверей, возлёгший на покой.
Виргилий мой, колени преклоняя,
Спросил про путь нелёгкий и крутой.
Но тень молчала, требуя ответа:
«Кто вы такие? Чья в вас кровь течёт?»
Лишь «Мантуя» промолвил вождь поэта,
Как лёд растаял, кончился отсчёт.
«Я твой земляк! Сорделло!» — крик раздался,
В обьятьях братских тени их слились,
Но мир вокруг в пороке оставался,
И крики скорби к небу вознеслись.
Италия, печали ты обитель,
Не мать провинций, а разврата дом!
Где твой кормилец? Где же твой спаситель?
Ты гибнешь под бушующим дождём.
С каким теплом, с каким святым участьем
Тот дух великий земляка встречал!
А ты, страна, разорвана на части,
Твой каждый город в битве одичал.
Взгляни на берег, посмотри на горы:
Везде вражда, везде царит разор.
Соседи учиняют там раздоры,
И брат на брата смотрит, словно вор.
К чему тебе законов строгих своды,
Когда пустует трон и нет вождя?
Ты захлебнулась в хаосе свободы,
Спасенья в беззаконье не найдя.
Зачем, народ, ты вырвал повода,
Отвергнув власть, что вам дана лишь Богом?
Теперь твой конь несется в никуда,
И чаша бед предстала нам итогом.
Он стал строптив, не ощущая шпор,
Взбесился зверь, почуяв слабину.
Забыты честь и мирный разговор,
Бессмысленную ты призвал войну.
О, император, где же твоя сила?
Зачем ты бросил дикого коня?
Его гордыня разум погубила,
И он летит, копытами звеня.
С небесных сфер да снидет Божий суд
На кровь твою, на память поколений,
Пусть те, кто после нас сюда придут,
Увидят след твоих пренебрежений.
Ты бросил сад Империи цвести
Без должного ухода и защиты.
Теперь в ней лишь раздоры да кресты,
И славные деяния забыты.
Приди, взгляни, как плачет твой народ,
Как распри разрывают твои земли,
Как Рим, вдовой оставленный, зовёт:
«О, Цезарь мой! Зачем ты не приемлешь
Моих молитв?» Приди хотя бы ты
Краснеть за то, что стало с твоей славой.
Все города полны лишь суеты,
И каждый смерд мнит быть Марцелом бравым.
О, Боже наш, распятый за людей,
Куда Ты взор Свой отвратил от мира?
Иль в мудрости незыблемой Твоей
Готовишь нам спасение от пира
Тиранов и безумцев? Дай нам знак,
Что не оставил нас в юдоли скорбной,
Что не навек опустится во мрак
Земля, где честь и правда ныне мёртвы.
Иной народ хранит в душе покой,
Стрелу в колчане держит до предела,
Не тратит сил напрасною рукой,
Боясь, чтоб зря струна не зазвенела.
А твой народ — как буря, как гроза!
Слова летят, подобно туче стрел.
Других страшит та скорбная стезя,
А твой кричит: «Я б всё преодолел!»
Причин стране для гордости не счесть:
Богата ты, умна и величава.
Но правду горькую позволь мне произнесть,
Чтоб не померкла будущая слава.
Афины, Спарта — древности оплот,
Где мудрость чтили выше всех наград,
Не знали тех высот и тех забот,
Что ныне твой преследуют уклад.
Законы ты плетешь, как тонкий лен,
Но нить слаба, и рвется полотно.
Что в октябре придумал ты закон,
К зиме уже забыто и смешно.
Припомни всё: монеты и чины,
Обычаи менялись без конца.
Как часто лик прекрасной стороны
Терял черты спокойного лица.
Признай же, если разум не угас,
Что ты больна, и сон твой — тяжкий бред.
На мягком ложе, в этот трудный час,
Ты мечешься, ища покой от бед.