Лиза

О, дабы перо мое, привыкшее к чернилам уныния и копоти повседневности, смогло передать тот дивный свет, что озарил мое существование в сей памятный день, Великая Муза, о даруй свободу всему, чем жил я до встречи с ней, моему слову свободу даруй! Имя мне Даня, скромный переписчик бумаг в конторе мистера Грюббла, что ютится меж мрачных стен Сити, где солнце - редкий гость, а душа часто чахнет, как изуродованный вредителями фикус в погребе. Жизнь моя текла, подобно Темзе в час отлива: медленно, безрадостно и бесцельно, унося обломки больших надежд в безвестность.

Утро то началось, как и все прочие: скрип пера, шелест счетных книг, давящая тишина, нарушаемая лишь кашлем старого клерка Поттса и стуком сапог рассыльного по каменному полу. Великий Город дышал за окном своим привычным смрадом: смесью угольного дыма, конского навоза и человеческого пота. Я же чувствовал себя песчинкой в его необъятных жерновах, винтиком в огромной, бездушной машине, чье назначение мне было неведомо и чуждо, несмотря на робкое осознание непомерной связи её с развитием рабства в далёких странах, чьи названия мне не известны.
Но о, Провидение! О, Слепая Судьба, что любит играть нами, как детишки - деревянными солдатиками! Вечером, когда свинцовые тучи уже начали давить крыши, а газовые фонари, словно желтые глаза ночи, замигали на улицах, я брел по мостовой Чипсайда. Мысли мои были отлиты из того же сплава, что и не беса, но не были так же влажны и животворны, как моя мокрая одежда, зато было сердце пусто и дыряво, как кошелёк нищего, который все мастера мира, будто назло, отказались заштопать. Я мечтал лишь о миске похлебки да о жестком тюфяке в моей каморке под протекающей воняющей плесенью и мхом крышей.

И вот тут случилось нечто. Поворот возле лавки старьевщика Годжона - и внезапный порыв ветра, шальной, озорной, словно выпущенная ребёнком прямо в лоб в порыве игры поролоновая пуля, сорвал с нежной головы прохожей шляпку. Легкое, воздушное создание из синего шелка и искусственных васильков взмыло в воздух, подобно испуганной птице, и понеслось прямо ко мне, кружась в вихре уличной пыли. Инстинкт заставил руку мою, привыкшую лишь к перу да бумаге, взметнуться вверх. И я поймал дивного соловья покоя моего! Замер, держа в руках этот теплый, шелковистый предмет, ощущая чуждое биение в груди.

Вот он лучезарный час моего воскрешения, ибо я увидел её! Она обернулась. И весь мир - шумный, грязный, бесчувственный Лондон - замер, ослепленный. Солнцем среди туч, розой, расцветшей на камнях мостовой, явилась Она. Лицо ее, обрамленное темными, выбившимися из строгой прически локонами, сияло смущением и легким испугом. Щеки пылали румянцем, как спелые яблоки на осеннем рынке. Но глаза... О, эти глаза! Глубокие, как бездонные озера в тихом лесу, теплые, как первый луч солнца после долгой зимы, и такие живые, что казалось, в них отражаются все звезды небесные, невидимые сквозь лондонскую мглу.

- Благодарю вас, сэр! - прозвучал ее голос. Музыка! Чистейшая, серебристая нота, перекрывшая грохот экипажей и крики разносчиков. - Вы спасли мое бедное создание от путешествия в сточную канаву!

Я, Даня то бишь, человек неприлично косноязычный, чьи слова вязли в горле, как пережёванный крик, внезапно обрел непечатный, благозвучный голос. Я вручил убор, поклонился, чувствуя, как пламя охватывает мои плотные бородатые щеки, и пробормотал что-то о чести, о ветре и о красоте спасенного предмета, точно купленного у мастера немца Берхауза. Слова выходили робко, но искренне и панично, как молитва ребенка во здоровье заболевшей матери.

Она улыбнулась. Эта улыбка! Чиста, как снег зимой в забытых людьми горах, всеобъемлющая, как солнце, пробившееся сквозь саван туч и осветившее мрачный собор. Весь мрак моей жизни, все уныние, все ощущение ничтожества - всё растаяло в этом сиянии. Краснея до таких частей тела, которых у меня с роду и не было, я спросил ее имя. Лиза. Лиза Фэйрчайлд. Дочь учителя музыки с соседней улицы. Мы простояли там, на холодной мостовой, минуты две, а показалось, что за время нашего разговора на этой переходной части улицы сотни белокурых ангелочков успели появиться на свет, обрасти пышными белыми крылами и упорхнуть в вечнозелёный Элизиум, смеясь и насвистывая. Говорили о пустяках: о внезапности ветра, о назойливости лондонской погоды, о книге, которую она несла под мышкой(вообразите, «Домби и сын» великого Диккенса!). Но каждый ее взгляд, каждое слово, каждая улыбка вонзались в самое сердце мое, как стрелы в дрожащее тела Святого Севастьяна, но безболезненные, согревающие мерзлоту, выкованные не из свинца, а из чистого золота.

И когда мы наконец расстались, она кивнула мне еще раз той улыбкой, что могла бы воскресить мертвеца, и скрылась в вечерней мгле, а я остался и долго мысли мои следовали за безгрешной её лёгкой поступью. Мог ли быть день счастливее!
Мир вокруг преобразился в одночасье. Назойливые крики уличных торговцев стали веселыми песнями, смрадная копоть в воздухе - ароматом далеких цветущих садов Геспериды, а тусклый свет газовых фонарей - сиянием тысячи свечей на королевском балу. Сердце мое, этот старый, заржавевший насос, вдруг забилось с такой силой и стремительностью, что, казалось, готово было вырваться из груди и заплясать фламенко на грязном булыжнике.

Войдя в свою убогую каморку, я не зажег свеч, ибо отчётливо видел сквозь мрак. Лунный свет, редкий гость в этих краях, струился сквозь закопченное окно, рисуя на полу причудливых добрых змиев. Я сел на жесткую кровать, я запел, подрагивая ногами, как ребёнок на качели, распираем хохотом удовольствия победы в лотерею. Пел одический гимн во имя Вселенной и неисповедимой линии доброй, милой хозяйки-судьбы, что, оказывается, была способна дать мне беззаботное существование без требований баснословной ежемесячной платы. Лиза!

День сей, начавшийся в непролазной мутной безысходности заядлого алкоголика без копейки за душой для опохмеления, окончен сиянием таинственной ночи, затмившим все фонари Англии. И пусть завтра снова скрипит перо мое по бумаге, пусть снова давят стены конторы мистера Грюббла - ничто не сможет отнять у меня этого света, ведь проносится он, гарцуя и извиваясь миллиардами драгоценными камнями, по всем измерениям, всем мирам, внутрь самой природы естества! Я поймал на лету и вцепился не в лёгкую ткань, но в невесомое гигантское полотно, полное выразительных ярких красок. И в груди моей, где прежде ютился лишь холодок одиночества, теперь проросла и зацвела веточка исцеляющего эвкалипта. Огонь был дарован мне из райской кущи со всем милосердием, всей лаской, со всеми цветами переливчатой радуги, неугасимый огонь, и благоухают вереницы плодородных рощ под лёгкими руками великого садовода. Теперь я знаю его имя. Имя ему - Лиза.