Капкан

Мне больно. Очень холодно и больно.
Плохой сегодня день. Ужасный.
И для чего я увязался за этим зайцем?
А заяц зайчихой оказался —
вот и уводила она меня
от своей норы, и я повёлся
и, как неопытный волчонок,
за столь стремительным
и лупоглазым пухленьким зверьком
поплёлся.
И ведь я знал — здесь, у опушки,
вчера охотники зачем-то объявлялись —
всё не к добру, теперь я вижу
и страшно ощущаю это на себе —
в капкан попался я,
и уж полдня грызу свою я лапу,
стараясь вызволить её из острых,
хищных металлических пластин.
Осталась косточка — какая мука,
рычу, грызу, скулю
и весь в крови уже я.
Что скажет мне теперь Люция —
моя любимая волчица,
супружница моя?
Наверно, волк о трёх ногах
теперь совсем не нужен будет ей.
А мы мечтали о весне,
когда мы создадим семью большую,
и я, матёрейший волчище,
смешных щенят
азам звериным их буду обучать.
Теперь пропало всё, не знаю,
может здесь, в чащобе этой,
мне придётся навеки и остаться —
а вон и прилетевший ворон,
чего-то ожидая, на ветке уже сидит,
своим дурнейшим и ужасным глазом
недобро на меня глядит.
Но нет — я не хочу добычей стать
пернатых злобных тварей —
я волк, я сильный, и хотя теперь
и буду изувеченной калекой,
но всё ж останусь
живым и молодым.
Из стаи, наверное, уйду
и буду я бродить по лесу,
как брошенный судьбой,
ненужный никому, волк-одиночка.
Да, боль невыносима, но всё —
я от капкана уже освободился
и уползаю облизывать все раны.
Но сил уж нет, и пелена
глаза мне застилает,
и судорога пронзает
тело сильное моё.
Я отползаю в тень могучей ели,
вспорхнувшего я ворона уже не вижу.
Я завалился на бок и затих,
а чёрный ворон уж подлетел,
всё ближе приближается ко мне,
уже беспомощному раненому зверю.
Он на земле уже,
зловещей тенью, и своей
подскакивающей омерзительной походкой
и всё наглее и увереннее подбирается ко мне.
Но вдруг на всю поляну
звуки карканья и шум сторонний раздаются,
меня они чуть разбудили,
заставили пошевелиться и очнуться.
Меня облизывают, и тёплое
и родное дыханье
я ощущаю,
и слёзы счастья льются
на мою изнемогающую морду —
моя Люция здесь, она искала,
бедная, меня везде —
и вот — нашла!
И рана уже не так и ноет,
и крОви уже нет,
и я встаю, трёхпалый зверь,
и, припадая и хромая,
уже вдвоём, бок о бок,
пробираемся мы
в свой волчиный угол
и завываем, но это вопли
уже не от отчаяния,
а просто разговор двух близких,
хоть и волков.
Но ведь сердца у всех живых существ,
хотя и разные совсем,
но одинаково страдающие
и понимающие
состраданье
и отвечающие благодарностью
за верность и
всепобеждающее благородство!